Великие должны быть вместе

Зонтику было стыдно. И неловко. Его обуревали всевозможные неловкие чувства, заставляющие корить себя и утопать в досадном самоистязании. Стоило пунцовой краске сойти с точечного личика хотя бы на минуту, как кровь сразу же, со всей стремительностью, приливала к щекам и парень закрывался ладошками, желая хоть как-то отгородиться от позорной реальности. Ну как всегда он! Стоило буре утихнуть и пуле злопамятности пролететь мимо, как он снова все испортил и опять навлек на себя беду в виде разгневанного Вару. Вот теперь ему точно с рук ничего не сойдёт. Это же надо было так умудриться извернуться, чтобы сбить с него очки. Ну зачем, зачем он потянулся к этой тумбочке?! Извечный закон подлости, преследующий бедного трефового валета всю его жизнь, неудача крадётся за ним попятам, так и ждёт, как бы сунуть ему палки в колеса. Боже, Вару никогда ему этого не простит! Он дорожит этими очками больше всего на свете, он никогда не показывался никому без них и Зонтик даже представить не мог, какими бы могли быть его глаза. Но теперь он знает. Шестой полностью закутался в теплое одеяло, снаружи осталось только лицо. От всех неприятных чувств в глазах собирались слезы, парню то и дело приходилось их смаргивать, чтобы опять не расплакаться, хоть и очень хочется, однако в минуты, когда память четко обрисовывала тот взгляд, с каким Зонтик ненароком столкнулся, внутри все замирало, кровь и слезы отливали прочь, все сознание было направлено лишь на то, чтобы в точности вспомнить увиденное. Он видел глаза Вару. Да, он в самом деле видел пикового без очков, видел его таким, каким он был на самом деле и… он был очень красивый. Его глаза были подобны двум болотам, они затягивали собою куда-то далеко-далеко, куда простым людям нельзя, и открывали то, что хранит в себе эта сложная и непонятная душа зелёного клона. В этом взгляде Зонтик увидел так много, что начинал думать, будто ему все это показалось, и он сам все выдумал, но что-то внутри подсказывало, что все верно. Водянисто-зелёные, но при этом явно ядовитые, с темным ободком по контуру и чисто-жёлтым зелёным подсолнухом в середине, вокруг суженного зрачка — было это бесподобно. Эти глаза выглядели так выразительно, так непривычно на лице Вару, что грань между тем, что это выглядит неправильно, и что это выглядит потрясающе, становилось тонкой и едва различимой, но трефовый всем нутром чувствовал, что это было прекрасно. Сначала этот взгляд был застывшим, не выражающим ничего, словно давал Зонтику фору, чтобы он как следует рассмотрел зримую оболочку, преграду, что защищала душу от чужих взоров, словно тайну, окутанную дымкой запутывающего тумана, в котором было легко спрятаться. Но стеклянное недвижимое выражение разбилось и тогда темные ресницы взмахнули несколько раз, дабы укрыть обнаженную природу Вару. Его глаза не были полны зла или убийственной порочности, нет. В них были видны целостность, наполненность, неистовый огонек жизни, такой яркий, притягивающий к себе, как мотылька влечет свет. Вот! Свет, это и предстало перед Зонтиком в полном своем воплощении. Не было тьмы, которая, как раньше представлялось, окутывает все нутро пикового валета, поглащает его, он будто не был наполнен ею полностью, до того мига, пока он не понял, что случилось и все не встало на свои места. Прекрасные, напоминающие своим цветом кошачьи или рептилоидные, будто полупрозрачные глаза потемнели настолько, что показались черными, и теперь в них плескалась желчь и злоба, адский огонек сменил собою огонек света, и Вару превратился ровно в то, чем представлялся до этого момента, может быть, даже намного хуже, потому что даже его внешность изменилась от такого обжигающего остервенелого взгляда. Без очков он казался совсем другим человеком, светлые зелёные глаза смягчали все четкие линии его точеного лица, выдающие с первого же взгляда его натурой подлой и ядовитой, наоборот, эти глаза выражали нечто тайное, потаенное, то, что и скрывают эти зелёные матовые линзы. Наверное, поэтому он так и разозлился, потому что открылось то, что он так тщательно прятал. А когда глаза потемнели, он снова стал привычным Вару, его лицо ожесточилось и изменилось настолько сильно, что казалось, будто он надел слетевшую с него маску. Впрочем, наверное, в каком-то смысле так оно и было. Но, несмотря на такой короткий миг, отведенный для того, чтобы увидеть тайное, Зонтик запомнил это надолго, возможно, на всю жизнь. И теперь, где-то глубоко-глубоко в душе, ему казалось, что есть в зелёном пиковом валете нечто такое, что не позволяет тьме, злобе и всему плохому снедать его полностью, у него есть оплот его светлой стороны, это точно, маленький, но он есть, и это давало надежду. Превратившись в кокон и уткнувшись лицом в подушку, Зонтик отрезал себя от этой комнаты, этой зелёной страны, этого мира под куполом. Сейчас он был в своем собственном маленьком мирке, который создавался не путем использования энергии генератора, а созидался сам собой, разрастался и становился тем, что он есть сейчас, параллельно жизни трефового. В нем было темно и тепло, уютно и ключи есть только у Зонтика и он один тут, здесь действительно он царь и бог. В этом своем мирке он мог свернуться в клубочек и укатиться в самый-самый даленкий и неприметный уголок, где его никто не тронет и он удачно скроется от всех внешних невзгод. Ах, как хотелось бы ему и в реалии найти покой — единственное, что ему нужно для полного умиротворения и счастья. Но времена нынче не те, чтобы даже просто допускать мысль о спокойствии, сейчас кошмар засасывал бедняжку в свой круговорот ужасов, желая как следует его помучить, а потом утопить, оставить разбитым на дороге дальнейшей, ещё более тяжёлой жизни. Но пока он тут, временно ему ничего не грозит и у него есть возможность пожить сколько-то спокойно, подготовиться к очередному удару судьбы, чтобы выдержать и с достоинством принять его. Хотя, кого он обманывает? Это происходит с ним из раза в раз, лишь однажды ему удалось выйти победителем из жизненного испытания, когда он поднял бунт в тюрьме и отыскал генератор. Однако судьба жестоко присекает подобного рода своеволие и дерзость, наказывая за это в семикратном объеме, просто выбивая землю из-под ног и отбирая все самое ценное и дорогое, что создавалось с трудом и любовью, буквально вся его жизнь должна была быть выстроена на этом, но все изменилось и теперь у трефового нет ничего, что могло бы его удерживать от того, чтобы уйти в какой-нибудь монастырь в чьем-нибудь другом государстве, или выпрыгнуть из окна. А на месте его держали его старые приятели, с которыми он знался с времён создания — страх и неуверенность, не дающие сделать шага ни на какую дорожку на распутье жизни с очередным указателем в разные стороны. Ах, будь он не такой малодушной размазней, все бы сложилось иначе, намного лучше и счастливей. Наверное, только храбрые люди и получают награды от жизни и все ее блага, а такие как он — лишь пинки и удары, потому что по меркам любого мира, будь то Карточный или реальный, они не достойны счастья, только страданий, чтобы закалить дух, который все никак не закаляется, подобно тому, как если бы надувать проткнутый мячик. Так они и доживают до старости, обложенные проблемами и муками, ну или годам к сорока просто застреливаются у себя в ванной. К инциденту с очками добавились вот эти мрачные мысли и теперь несчастный Зонтик не смог сдержать слёз и тихо заскулил в подушку. Вот так он и поведет всю оставшуюся жизнь — ничему не научившейся тряпкой, способной лишь причитать и плакать, а слезами ничего не исправить. Иногда просто хочется плакать, чтобы кто-то услышал и помог, исправил все, но в то же время плачешь тихо, потому что спасения ждать все равно неоткуда. А если он помолится? Но кому?.. В Карточном Мире бога точно нет, Создатель не услышит и все равно не сможет ничего сделать, и раньше все молились только ему, самому Зонтику. Не оставалось никого, на кого можно было бы положиться, на чьи плечи можно было бы переложить немного тяжести, есть только он, и он бесполезен. Вот бы случилось в его жизни нечто такое, что изменило бы все полностью. Чтобы открыло в трефовом второе дыхание, чтобы дало ему силы справиться со всем и дало абсолютную уверенность и гарантию, что все будет хорошо. Это могло быть какое-нибудь удачно сложившееся обстоятельство, которое он изо всех сил постарался бы не упустить и использовать себе на благо, ещё один «экзамен» жизни, который он смог бы пройти на отлично и доказать, что достоин второго шанса, что он заслуживает счастья. Наверное, это даже мог бы быть человек, который просто будет рядом. Зонтик не просил, чтобы в дверь вломился доблестный принц в сияющих доспехах на белом коне и разрулил все проблемы, было бы славно, если бы кто-то всего-лишь поддержал его. Но взяться такому человеку было неоткуда, оставалось лишь уповать на тот самый счастливый случай, который выпадает так же редко как и шанс с первого же раза вытянуть иголку из стога сена, больше похоже на колесо фортуны, крутящееся над игроком в казино. Да, здесь остаётся только молиться и надеяться, большего не дано.

***

Камин все так же потрескивал, а Вару ползал на четвереньках. Из груди вырвался болезненный стон, когда он изогнул спину, вылезая из-под дивана. Ему — как он любил говорить — всего двадцать с хвостиком, однако в такие моменты он ощущал себя дряхлым стариком, нуждающимся в том, чтобы погреть косточки на солнышке, больше для счастья не нужно. Но невольно в его голове всплывал образ серого трефового короля, прочно закрепивший за собой ассоциацию с дедом. Кто-кто, а Курилка был ближе всех к старости, как внешне, так и умственно, ибо его скучный склад ума подействовал на голову, и его волосы были седыми в любом возрасте, и не ясно, то ли серое вещество через чур большое и когда вытекает, впитывается в волосы, то ли это действительно такая ирония жизни. От мысли, что из клонов первым умрет не Вару, он немного ободрился и на его лице даже появилось некое подобие полуулыбки. Инцидент с зелёными очками все никак не шел из головы, и это гложило его, не давало расслабиться и заставляло раз за разом зависать на какое-то неопределенное время, глядя в одну точку и думая. Мысли вновь не хотели ему даваться, и поэтому сменяли друг друга так же бысто, как кадры на пленке фильма. И они то складывались в единый сюжет, то в совершенную бессмыслицу. Было странно следить за собственным ходом размышлений, словно наблюдаешь со стороны за тем, что происходит в голове у твоего отражения в зеркале. Пожалуй, самым необъяснимым в этой ситуации было… Его спокойствие. Вару не чувствовал ни злобы, ни раздражения, не было и желания разводить суету, кричать или укорять трефового в его неосторожности и неуклюжести, никаких подобных помыслов у него не было. Он что-то крикнул этому несчастному когда уходил, но уже точно не помнил, что именно. Кажется, это было какое-то не очень грубое обзывательство, типо тряпки или нюни, но не из этого разряда. У слов есть подлая способность резко забываться, вертеться на языке, но не всегда быть в голове. Вот он что-то сказал, но уже не может вспомнить какое слово применил, пытается, но не может. Данте наверняка сказал бы что-то вроде «слово не воробей — вылетит не поймаешь» но, наверное, здесь это не очень верное применение. Впрочем, не важно, ведь за словами не последовало разведения бури в стакане, значит, сегодня можно обойтись без слёз и ветания флюидов меланхолии в воздухе. Если честно, это уже начало надоедать. Ревение шестого клона теперь не особо забавило, даже раздражало, что любая мелочь способна задеть эту неженку, чуть что и сразу в слезы. Нельзя быть таким чувствительным, это просто опасно для жизни! Это как эффект бабочки — стоит обронить самую безобидную шутку и он запомнит ее на всю жизнь, которой будет подпитывать новый комплекс, что создала эта самая несчастная шутка. И вообще, Вару, вроде как, собирался втираться в доверие и заводить с трефовым «дружбу», но сама судьба роет между ними пропасть все глубже и глубже, не позволяя им сблизиться ни на йоту. Что игра в шахматы, что сейчас — только-только начало что-то выходить, как в какой-то неопределенный момент все идет коту под хвост. Ладно. Думать о пакостях судьбы не хотелось, лучше он спишет это на кое-чей противный характер. Парень фыркнул, решая больше не думать о Зонте. Слишком много голубизны в его жизни. «Оу. Какая ужасная шутка!» — подумал про себя Великий Вождь, удивляясь выходкам своих же мыслей. Неужели этот саркастичный юмор так глубоко въелся в его сущность, что даже собственное сознание позволяет себе так шутить над хозяином? Немного посидев на ковре, облокотившись на диван, зелёный лениво перевел взгляд на мерцающий огонь в камине. Однажды Ромео сказал, что заниматься любовью у камина — одна из прекраснейших услад в телесной любви. Из его уст это звучало не красиво, а просто скабрезно, потому что он мерзкий. Скажи это кто другой, — да хотя бы тот же Данте — это прозвучало бы в сто раз лучше, даже со смыслом, но когда об этом заявляет распутный балбес типа розового, то это звучит в самом деле пошло, и пошло не по-смешному, а на грани с тупостью. Сама перспектива грешить у огня не улыбалась Вару, ибо ничего романтичного он в этом не видел. Если так подумать, романтика вообще была ему чужда. Некоторые считают ее чем-то таким высокопарным, духовным, даже приравнивают к искусству, но пиковый валет не из их числа. Это все для смазливых идиотов, которые отдаются животным порывам размножения и сношения, прикрываясь какими-то там чувствами и идеями, что возвышают человека. Брехня. Если это так важно и необходимо, то почему он, Вару, этого не чувствовал? Правильно, потому что он достаточно умный, чтобы не поддаваться общему течению самозабвенных стереотипов и слепых нравов. Он из тех, кто их и создаёт, дабы управлять тем самым глупым стадом. Умные люди редко участвуют в росте демографии. Забавно, он говорит как девственник, оправдывающийся своими так называемыми принципами, но он всегда предельно ясно понимал, что есть такое похоть и глупые потребности тела, мог отличать их и не предаваться всему тому ванильному дерьму, что принято называть любовью. Любовь. Все только о ней и говорят, будто это есть чуть ли не панацея для всего сущего и живого. Но почему же тогда она приносит так много плохого, если является прекрасной? Из противоречий рождается истина, а если возникают противоречия, значит, истина была утеряна или неизвестна. Можно ли в таком случае полагать, что само понятие любви неверно или искажено глупцами до предельной неверности и неузнаваемости? Вполне. В камине все также потрескивало, а ноги затекли, находясь уже долгое время в одном положении, в них словно впились тысячи маленьких иголочек. Размышления о бессмысленном и несуществующем прервало то, что парень вспомнил, зачем он таки лез под диван. А вторжение в мир пыли и паутины, земли паука-императора, было обусловлено желанием Вару послушать музыку. В Карточном Мире есть музыка, ничем не хуже музыки в Мире Реальном, хоть ее и не было в таком количестве, как там, однако у каждой страны находились свои горластые певцы, чьи голоса околдовывали и открывали все новые и новые жанры для жителей мира под куполом. Да, у пятого в стране гимн Варуленда далеко не единственная песня. Но для развития патриотизма в гражданах, на каждой пластинке он числился последней композицией. И сейчас у Вару в руках несколько пластинок, он тасует их подобно картам, предаваясь сомнениям, какую-бы из них послушать, а какую оставить на следующий раз. Проигрыватель, как и пластинки, уже давно пылится без дела, а пиковый уже и не помнит, когда в последний раз слышал мелодичные сочетания нот, поэтому сейчас самое то. Но слушать музыку, заперевшись у себя в кабинете и сычуя он не собирался. В его планах было пойти в комнату к своему протеже и дать ему проникнуться прекрасным творчеством, родившемся в Варуленде. А то он наверняка там сидит и загоняется, как обычно он любит, а плотная дымка хандры в атмосфере уже так сдавливала дыхание, что хотелось выть. Надо его развеселить, гляди, и бдительность потеряет, а это зелёному как раз на руку. Идеальный план, со всеми плюсами для него любимого. Вспомнив про Зонта, Вару свёл брови сильнее обычного, так что они высоко изогнулись в две идеальные темные дуги. Этот парень, чей профиль так бесстыдно рассматривал пятый, этот клон, который умудрился сбить очки с носа Вождя-Короля. Он сам до смерти перепугался, также судорожно принялся извиняться. На тот короткий миг, когда пиковый ещё не понял, что произошло, он увидел в этих голубых омутах нечто напоминающее поволоку завороженного восхищения. Его и без того большие глаза широко распахнулись, и темные ресницы впрямь почти достали до изящных бровей. Теперь он видел настоящий цвет радужки шестого, не затонированный зелёными красками. Такой голубой-голубой, как самые чистые небеса, как самые тихие озера. Это было и впрямь красиво, отрицать было бы глупо. Но все омрачняло осознание, что Зонт видел его собственные глаза, он видел Вару без очков, а этого ранее удостоился один лишь Пик. Хотелось надеяться, что он плохо их разглядел и вообще ничего не сообразил, но полный восторга взгляд сам за себя говорил: он запомнит глаза зелёного на всю жизнь. Он всегда чувствовал себя некомфортно без очков, даже слишком, это могло бы сойти за какую-нибудь зависимость или комплекс, так что теперь, когда масштаб происходящего полностью уразумелся, стало даже не по себе от того, что нюня все видел. В голову пришла кратковременная идея воспользоваться нейрализатором, но парень тут же принялся мысленно распекать себя за нее. Оно того не стоит, даже в отношении нюни. Даже при аккуратном использовании. Но, наверное, ладно. Рано или поздно кто-нибудь все равно бы увидел его глаза, да? Это было неизбежно, ведь укрытие простыми матовыми очками такое ненадёжное… Он просто забудет об этом и попытается делать вид, что ничего не было. Ему не хотелось мусолить всю эту тему в голове, поэтому он отшвырнул ее куда-то далеко, на первое место выдвигая то, как бы за один подход перетащить проигрыватель и пластинки в соседнюю комнату. И так, он уложил стопку пластинок на крышку проигрывателя, подхватил все это и понес прочь из комнаты. Парень ловко открыл дверь ногой и ею же захлопнул. В какой-то момент все чуть не полетело из рук, однако Вару лишь пошатнулся, не позволяя ни одной коробочке с пластинкой слететь на пол. Он прошел чуть дальше по коридору и остановился перед собственной закрытой комнатой. На самом деле это до сих пор было немного странно. В смысле, что когда заходишь в собственные королевские покои, а там вместо всеобъемлющей тишины и гостеприимного одиночества сидит тот, кого ты, вроде как, знаешь всю свою жизнь, но понимаешь, что здесь его быть не должно. Это могло бы даже восприниматься как какая-то другая реальность, как сбой в матрице и казалось, будто Вару видит то, чего не должен видеть, что все не так, как есть на самом деле. Иронично, не правда ли? И каждый раз, когда он подходит к этой массивной двери, такой зелёной и изысканной, с изящной блестящей ручкой, внутри что-то заходилось и он представлял, что это все не по-настоящему, что сейчас он откроет дверь, а там никого и нет. Как если очередной раз открываешь шкаф, в надежде увидеть новую вещь, но ее там быть не может. Сердце вновь затаилось в трепетном и беззвучном ожидании, когда валет откроет дверь и в комнате никого не будет, что все это окажется неправдой. Но нет, он зашёл в комнату, закрыл за собой дверь, как всегда, а Зонт все также сидит у себя на софе. Зонтик поднял глаза сначала на Вару, а потом перевел взглял на пластинки и проигрыватель, что тот держал. Оба парня перекинулись взглядами, один из которых выражал настороженное любопытство, а во втором плескалась искра задора, какая обычно зажигалась в этих зелёных болотах перед началом веселья. — В-вару… Извини меня, пожалуйста, я правда не хотел, я такой неуклюжий, — Зонтик стыдливо опустил взгляд, лишь на мгновения поднимая глаза на сожителя, походя при этом на провинившегося щенка. В общем то, примерно так он себя и чувствовал. Ах, да он был готов сколько угодно извиняться, лишь бы Вару его простил и не держал зла! Вару фыркнул и когда поставил на тумбочку проигрыватель, резко развернулся к трефовому через плечо. Он изогнул бровь и гаденько улыбнулся. — Даже не знаю, как тебе такое простить. В наших кругах за такое сразу казнят. Повисла кратковременная тишина, Зонтик даже перестал дышать на эти секунды. У него завязался ком в горле и глаза сами собой расширились так, будто хотели четко показать весь спектр эмоций, который сейчас испытал шестой. Ужас, смятение, страх, шок. Вару же мастерски сдерживал смех, наблюдая за тем, как скандализованный треф пытается что-то сказать, но слова не лезут из горла и он просто шевелит дрожащими губами. — Да, у меня тут одна чушка в королевстве сняла очки и теперь для неё готовят эшафот, — вроде как правда, а вроде как высказывание обыкновенных фантазий о том, что бы он сделал с той паскудой Ару. — Да-да. Но ты не бойся, тебя я трогать не собираюсь. Быть может, только посидишь два денечка в темнице под стражей и все. Слышишь шаги? Это по твою душу идут. Перед глазами зареяли моменты пребывания в Зонтопийской тюрьме, так ярко и осязаемо, что рана на лбу и синяк на бедре как-будто вновь появились на своих местах и начали саднить. Он что, не шутит и говорит на полном серьёзе?! Да это же Вару, конечно он не шутит, он захочет поквитаться за очки и за ту грубость. И шаги в этот момент действительно послышались. И Зонтик действительно расплакался бы, но Вару не сдержался и громко прыснул. Волна горестного завывания растаяла где-то в глотке. Это хихиканье Вару трефовый давно выучил наизусть, эту интонацию и выражение лица при этом — шалость удалась и пиковый доволен собою, глупый и наивный шестой клон снова повелся на такую незамысловатую шутку, что это было бы уже даже не смешно, если бы не осознание, каким дурачком надо быть, чтобы каждый раз вестись. Зонтик знал, что смеяться над ущербными плохо, но Вару был непреклонен в своем мнении на этот счёт. Он ничего не сказал и просто продолжал сардонически улыбаться, пока перебирал пластинки и вглядывался в них, совершая выбор. Зонтик обиженно прикусил язык, он отвел в сторону свои голубые глаза, часто моргая, дабы слезы удвоенного стыда не выступили на них. Прижав к себе одеяло, парню вновь захотелось уйти в себя, в свой маленький темный мирок одинокого короля, но он не мог, ибо Вару был здесь, он был рядом, а его глаза все также блестят пронизывающей насмешкой. Он же, пятый, на половину минутки придался самодовольным мыслям, ведь его любимая жертва вновь задета, потому что ничему не учится, однако половина минутки истекла и забава прошла. Странно об этом думать, но все это отдаленно напоминало зависимость — тебе вроде как надо, но с каждым разом эффект все быстротечнее и наслаждения все меньше и меньше. Если так дело дальше пойдет, то скоро Вару начнет просто затравливать бедняжку, чисто из злобы, уже даже не ради смеха. Но он готовит просто грандиозную шутку на период дождей, поэтому сейчас стоит втереться в доверие ради откровенного смеха в будущем. Зелёный, заметив, что его сожитель сник, решил подбодрить его. Он запрыгнул на софу рядом с трефом, а тот попятился в сторону, вжимаясь в уголок между подлокотником и спинкой. — Ты тут прокисаешь и я подумал, что было бы неплохо развлечь тебя. Я нашел несколько пластинок с музыкой, сейчас заценишь творчество Великого Варуленда. Выбирай. Парень веером протянул голубому пластинки, а тот недоверчиво на них уставился. Закрались подозрения, что это очередная шутка, что на пластинках не музыка, а что-нибудь другое, пугающее или неприличное. Но Вару был так напорист, находился так неожиданно близко, что это обескуражило паренька и он не глядя выбрал пластинку в самой светлой зелёной коробочке. Вару безмолвно подскочил и подбежал к проигрывателю с выбранной шестым пластинкой. Где-то в глубине души он сам надеялся, что трефовый выберет эту самую пластинку. Не то что бы она была у него любимой, но сегодня настроение у него подходящее для песен, что на ней записаны. Пара простых действий и пластинка уже крутится под иглой. Начало первой песни не заставило себя долго ждать. Парень в несколько шагов вновь оказался возле софы и плюхнулся на нее, тут же вальяжно распологаясь рядом с Зонтом. — Ну рассказывай. — А? Что рас-сказывать?.. — Что-нибудь, что угодно. Давай, представь, что это мальчишник и ты единственный, кто пришел. Знаешь, чем обычно занимаются на мальчишниках? Зонтик пожал плечами. Сама идея такого мероприятия как мальчишник прочно закрепила у него за собой ассоциацию чего-то непотребного и шумного, а иногда незаконного, а он, трефовый, всегда был хорошим мальчиком, и посему подобного рода времяпрепровождение ему не нравилось и он напрягся, напрягся вдвойне, потому что это сказал никто иной, как Вару, всем известный король всего вышеперечисленного. Предаваться с ним праздности занятие отнюдь не безопасное, но делать нечего, потому что во второй раз нахамить и убежать в ванную не получится. Придется перетерпеть этот вечер. Парень не заметил, как напряг плечи и как взгляд его глаз стал тяжёлым и серьезным, и тень сомнения, подобно туче, скользила по двум небесам. Зато это подметил Вару, как всегда внимательный к деталям. — Знаешь, мы с тобой знакомы всю жизнь, но иногда мне кажется, что я тебя совсем не знаю. Понимаешь, о чем я? Расскажи мне о себе, — напрямик спросил зелёный, вращая ногой по часовой стрелке, в такт музыке. — Ээм… Да я, к-как-то, ничем не занимаюсь… — едва слышно промямлил Зонтик, начиная стесняться отсутствия интересов. И опять накатило ощущение неполноценности и собственной серости, неинтересности. Это уже не в новизну. — Ну нет, ты должен чем-то увлекаться! Люди не могут существовать без интересов. Это же типа… Ну типа как стержень внутренний. Я вот шахматы люблю, шутки всякие, ещё рисую немного. Кстати, ты видел, как я рисую? — Н-нет, не видел… — Я покажу! Опять Вару вскочил и метнулся к тумбе в поисках бумажки и какого-нибудь карандаша или ручки. Черт, эта размазня настолько унылая, что даже ничем не интересуется, настолько серая масса, что его оттенки серее, чем у Курилки. Вернувшись, он сел к Зонтику вплотную и начал быстро что-то чирикать на скомканном клочке бумажки. Грифель быстро пархал по белоснежным изгибам, вырисовывая черты понятные только Вару, но чем больше их становилось, тем больше усилий требовалось пиковому, чтобы откровенно не заржать, и меньше Зонтику, чтобы понять, чье лицо теперь перед ним. А то было лицо второго клона, изображённое в карикатурной стилистике. Оно было искажено гримасой возмущения и отвращения, а по-нелепому нарисованные очки забавно дополняли образ. — Я — Куромаку. Я такой душнила и задрот, что что буду нудить тебе даже когда ты умрёшь, — очень монотонно произнес Вару. Зонтика же нисколько не посмешила эта шутка в адрес его короля. Ему не нравилось, когда пиковый жестоко высмеивал чужие недостатки, при этом являясь чуть ли не чистейшим воплощением порочной стороны Создателя. Он это знает, и это его не останавливает, вот что здесь самое обидное и досадное, с этим ничего нельзя было поделать. Внутри закрался страх, что сейчас пятый, остро заточенным карандашом, выводит черты его лица, но нет. На бумаге, справа от первого рисунка, проявилась узнаваемая фуражка и темные очки, которые Зонтик когда-то собственноручно создал при помощи ныне утерянного генератора. Основательно закрепил догадки безумный оскал, он вроде как должен был быть таким же карикатурным и неправдоподобным, но вышло слишком похоже на реальный. — Ты же знаешь, как у нашего солнышка решаются вопросы в стране? Электрошокерами! Он тебе об этом рассказывал? — Немного… — честно признался трефовый. Ему не хотелось упрекать друга, но метод, о котором он косвенно упоминал на нескольких собраниях, был диким. Это и впрямь слишком жестоко — бить током всех без разбору, если они не улыбаются. — Но он же пытается как лучше… — Пытается, но признай: такому безмозглому идиоту нельзя доверять управление страной. Он дебил, а у него в руках власть — это как дать обезьянке гранату. — Но он же не обезьянка… Я в-верю, что он образумится и обязательно все исправит! Просто ему сейчас т-тяжело. — Не все во что мы верим — правда, и не все сбывается, на что надеемся. Фелиция обречена терпеть страдания ровно до того момента, пока этот придурок не уйдет на покой. Он все ещё считает себя истовым амбассадором добра и всего хорошего, но только посмотри, что он вытворяет! Гниль, все время скрывавшаяся под личиной добра, полилась через край, и теперь все его хорошие качества стали мусором. Он такой глупый, как слепой котёнок. Он не видит, что его бредовые идеи гуманизма перешли в самое настоящее ультрнасилие, а сам стал лицемерным куском дерьма, и грани между плохим и хорошим не видит. Хотя… Не мне же его судить, верно? Я ведь плохой, а он такой славный и нравственный мальчик. Зонтик хотел было что-то ответить, дабы защитить честь лучшего друга, но язык не поворачивался погрешить против правды, которую предельно четко и ясно обличил Вару, пускай и в несколько грубой форме. Да, Феликс действительно стал худшей версией себя, но случилось это неосознанно, подкралось к нему незаметно, прямо как хищный зверь, чьи порочные когти заточили червового в плен. Цель жизни Феликса — творить добро и делать всех счастливыми. И, пожалуй, это самое тяжелейшее ярмо, которое может нести на себе человек. Быть добрым всегда сложнее, чем быть плохим, потому что плесени ничего не стоит покрыть собою все, гораздо труднее избавиться от нее. Нам часто кажется, что добро и зло находятся на двух сторонах баррикады, между ними проложена четкая разделяющая черта, но это не так. Грань невероятно тонка, она изгибается в оба направления, все мы ходим по лезвию, вопрос лишь в том, в какую сторону лучше наклониться. Но равновесие толкает нас в обратную сторону, словно мощный вихрь дует на акробата, идущего по канату, и главное — удержаться. И Феликс не удержался. Он видит только поверхностную картину мира, для него важно не то, как есть на самом деле, а как это выглядит. В погоне за философией счастья большинства он идёт неправильными путями, добиваясь ложного эффекта, прибегая ко злу. Можно ли тогда сказать, что четвертый идёт по головам ради достижения своей цели? Феликс ещё двухгодовой давности сказал бы, что это так, и был бы прав, но Феликс нынешний уже другого мнения, однако в глубине души он понимает, что врёт всем, в том числе и себе. Вару искосо поглядывал на шестого, который о чем-то задумался. Сам же пиковый старался сделать черты лица седьмого клона как можно более забавными и выразительными. Было весело наблюдать за тем, как высшая добродетель увядает и скатывается вниз, превращаясь в нечто уродливое и порочное, достойное одних лишь насмешек за слабость. Червы всегда считались мастью, представляющей собой все хорошее, наполненной различными добродетелями, что строились на канонах правильности и твердого понимая, что хорошо, а что плохо. Но трудно держать такую марку, когда вы изначально с говницом. Уверенность как пелена закрывает глаза, и когда червы совершают какой-то неправильный поступок, то продолжают наивно полагать, что они хорошие. Поэтому даже теперь, когда они скатились и увязли в своих пороках, когда откровенно перестали соответствовать «стандартам» всяких там высокопарных шаблонов, когда стали отвратными, они все ещё думают, что хорошие. Но от всей их чистоты, правильности, духовности, принципов, остались одни лишь слова и их напускной видок преданных слуг добра. Поехавший, не способный приблизиться к философии счастья большинства из-за идиотизма и нетерпеливости, поэтому действующий методами, «позаимствованными» у «стороны зла», и обыкновенный блудник, возводящий так называемую любовь в настоящий культ смысла жизни, на деле будучи озабоченным бабником с неиссякаемым либидо. Словом, теперь там, где червовые — там нет места для добра и настоящей любви. А раз уж даже они не вынесли свою ношу, стоит ли верить в то, что такие вещи как добро и любовь существуют, а не являются всего лишь преувеличенными мирскими потребностями в удобстве и удовольствии, как и все в этой жизни? Есть ли шанс найти чистое проявление этих вещей, которое никогда не превратится в то, во что превратилось у короля и валета червей? Вару не верил ни во что из этого. Он изначально был рожден для стороны зла и был доволен своей стезей, потому что риск вечного позора после таких долгих уверений в своей хорошести, ему не грозил. Если ты не в силах проповедовать и следовать чему-то, то и не ввязывайся, потому что каноны чего-либо не терпят собственных интерпретаций и подточки под себя любимого, они равны для всех, а если не можешь их соблюдать — извиняй. — А ты знал, что во дворце у нашего биполярного друга есть стена, на которой висят знамёна всех государств, и только один Варулэнд изображен на туалетной бумаге? Зонтик расширил глаза и невольно улыбнулся такому факту. — Н-нет, не знал. А ты уверен, что это правда? — Да, мне об этом как-то Ромео сболтнул. Кстати, никогда не доверяй секретов этому сплетнику, о них тут же будет знать вся Фелиция с Феликсом во главе. — Я не думаю, что он расскажет. — Расскажет-расскажет! Он ведь ума недалёкого, сам понимаешь, даже не заметит, как растреплет все твои тайны. На самом деле, самые лучшие хранители секретиков это мы, пиковые. Да, не смотри так на меня. Я серьёзно. Вот назови хоть один раз, когда я или Пик кому-то что-то рассказывали или сплетничали? Таких случаев нет! А как думаешь, почему? — Потому что вам никто не доверяет? — осторожно предположил Зонтик с побуждением невинной шутки, но тут же виновато опустил глаза, повстречав укоризненный и немного возмущенный взгляд пикового. — Э-э… Ну, может, это только отчасти правда. Нет. Просто мы, пиковые, умней! Знания дают опреденную власть, а знания о человеке дают власть над ним. Если я расскажу чей-то секрет кому-то, а потом ещё кому-то, или вообще всем, то этот секрет утрачивает свою ценность, понимаешь? Его уже и секретом нельзя назвать, так, общеизвестная информация. И тогда ты буквально теряешь власть и возможности, которые у тебя в руках, а это глупо. Секреты можно использовать против самого же человека, можно им манипулировать и шантажировать его. И самый большой плюс — это то, что после того, как ты начнёшь им помыкать, он больше никому не осмелится рассказать этот секрет, чтобы не удвоить себе проблем. Тут все только для себя любимого. Сечешь, о чем я? Шестой не всекал, зачем пятый ему это говорит, поэтому насторожился, но суть, всё-таки, он улавливал. — Не, бывают, конечно, придурошные, которые сразу бегут раскрывать всем свой секрет, чтобы избавиться от всего этого, поэтому главное — это мера. Нельзя дергать за ниточки слишком сильно, — продолжал самозабвенно рассказывать Вару. — Там ещё куча тонкостей, но если хочешь, я тебе о них расскажу. Ты хочешь? — З-зачем ты мне об этом говоришь, Вару? Я не понимаю… Почему рассказываешь это мне? Бинго! Вару победно ухмыльнулся про себя. Да, это может показаться странным и даже абсурдным, но в этом и заключается метод идти от противного. Сейчас он рассказывает Зонтику об одних из любимейших методов манипулирования у пиковых, посвящает его в их философию. И вроде это должно насторожить трефового, но работает по-обратному: он немного поотнекивается, поужимается, но Вару уже незаметно входит в его доверие, рассказывая такие тонкие вещи и не важно, какого характера. — Тебе бы могли пригодиться эти знания, не находишь? Ты настолько доверчивый, что это просто опасно для жизни. Тебе надо быть хитрее! А раз уж ты живёшь у гуру плутоватости, грех было бы не подучиться. — Не думаю, что это необходимо, — Зонтик нервно улыбнулся, стараясь как можно вежливее дать понять, что ему не хочется в этом участвовать, но пятый был тверд в своих намерениях. — Ой, да брось, лишним не будет. Ну давай, соври мне что-нибудь. — Нуу… Я не боюсь тараканов. — Не, давай что-то менее очевидное. — Ой, я даже знаю, Вару… Мне сложно вот так сразу придумать. Вару сдержал себя от того, чтобы закатить глаза. Некоторым людям просто не дано умение пускать пыль в глаза, они где-нибудь да проколятся. Для мастерской лжи, конечно, нужен опыт, но это как склад ума, к этому должна быть предрасположенность, умеешь или не умеешь врать, это ты понимаешь примерно также, как понимаешь, гуманитарий ты или технарь. Однако пятый внутренне загорелся идеей обучить трефового азам хитросплетений неправды, поэтому решил не отступать перед трудностями. — О’кей, в таком случае, раз уж у нас мальчишник, давай поиграем в игру. Называется — две правды и одна ложь. Короче, давай по очереди говорить три факта о себе, но один окажется ложным, и один из нас будет отгадывать, что правда, а что нет. Только постарайся, чтобы все было не слишком очевидно, ладно? — Л-ладно… — Хорошо, я начну. У меня ещё есть заряд в генераторе, мне часто дарят ромашки, я иногда подшучиваю над слугами. На секунду Зонтик задумался, анализируя три этих факта, но тут же сообразил, вспоминив, что Вару аллергик. — Тебе не дарят ромашки, у тебя на них аллергия, — неуверенно промямлил парень и когда увидел одобрительный взгляд пикового, добро улыбнулся, тихо радуясь первой победе. — Я начал с простого, но ты постарайся придумать что-нибудь интересное. — Х-хорошо. Я… Я никогда не стриг волосы, я люблю черепах, у меня хорошее зрение. — Ну это же просто. Ты наверняка стриг волосы, — с уверенностью в своей правоте изрек Вару, но удивленно поднял брови, когда шестой заулыбался и отрицательно мотнул головой. — Что? Ты никогда их подрезал? Серьезно? — Д-да… В той темноте они всегда оставались ровно по шею, а в Карточном Мире за два года отрасли, кажется, на вот столько, — он двумя указательными показал промежуток примерно в 10-13 сантиметров — маловато для двух лет, однако в памяти всплыло воспоминание, как трефовый выглядел тогда, с короткими куцыми волосенками, не дающих надежду на то, что когда-то будут выглядеть красиво. Эта мысль заставила Вару перевести взгляд на красивые, гладкие, лоснящиеся голубые локоны, что спадали с плеч. Сейчас они были парню по грудь, и это было лучше, чем по шею. Он стал выглядеть намного красивее с ними длинными, нежели короткими. Странно, а ведь до этого момента пиковый словно не замечал, как Зонтик выглядит, как он изменился с тех пор, когда им было по пятнадцать лет и они выходили в реальный мир заменять Создателя в школе. Казалось, перед ним совершенно другой человек, не тот, которого он знал раньше, но до этих пор скрывавшийся под личиной себя из прошлого. А ведь Вару даже и не заметил это преображение, пока его не поставили перед фактом. — Тогда… Ты не любишь черепах, ты их боишься, да? Опять не попал?! Голубой клон прикрыл улыбку рукой и снова покачал головой. Он любил черепах, помнится, даже создал одну из монетки десятого номинала, но на собственном опыте убедился, что идея, что все эти животные медлительные — не больше, чем миф, ибо стоило ему отпустить ее и отвернуться буквально на минутку, как черепашки и след простыл. Он неоднократно видел ее возле прилавков, пытающуюся украсть капусту, но подумал, что слишком рассеянный, чтобы держать животное, которое и так когда-то упустил. — Ты голубя боишься с окна прогнать, не поверю, что любишь черепах. — Л-люблю… — Получается, ты плохо видишь. С каких пор? — Мой левый глаз плохо видит в дали, — неуверенно сказал юноша, припоминая всю хронологию травм своего многострадального левого ока, начиная с удара, заканчивая самолётиком. А может, это было у него и раньше, ведь в свой первый день в школе ему пришлось надеть очки, дабы разглядеть написанное на доске. Кто знает, вдруг это у трефовых такая участь — плохо видеть. — Очки у Курилки ещё не просил? — словно прочитав мысли, подколол Вару. — Кстати, ты никогда не задумывался, что они у него могут быть с простыми стеклами? — Что? Зачем? — Ну просто повыпендриваться, например. Он же типа умного из себя строит, очки как раз к имиджу зануды подходят. Сам подумай — он хоть когда-нибудь упоминал, какой у него минус на зрение? Нет! — Но его и не спрашивали… -Да? Тогда спроси его когда-нибудь, может, и не растеряется, ответит че-нить. Но ладно, давай продолжать. Вару призадумался, что бы такого интересного рассказать сожителю. Первым делом в голову пришли идеи поведать пареньку кое-какие свои грязные секретки, те самые, о зелёных очках и стерателе памяти, что лежит под кроватью. Мгновенно вспыхнувший азарт и интерес разлились по крови, возбуждая Вождя-Короля и подталкивая его к такому поступку, но он тут же взял себя в руки, возвышая разум над мальчишеским желанием. Одно осознание того, что ему пришла эта мысль, испугала его, где-то по спине пошли мурашки. То, что он даже просто допускает подобные помыслы уже опасно, ведь, зная себя, он действительно кому-нибудь растреплется, чисто из подогретого интереса или что-то в таком духе. Да, сначала поносишь короля червей за болтливость, а потом сам думаешь, как бы получше приподнести свою тайну. Все же, самоирония не самая сильная черта Вару, и поэтому он отмахнулся от таких мыслей. — Я умею стрелять из ружья, я жульничаю, когда играю в карты, и я люблю зелёный цвет. Только Зонтик в оживлении хотел воскликнуть ответ, но промедлил, ибо на этот раз, вопреки правилам, пятый сказал три правдивых факта о себе. Каждый знал, что валет второй темной масти превосходно обращается с огнестрельным оружием, особенно с наиболее обожаемой им двустволкой, что карточные игры с ним никогда не проходили по-честному, а про цвет все и так более, чем очевидно. И что же делать в этой ситуации? Прямо сказать, что все это правда? Но не может же все быть настолько просто, пятый слишком умён, чтобы так заурядно поттасовывать ход игры. Наверняка здесь есть некая подоплека и нужно напрячь либо мозг, либо память. Что из этого? Зонтик сам прекрасно видел, с какой уверенностью держит парень в руках оружие, но… Почему-то на ум пришло осознование, что видеть то Вару с ружьем он видел, но никогда не заставал его по-настоящему стреляющего, спускавшего палец с курка. Ох, не может быть! Он бы никогда в таком открыто не признался! — Ты… Не умеешь стрелять из ружья? Зонтик смущённо опустил голову, с неуверенностью поглядывая на парня, а тот снова поразился словам шестого. — Я умею! — тут же возразил слегка возмущенный Вару и горделиво поднял голову. — Во всем Карточном Мире не найдется стрелка лучше меня, поклясться чем хочешь могу. Веришь, нет — но я с пятидесяти метров могу белке в глаз попасть. — А в Карточном Мире есть белки?.. — Ну чего ты к словам придераешься? Если я так сказал, значит оно так и есть, это же я. Живи я на диком западе, был бы лучшим ковбоем из всех, каждая утренняя дуэль была бы за мной, а каждая вечерняя игра в карты приносила бы уйму бабок. Но вот что я тебе скажу — лучше быть королем, чем простым ковбоем в крутых сапогах. Понимаешь? — Ага… Кажется, понимаю. Но к чему ты это? — Очевидно! Ты усомнился в моих навыках стрелка, а я отстаиваю свою честь. Ты что, все ещё не веришь? — Вару просверлил противника подозревающим взглядом, а тот как-то смущённо стушевался под ним, не в силах выдержать. Но тут в голову зелёному пришла другая, действительно дельная и захватывающая идея, которой он загорелся в первый же миг, как только она коснулась его сознания. — Ой, я придумал! Зелёные глаза сверкнули искоркой родившегося в них азарта, темные густые брови поднялись, а на лице расцвел хищный оскал, какой обычно появлялся тогда, когда этого выдумщика поглощал новый план. Зонтик инстинктивно напрягся, как обычно это у него бывало от предчувствия опасности. Он сжался и осторожно посмотрел в лицо Вару, пытаясь выяснить, что он задумал прежде, чем он это огласит. Но не успел. — Я научу тебя стрелять! Да, точно! Начнем прямо завтра! — Д-давай нет, — выпалил трефовый. — Я не хочу такому учиться… И глаз у меня плохо видит, и… — Да брось, ты даже не пробовал! Отвечаю, тебе понравится! Ох, сколько всего тебе предстоит усвоить, — с немного безумным предвкушением в тоне мечтательно протянул Вару. Его и впрямь привлекла идея обучать нюню чему-нибудь, что он знает сам, совершить попытку приблизить его к чему-то более или менее похожему на мужчину. Зонтик опять хотел возразить, но понял, что все без толку, ибо никогда в этой жизни его недовольство не останавливало Вару перед чем либо. Но сама мысль о том, чтобы держать в руках огнестрельное оружие, пугала. Особенно ружье. Все знают, что бывает, когда не так держишь ружье, что будет, если с ним неправильно обращаться, а он, будучи самой большой растяпой во всем Карточном Мире, просто не избежит травм. А если Вару забудет об этом? Или у него пропадет энтузиазм, если Зонтик покажет, какой он неспособный ученик? Было бы славно. Заметив смятение и сомнения на лице шестого, Вару поджал губы. Пусть строит из себя все что хочет, но Великий Вару не отступит от того, что задумал! — Да не боись, там же ничего сложного нет! Даже такая лохня как ты справится. — Зачем мне учиться стрелять? И на чем? У меня же нет оружия даже… — Это не проблема, возьмёшь мое ружье. Если будешь хорошо учиться, подарю тебе пистолетик, идёт? — Ну Вару, — уже не зная как отделаться, трефовый нервно улыбнулся. — Ну не мое это. Мне ближе холодное оружие, ты же знаешь. — Боже, говоришь так, словно ты великий воин, который со своей секирой положил полки. Я и на ножах драться умею, так что твои топорики мне тоже не чужды. Видишь, какой я крутой. Ладно, давай продолжим, об этом перетрем потом. Ты не угадал, у тебя ещё одна попытка. Выбора оставалось не так много. Либо он жульничает, когда играет в карты, либо любит зелёный цвет. Оба этих факта очевидны как свет днём, но по правилам он должен был соврать. Он всегда врёт. Идея о том, что всю свою жизнь он притворяется, что любит зелёный цвет, была неправдоподобной, остаётся только игра в карты. Ох, да неужели он так пытается сказать, что играет честно? — Ты не жульничаешь, когда играешь? — Да! Вару захихикал, а Зонтик осознал, что это было. Зелёный ради шутки преподносит неправду, под видом правды, чтобы так доказать свою непогрешимость в азартных играх. Умно, хоть и ясно, что это полный абсурд. Такая хитроумная шутка позабавила Зонтика и он не сдержал улыбки, которую попытался спрятать рукой, делая вид, что чешет носик. Однако предательский смешок выдал его с поличным, и ничего не оставалось, кроме как смущённо отвести глаза, продолжая улыбаться. Вару самодовольно осклабился, считая такой ход в игре действительно отличным, но совершенно внезапно, неожиданно для него самого, хищный оскал медленно сошел с лица. Он поджал губы и как-то неуверенно улыбнулся, внимательно наблюдая за шестым. За тем, как он пытается унять свой тихий и робкий смех, такой мелодичный, какого никогда пятому не доводилось слышать. Он не резал слух, не был странным или глупым, как зачастую бывает у обычных людей, его нельзя сравнить с чем-то, по крайней мере, Вару не мог придумать. Он завороженно слушал такой необычный и, как ему показалось, приятный звук, не моргая глядя на ту самую улыбку, которую тщетно пытался прикрыть Зонтик. Она казалась очень непривычной, само ее присутствие на этом личике вызывало смутные чувства, попытки вспомнить, видел ли он когда-нибудь трефового так искренне улыбающегося, слышал ли когда-нибудь его настоящий смех? Все это приковало абсолютное внимание Вару, и он не заметил за собой, что опять бесстыдно пялится на парня. Понимание этого пришло лишь тогда, когда немигающий взгляд заметил сам Зонт, и, явно испытывая неловкость, перестал смеяться и отвёл глаза. Пятый опомнился и тоже перевел взгляд в другую сторону. Повисло неловкое молчание. Песни на пластинке сменяли одна другую, ранее незаметно для двух парней, которые теперь сидели порознь, не поднимая глаз. Уже началась новая песня, а они все также молчали. Игра, очевидно, закончилась, а тем для разговора больше не было, на ум ничего не приходило, поэтому ничего не оставалось, кроме как просто сидеть в тишине, наслаждаясь мелодией. Где-то на середине песни внезапно накатившая неловкость остыла, уступив место расслаблению. Парни сидели порознь, но не слишком далеко друг от друга, поэтому, сквозь умеренное звучание нот, все-же можно было различить звуки спокойного дыхания, в которые вслушивался Зонтик, вместо текста проигрывающейся песни. Он принялся накручивать прядь своих волос на палец. Как Вару посмотрел на него, несомненно насторожило, и даже напугало. То, как пристально он глядел на него, выражение лица в этот момент, все это натолкнуло на мысль, что зелёный опять задумал нечто плохое, но подозрения моментально отпали, ведь неизменность его эмоций была подернута какими-то изменениями. Не было в нем в ту минуту того, что было при нем всю жизнь. Трефовый всегда узнает тот желчный и переполненный алчным желанием страданий, взгляд. Но не было ни единого намека, на плохие мысли в лице Вару, ни издевательской насмешки, ничего. Но было что-то другое, чего шестой не понял. Он не мог дать определение тому, что видел в чертах лица пикового в тот момент, слишком однобоко он знает его натуру, чтобы определять в нем какие-то другие чувства и эмоции, кроме самых плохих и отвратительных, с которыми был знаком лучше всего. После минуты обдумывания такого рискованного поступка, Зонтик все же осмелился украткой глянуть на Вару. Всего секунду, не дольше! Ещё одно лишнее мгновение и могло бы случиться что-то необратимое! Но секунды не хватило, чтобы рассмотреть лицо зелёного. Только увидеть, что он сидит прямо, закинув нога на ногу, скрестив руки на груди и опустив голову чуть вперёд. Безрассудное безумство овладело трефовым и он позволил себе слегка повернуться лицом к пиковому и, побаиваясь, робко, из-под опущенных ресниц, посмотрел на него внимательнее. Внешне Вару был спокоен, ни одна мышца на его лице не дрогнула бы. Темные брови как всегда сведены, но взгляд не был злым или ехидным, нет, он точно не был таким. Понять, что же скрывается под зелёными очками, сейчас было невозможно, но увиденное раннее зрелище вновь вырисовалось в памяти. Его красивые зелёные глаза, наполненные далеко не плохим, а тем, что давало надежду на лучшее в нем. Эти прекрасные зелёные омуты топили в Зонтике незыблемое убеждение во зле, они завораживали и нельзя было не признавать их бесспорной красоты. Пиковый валет совершенно другой без очков. Его образ с его настоящими глазами надолго въелся в память, очень четко. Его глаза полностью меняли уже привычное лицо, словно все это время Вару не был тем, кем являлся на самом деле, словно в нем таилось то другое, такое сильное и мощное, что невооружённым взглядом можно было увидеть в ту же секунду, как он оказался без очков. Зонтик задумался, вспоминая все в малейших точностях, но тут Вару резко повернулся к нему и треф вздрогнул, сразу отворачиваясь. — Ты чего? — Вару ухмыльнулся и придвинулся поближе к парню, дружески подталкивая его локтем. Его улыбка вернулась к нему и он вновь был тем самым Вару, которого все знают. — Задумался о чем-то? — Да н-нет, — смущённо пролепетал Зонтик и нервно усмехнулся. В голову пришла кратковременная мысль поговорить об этом инциденте, но парень тут же отогнал ее. Слишком рискованно. — Вот и славно. Потому что сегодня мне лень о чем-то думать, давай повеселимся, как ты на это смотришь? Шестой натянуто улыбнулся и неуверенно пожал плечами, а пиковый тем временем подметил, что теперь, когда улыбка его сожителя была неискренняя, она казалась совершено обычной, такой, какую Вару видел уже тысячу раз. Впрочем, об этом думать не хотелось, хоть это и была одна из тех немногих мыслей, которая могла дольше остальных оставаться в его голове. Он подумает об этом позже. — Выпьем? — Я не пью… — Паймальчик точно уверен, что не хочет попробовать новенького? — Нет, точно нет. — Готов поспорить на свой генератор, что ты ещё ни разу не пробовал алкоголь? — Ну да, ни разу… И мне ни разу не хотелось, честно! — И чего же ты ещё никогда не пробовал? Знаешь, тихони вроде тебя всегда оказываются бомбами замедленного действия. Типа, сначала вы такие невинные и затюканные, а потом из таких как вы получаются самые ярые анархисты. Имей ввиду, если захочешь напиться когда-нибудь, я могу подсобить. — Не забуду. Зонтик снова натянуто улыбнулся, а пятый заметил за собой странное ощущение, глядя на это. Его можно было отнести к не очень приятным, будто чувство, когда абсолютно ясно видишь, когда с тобой не искренни. Всю свою жизнь он сталкивается с тем, что люди просто пытаются быть с ним милы, делая нечто похожее, вроде напускных улыбочек и очевидной лживой лести. Ему всегда было плевать на это, пусть лицемерят сколько угодно, но сейчас ему было… Не то чтобы неприятно, но почему-то ему не было все равно на то, как Зонтик пытается не выглядеть грубым. Он всегда такой учтивый, в жизни никому слова плохого не скажет, лучше сам унизится, но другого не обидит. Эта черта и привлекла к нему Вару, как назойливого персонального мучителя. Самая сладкая жертва та, которая не даст отпора. Но теперь, когда шестой делал вот так, это заставляло что-то внутри Вару шевелиться, шевелиться почти неощутимо, но ему все равно удавалось это заметить. Впрочем, сейчас задумываться об этом, опять-таки, не хотелось, малодушно хотелось простого веселья, не тягостного и без заморочек. Именно поэтому пиковый вскочил с дивана и потянулся. — Я хочу потанцевать, ты со мной? Удивлённо распахнув глаза, треф смущённо покачал головой, теперь застенчиво улыбаясь уголками губ вниз. Вару лишь пожал плечами. — Тогда просто смотри. Какая-то песня на пластинке сменилась другой, по своему звучанию имевшую довольно интригующую и даже несколько романтическую, игривую атмосферу, напоминающую поп музыку из реального мира. Вару, сразу уловив ритм, начал совершать медленный круг по комнате. Он повернулся к Зонтику и беззвучно напевал быстрые слова песни с таким лукавеньким выражением лица, идеально соответствующим мелодии. Он плавно остановился посреди комнаты и изящно упёр руки в бока, после чего, скользя по талии, опустился ими к бедрам, которыми начал забавно повиливать. Он поднял руки над головой и начал медленно опускать их по сторонам от себя, шевеля пальцами и опускаясь на корточки. Зонтик чувствовал, как странное хихиканье подступает к горлу от этого только начавшегося танца, и попытался смотреть в какую-то другую сторону, однако что-то внутри пересилило и заставило продолжать смотреть на несколько нелепое, но милое выступление. Уже опустившись на корточки, пиковый резко встал, при этом очень красиво изогнувшись в спине. Им полностью овладела эта спокойная и сдержанная радость, настроение которой передавалось вместе со звуковыми волнами, впитывалось в его мозг и вытесняло собой все остальные мысли. Ему нравилось двигаться так хаотично и немного по-детски, мило и в то же время смешно. Не было в этом танце каких-то незамысловатых движений или трудных элементов, но выглядел он просто чудесно за счёт искренности, которая исходила откуда-то изнутри. Ему было классно и весело, музыка позволяла почувствовать себя легко и беззаботно, забыть, что он король, несущий ярмо управления и ответственности, малодушно ощутить себя тем самым подростком, каким он был, легкомысленным и немножечко инфантильным, но это и было прелестью. И пусть свидетелем его танца был такой зритель как Зонт, на это было плевать, даже льстило, что удалось развеселить эту тихоню. Тот же в свою очередь не переставал наблюдать за каждым завораживающим движением пятого. Что-то внутри странно поднималось при виде того, как ведёт себя зелёный клон, так идеально попадая в ритм музыки, что совершенно не связывалась своей энергетикой с его образом злого тролля насмешника. Возникал диссонанс, когда на глазах этот озлобленный и агрессивный клон становился безобидными и таким забавным, что невольно закрадывалось сомнение: а точно ли это он? В смысле, точно ли Вару такой, каким он предстает перед всеми, в своем ядовито-зеленом свете, как гадкий дьявол с огромными рогами? Вдруг, он совсем не такой, и на самом деле он скрывает в себе что-то простое и хорошее, чего стыдится по какой-то причине? Как бы то ни было, двигался он в любом случае классно, и это было очень красиво. Зонтика восхищала та природная грация Вару, о которой он раньше и подозревать не мог, то, как он не обращает внимание на присутствие сожителя, наслаждается самим собой, словно забыв обо всем на свете, думая лишь о себе, утопая в этой бездонной любви к собственному разуму и предаваясь порывам внезапной радости. Его раскрепощенность и внутренняя сила слились вместе и это было прекрасно. Зонтик не подловил себя на том, что уже откровенно пялится на пикового, который как раз заметил абсолютное внимание и восхищённый взгляд голубых глаз, обращённых к нему. На лице расцвела ухмылка и парень начал медленно подкрадываться к шестому. Ему польстило оказанное внимание и за этим последовало то, что в голову пришла забавная и интересная идея. Подойдя к засмущавшемуся Зонтику, чей взгляд тут же начал метаться из стороны в сторону, Вару протянул ему руку, на что паренек нервно заулыбался и попытался отказаться, испугавшись такого неожиданного предложения. Но пятый не желал слушать отмазок и, взяв трефа за руку, поднял его с дивана, выводя на комнатный «танцпол». Шестой прикрыл стыдливую улыбку ладошкой. Тело отказывалось подчиняться каким-то рвениям начать движение, поэтому он просто стоял и наблюдал за Вару, который опять начал вилять. Тот, заметив неловкость трефового, решил ещё сильнее засмущать его и поэтому начал медленными и плавными шагами совершать некий круг вокруг валета, делая какие-то странные прерывистые движения, со всем известным элементом, когда проводишь двумя пальцами около лица. И впрямь, Зонтик ещё больше заулыбался и его щеки так сильно раскраснелись, что пришлось закрыться ладошками и прибегнуть к попытке успокоить вновь начавшееся хихиканье. Он выпал из реальности буквально на секунду, за которую Вару успел оказаться с другой стороны от него и легонько толкнуться бедром о бедро. Зелёного явно забавляла такая застенчивая скованность, что была самому ему чужда, непонятна, даже в некотором роде недосягаема. — Ну чего ты стоишь? Давай, двигайся со мной! — Это плохая идея, Вару, — Зонтик улыбнулся и уже хотел было уходить, но Вару преградил ему путь собой, всматриваясь в голубые глаза своим насмешливым взглядом, в котором читалось четкое намерение, от которого пятый не отступится. — Я совсем не умею танцевать, ну. Я не очень хочу… — Да брось ты, давай же! Зелёный взял парня за оба запястья и опять вывел в центр комнаты. На этот раз он не позволил трефу просто стоять, а начал раскачивать его руки из стороны в сторону, что выглядело со стороны ещё более забавно, чем было до этого в соло, в какой-то степени даже глупо, но их никто не видит, а значит, все-равно. Зонтик не сдержался и рассмеялся от таких действий Вару и решил в самом деле вести себя себя немного раскованней и попытаться потанцевать, но выходило плохо, что вызывало смешки со стороны пятого, но не насмешливые, а скорее наоборот, беззлобные и в некоторой степени заразительные. В воздухе появилась атмосфера настоящего веселья, которое ударило уже обоим клонам в головы и они, сами того не замечая, начали громко по-настоящему смеяться. Да, то был именно искренний, ничем не удержимый смех, который рождается лишь в те моменты, когда все отлично, когда забываешь обо всем на свете и все твое существо, все сознание сужается до одной точки, в которой нет ничего плохого и ты бесконечно счастлив, ведь в памяти не осталось ничего, что могло бы омрачить ту непподельную любовь к жизни в эти минуты. Это случилось само собой, также незаметно, как и сменилась мелодия на магнитофоне на ещё более живую и подвижную, ее ноты и звуки трогали до глубины души, проникали в нее, заполняя собой все внутри, подобно тому, как глубокий глоток свежего воздуха наполняет собой тело. В эти минуты парни и впрямь забыли, кто они есть и кем являются друг другу. Тождество стерло ту самую четкую, залегшую между ними грань, которая начертилась сама собой ещё очень и очень давно, настолько древней она была, что никто бы не вспомнил когда все началось. Но сейчас их мысли были далеко-далеко от того, что было когда-то до этого самого момента, сейчас было плевать на все. Вару в самом деле получал удовольствие от того, что шестой присоеденился к нему, он смеялся не над ним, а вместе с ним, сам не осознавая это до конца. Впервые за долгое время на душе разлилась теплом лёгкость, такая ребяческая и свежая, возносящая куда-то в запредельные пространства все его эмоции и чувства, обостряя их в то, что совсем не свойственно ему самому. Зонтик же больше не боялся, его мелодичный и тихий смех смешивался с ритмом, заданным музыкой. Все зло от него отступило, печаль рассеялась как дым, а на ее месте загорелось истинное благоговение, так схожее со счастьем, незаметно оставляя на душе нежный отпечаток, как оберег отгоняющий все несчастья. Забылось, когда он ощущал что-то подобное, когда ему действительно было так весело и хорошо, но парень об этом и не думал, просто отдаваясь сильнейшим порывам. Музыка на пластинке опять сменилась и парни остановились, тяжело дыша и продолжая хихикать. Вару тут же упал на близ стоящую кровать и довольно, по-вальяжному растянулся на ней, продолжая улыбаться. Зонтик же успокоился и, не зная куда себя деть, облокотился на изголовье кровати, улыбаясь той же самой улыбкой, которая сейчас цвета на лице пятого. — Ты совсем не умеешь танцевать, — изрек Вару таким тоном, которым не говорят оскорбления, а потом повернулся к голубому и ещё раз хихикнул. — Боюсь, что так, — смущённо, но без обиды честно признался тот. — Я такой неуклюжий… — Ага, как будто ни разу в жизни у тебя этого не было. И зелёный тролль уже хотел было рассмеяться от собственного сравнения, но тут его пронзила мысль, заставляющая резко перевести уже серьезный взгляд на шестого. Неправдоподобная догадка пронзила его, она не хотела поддаваться объяснению, однако, по всей видимости, сопоставляя факты, так и есть. — А ты вообще когда-нибудь танцевал до этого? Ну, типа не с Данте под всякие странные песенки из его репертуара, а прямо по-настоящему Зонтик, уже готовый изречь положительный ответ, помедлил, пытаясь подкрепить этот ответ воспоминаниями, коих он, к собственному огромному удивлению, не нашел в недрах своей памяти. А ведь правда. Он когда-нибудь танцевал? За всю его жизнь, неужели… Создатель всемогущий, не может быть! Находясь в темноте Карточного Мира ему даже в голову не приходило, заняться чем-то подобным, а когда им даровали полностью пустой купол, он был слишком занят созданием Зонтопии, и идея все так же не рождалась. А потом? А потом ничего… Помнится, Данте показывал ему пару движений, исполняя которые они успокаивались, но это не совсем то. Да, танец, но все же. Это было классно, но не то самое, что идёт от души и выражает чувства через движения, скорее наоборот, движения, созданные для того, чтобы обуздать чувства. Зонтик перевел глаза на Вару и покачал головой, испытывая при этом какую-то неловкость в признании. Зелёный, поняв все без слов, вскочил на кровати и скрестил руки на груди не желая верить этому. — Не верю. То-есть, ты никогда не танцевал один у себя дома или где-то ещё? — Получается, н-нет… — И в ду́ше? — Там же скользко! — А перед зеркалом? — Нет… Зелёный всплеснул руками. — И даже голый в темной комнате? — Вару! Зонтик в момент загорелся румянцем стыда, а Вару язвительно прохихикал, но тут же его безобидную насмешку прервали другие мысли. — Как тебя вообще в мир выпускать? Ты же ничего не умеешь! Даже танцевать. Блин, чувствую себя какой-то наставницей молоденькой принцессы, которую обучают этикету. Нет, ну правда! Помимо стрельбы придется учить тебя и танцам теперь! — Н-но Вару, зачем мне уметь танцевать? — и снова эта улыбка, которая появляется на его лице в моменты слишком смутно граничащие между вежливостью и искренностью. — На балы меня не приглашают, д-да и никто их не устраивает. Сам я не люблю этим заниматься, так что… — О, да что ты? Не далек тот день, когда твоим червеобразным друзьям все-же придет в головы идея закатывать эти балы и созывать на них весь Карточный Мир. И что ты будешь делать тогда? — Скажу, что не смогу прийти. — Врать нехорошо, ты же знаешь. Нужно идти. Вот ты уже там и что делать будешь теперь? — Стоять возле стены, — смущённо перебирал варианты треф. — Может, присоединюсь к кому-нибудь, кто тоже не танцует… — Уже представляю, как тебя насильно тащит танцевать Феликс. Ну допустим. А если… Все-же найдется та странная, у которой глаз упадет на тебя и она подойдёт, что же теперь? Зонтик побежденно пожал плечами, не зная, что ответить на такую мнимую ситуацию, однако в голову ему пришла небольшая шутка из разряда самоиронии и одновременно подходящая для роли причины самобичевания на этот счёт, однако озвучивать ее при Вару — все равно что добровольно сунуть ногу в капкан, так что лучше признать себя загнанным в тупик. — Я н-не знаю, что тогда буду делать. — А вот если бы ты не принебрег наставлениями своей наставницы-феи-крестной, то умел бы танцевать и вальс, и кадриль, и краковяк… — А ты умеешь все это танцевать? — удивлённо распахнул глаза Зонтик. — Конечно нет. Я беру харизмой, а не танцами. Но обделённым нужно помогать, поэтому я возьму на себя ещё одно обязательство, научить тебя тому, чего не знаю сам. Как тебе? — Эээ… — Впрочем, неважно. Предлагаю начать прямо сейчас. Вару соскочил с постели и встал посередине комнаты, опять служившей танцполом. Он подозвал к себе шестого, и, когда тот робко подошёл, неожиданно положил его руку себе на плечо. — Пожалуй, начнем с вальса. Чур, я веду. Побудешь моей девушкой? Зонтик опять покрылся багрянцем и опустил глаза вниз, не желая лицезреть уже такую знакомую насмешливую ухмылку. Внезапно, он почувствовал руку на своей спине, едва касающуюся его. Голубые глаза широко распахнулись от удивления и внезапного беспокойства, прокатившегося по телу от шеи до пальцев ног. Пятый же продолжал ухмыляться, наблюдая за трефовым. Самодовольная мысль маленького садизма закралась к нему в голову, при виде того, как шестому неловко. Этот румянец на его щеках, стыдливо опущенные ресницы, поджатые губы, его едва ощутимая на собственном плече рука, такая невесомая, лёгкая, будто ее и нет вовсе. Вторую руку Зонтика Вару взял в свою лишь тогда, когда проигрывающаяся песня пошла на убыль к завершению. И почему-то только сейчас он заметил, как сильно ладони шестого похожи на женские. Такие аккуратные, с точеными изящными пальцами, с идеально правильной формой ногтей, не большие, но и не маленькие. Они были немного дрожащими и почему-то холодными, даже ледяными. Пятый проскользил взглядом по тонкому запястью, по прикрытому тканью кофты предплечью, до плеча. Он ещё раз взглянул в лицо трефовому, пытаясь изучить его за тот короткий миг, который позволил себе его рассматривать. Темные ресницы по-прежнему опущены и отлично видно, какие они длинные и густые, одного их взмаха хватит, чтобы привлечь внимание даже к столь незаметной особе. Кровь немного отлила от щек и они стали единственным, что придает жизненных теплых красок этому побледневшему личику, с такими плавными чертами, выражающих в себе всю сущность этого робкого клона. Внезапно, Зонтик поднял взгляд на пикового валета. Было не до конца понятно, что выражают его голубые глаза. Печальные озера, тихие, никто в них не живёт, но все же было в них что-то, что заставило Вару смотреть в них дольше, чем безмолвно позволенное мгновенье. Нежно-голубые, именно голубые, как безоблачные небеса, как тихая утренняя вода, именно голубые, ничем не намекающие на какой бы то ни было оттенок серого, но не чересчур насыщенные, а сдержанный, спокойный цвет. Было трудно придумать ещё какое-нибудь сравнение для этих больших глаз, обрамленных длинными темными ресницами. В голове пронеслась незаметная мысль, едва касающаяся сознания, снять очки и по-настоящему увидеть эти глаза, не через зелёные стекла, а вживую, их настоящие. Зонтик, будучи не в силах сносить любой прямой взгляд больше десяти секунд, сейчас не продержался и трёх, ибо ему казалось, что даже смотреть Вару в глаза опасно, все-равно что выдерживать зрительный контакт с агрессивной собакой, для которой это является знаком к нападению. Он перевел взгляд вправо, в пол, впреть собираясь избегать подобного. Ему хватило того, что было парой часов ранее. Это он запомнит на всю жизнь, как сбил очки с Вару и увидел его глаза. Они были завораживающими, и не ясно, то ли от того, что никому нельзя было знать, то ли сами по себе. Но трефовый мог поклясться, что никогда таких не видел, и больше никогда не увидит. Теперь эти глаза навсегда останутся только в его памяти. Парни неловко молчали и ждали, считали секунды, когда затяжное окончание песни наконец прервется и начнется следущая, а то стоять вот так им было не совсем комфортно. Наконец песня сменилась. То была джазовая мелодия, с первых же нот расслабляющая и приятная. Нежный женский голос дополнил эти чудесные звуки, сливаясь в красивую песню про любовь. Вару и Зонтик опять переглянулись. — Кажется, там надо делать квадраты. Повторяй за мной. Зелёный сделал шаг навстречу трефовому и тот отступил назад, как и положено, разворачиваясь. Они сделали ещё пару таких шагов, совершая что-то вроде квадрата. — Н-не уверен, что это вальс, — проговорил Зонтик. — Я тоже. Все равно. Парни продолжили танцевать, последовательно исполняя все движения. Шаг за шагом они ускорялись и чувствовали, что получается действительно хорошо, почти профессионально. Ими руководили лёгкость и грация, все выходило почти само собой, непринужденно, как будто они знали и оттачивали каждое движение с самого детства, что и было до невозможности удивительно. Сами того не ожидая и не замечая, они практически одновременно начали улыбаться, и даже хихикать. Их тела будто стали одним целым, двигались, словно чувствуя друг друга и предугадывая каждый шаг партнёра. Это было воистину невероятно, особенно то, что они чувствали в этот момент. Веселье и лёгкость овладели ими, заставляли улыбаться и забывать обо всем на свете, сводя до единой точки, которую нельзя было назвать как здесь и сейчас, в тот момент это ощущалось как везде и навечно. Граница между ними вновь подернулась и забылась на те минуты, что они танцевали. Танцевали! Подумать только, они вдвоем, будучи вовсе не друзьями, предавались этой праздной атмосфере, что родилась сама собой, сначала между ними, как две нескрытые улыбки, а потом затопила собою всю небольшую комнату, в которой они кружились. Сознание уносилось далеко далеко, почти отстранилось от души, которая искрилась все той же неподдельной спокойной радостью. Парни продолжали улыбаться. Им было в самом деле хорошо, они смеялись от того, что в них зажёгся огонек озорства. Рука Вару приобняла Зонтика за спину, а треф поувернней держался за его плечо. Они все ещё стеснялись смотреть друг другу в глаза, но то было не важно. Музыка оказывала магическое воздействие на них, не позволяя даже маленькому воспоминанию о том, кто они друг другу, отразиться в памяти. Эти моменты были исполнены чистейшим торжеством. — Должен признать и все-же забрать свои слова назад, ты неплохо танцуешь для новичка, — заметил Вару. Зонтик немного смущённо улыбнулся. — С-спасибо, ты тоже! — А хочешь элемент неожиданности? — Какой? В этот же момент Вару внезапно прижал к себе Зонтика и опустил его вниз, удерживая той рукой, которую положил ему на спину. Зонтик и впрямь удивился такому действию, от чего его глаза распахнулись в мимолётном непонимании. И Вару словил их взгляд, идеально сосредоточенный на нем. Голубые омуты открылись ему вновь, притягивая и заставляя смотреть в них до тех пор, пока каждая маленькая деталь не отпечатается в памяти в виде идеально точной картинки. Голубые, с таким же темным ободком на границе, как у него самого, только вместо подсолнуха вокруг зрачка, там были темные вкрапления, выглядевшие как черные сияющие звёзды на голубом небе. Его лицо, выражающее умиротворённую тихую радость, нежная улыбка, на сей раз действительно искренняя, пиковый это почувствовал. Не продлевая это более, чем на несколько секунд, Вару поднял трефового с наклонного положения и, держа его крепче, вновь закружился вместе с ним. На бледных щечках вновь заиграл невинный румянец, вызванный выбросом эндорфинов от происходящего. Голубые локоны рассыпались по плечам. Их приятный аромат, который уже доводилось ощущать Вару, словно обострился, стал сильнее, ярче, таким, что бил в обоняние, не все время, каким-то опреденными моментами, но настолько сильно, что это вызвало странное ощущение потери реальности. Пятый словно возносился, когда улавливал его, хватался за те короткие мгновения, пытаясь понять, реально ли это. Чужая рука в собственной ладони стала знакомой, пока они танцевали. Он успел изучить собственной кожей всю кисть руки, которую он держал дольше, чем чью бы то ни было. Это было странно, но странно по-приятному, что и заставляло продолжать их обоих. Песня подходила к концу, как и завершался этот непонятный танец забытья. Парни уже просто не могли продолжать от смеха и той небольшой доли неловкости, что была в каждом из них. Дыхание только сейчас дало о себе знать большими и глубокими глотками воздуха, которые пришлось делать, когда последние ноты сходили на нет. Валеты отстранились друг от друга и переглянувшись, тихо рассмеялись. — Знаешь, в какой-то момент мне показалось, что в тебе пропадает дар танцора. — Да нет, ч-что ты… — Да брось стесняться, тебе же понравилось! Думаю, могу с гордостью сказать, что открыл в тебе новую способность. Зонтик упал на софу и тут же подобрал под себя ноги, откидываясь на подушку. — Это да… Т-ты тоже замечательно танцуешь! — А то! Вару заскочил к себе на кровать, тут же принимая лежачую позу морской звезды. Его грудь ритмично поднималась от чуть сбившегося дыхания, в глазах все искрилось и немного рябило. Он лежал и смотрел в потолок, приходя в себя после этого некого подобия вальса. Музыка на пластинке сменилась раз, а потом ещё раз, но ни одного слова не было сказано за те минуты, которые прошли после окончания танца. Валеты молчали, погрузившись в состояние покоя, которое их общий знакомый бубновый король назвал бы идеально подходящим для медитации. Только вот они отнюдь не медитировали, временно отрекаясь от всевозможных мыслей, наоборот — предавались им. Эмоции до сих пор били эндорфинами, но с каждой минутой внутри все становилось тише и тише, словно пелена веселья расходилась по швам и постепенно превращалась во что-то подобное решето. Туман праздности развеивался, но не открывал за собой что-то ужасающее, нет. Он открывал новую пищу для размышлений, вопрос лишь в том, как к ней подступиться. Попытаться проанализировать и понять, или же поверхностно отстраниться, не придать значения, оставить на потом, боясь того, что может открыться в итоге. Каждый выберет свое. Пиковый валет сел на кровати и поправил очки. Он, не глядя в сторону шестого, заметил его избегающий взгляд, и при этом спокойное, не отягощенное заботами и беспокойствами, выражение лица. Он не выглядит так, будто что-то заподозрил. Но будь пиковый на его месте, сразу же начал бы выстраивать теории того, что же это случилось с сожителем. Неожиданное рвение общаться, помощь в постижении различных умений, спонтанный недо-вальс. Все это было подозрительно, но трефовый как будто в упор этого не видел. Вару усмехнулся про себя. Они до сих пор молчали и сидели каждый на своем месте, не глядя друг на друга. Казалось, они получили дозу близкого взаимодействия и вполне насытились этим, не нуждаясь в чем-то большем, как в продолжении вечера с разговорами. Сидя на своей софе, водя пальцем по подлокотнику, Зонтик изредка переводил взгляд с обшивки предмета мебели на проигрыватель, из которого звучала очередная песня, приближая список записей на пластинке к концу. Было приятно осознавать, что Вару не обидел и не задел его, даже наоборот — похвалил за неплохие навыки в танцах, что стало для самого Зонтика открытием. Он не ожидал от себя, что умеет так хорошо двигаться. Это отличный навык, который действительно сослужил бы службу, если его можно было бы применить где-нибудь. Вот только жаль, что балов никто не даёт. Это было бы неплохо. А где можно применить это умение кроме роскошных вечеров? Зонтик задумался. Сам собой, словно по немому призыву, в голове вновь вычертился всё тот же силуэт, который из раза в раз появляется перед глазами при мыслях о чем-то хорошем. Тот, который трефовый бережно хранит в своей памяти и помнит до малейших деталей. Короткие синие волосы, примерно по шею, немного растрёпанные, но ведь так и подобает художникам. Изящные красивые руки, так умело и профессионально держащие кисть и палитру. Именно ими создаётся прекрасное, линия за линией вырисовываемое на холстах. Эти руки, кажущиеся такими ласковыми и добрыми. Иногда в голову пробирались тихие и несбыточные мечты о том, чтобы они нежно погладили его по голове, перебирая волосы и вызывая приятнейшие мурашки по всему телу вместе с трепетом сердца. Восхитительная фигура, милейшее на всем белом свете лицо. От нее исходила энергия жизни, радости, счастья, которых так не хватало Зонтику. Иногда казалось, что он готов отдать последнее, лишь бы ещё хоть раз встретиться с ней, рассказать, как была дорога ему та ее картина с белоснежными облаками. О, это можно представлять вечно. Как он осторожно взял бы ее за руки, как нежно прижал бы к себе и обнял, забывая обо всем, и больше никогда не думая о плохом. И тогда, может быть, они бы станцевали их первый танец. И это было бы тоже прекрасно. Зонтик заулыбался, представляя это. Ладонь сжалась в кулачок и застыла на подлокотнике, как и он сам, словно каменная статуя. Ах, если бы это все не было только мечтой. Вару скосил глаза на сожителя и отметил, что тот как-то по-странному улыбается. — Чего улыбаешься? — А? — треф вздрогнул и растерялся на несколько секунд от неожиданного вопроса, но тут же собрался с мыслями, не успевая сохранить перед глазами идеально четкий женский образ. — Д-да так, задумался немного… — О чем же? — Ни о чем, пустяки. Вару пожал плечами, поняв, что голубой не ответит. Впрочем, это совсем не важно. Интересней был факт того, что последует за этой мимолётной улыбкой. Он в самом деле расслабился, опять потерял бдительность — именно та ошибка, от которой у него все беды. Но пятому это только на руку, чтобы совершить свою маленькую коварную месть. О да, он помнит об этом, все складывается идеально. Сейчас он научит трефового ещё паре штучек, вотрется в доверие, а потом БАМ! — и шалость удалась, очередная шутка сработала, как правильно заведенные часы. Это будет лучшая из его проказ. Вдруг его совершенно неожиданно пронзило некое воспоминание, от которого в глазах потемнело, а внутри все сковалось ледяной обеспокоенностью. Это воспоминание заставило забыть о плане и устремило все мысли только в одну точку, так безответственно забытую пиковым. — Не поверишь, что я вспомнил! Зонтик заинтересованно глянул на валета, возвращаясь от вновь поглотивших его мечтаний. — Что же? — Через три дня парад в честь Великого Вару! Не могу поверить, что забыл о собственном празднике! Вот посмотри, до чего докатился. И только парень хотел начать рассуждать о том, как это было ему несвойственно и что это вообще тяжёлая профессия — быть королем, но он успел прикусить язык. В голове моментально созрел новый план, который поможет в совершении его гениальной и легендарной мести. — Не хочешь помочь мне с этим?..