Великие должны быть вместе

Рука болела значительно меньше, но шевелить ею не стоило, как сказал врач. Она была в бинтах и гипсе, ещё наложили шины, сделали все, что делают при открытом переломе, однако что-то подсказывало, что рука сильно ослабнет после этого всего. Прочие мелкие телесные травмы иногда давали о себе знать небольшими вспышками боли, если парень дотрагивался до того или иного места, но в целом самочувствие было терпимым. Ару проснулся утром, в комнате, в нагретой постели. Он уже и забыл, какого это. Трудно было вспомнить, когда в последний раз он спал в подобном комфорте, как обычный человек, а не дикий странник, что дремлет на земле, уложив голову на свой узелок с вещами. Ему дали новую одежду, что было отлично, ведь старая совсем истаскалась и была больше похожа на тряпку. Ему даже предоставили возможность помыться! И это тоже было отлично. Но лучше всего — отдельная комната в замке, которую ему выделил этот жуткий тип Алебард. Кстати о нем. Он хотел встретиться, когда Ару немного оправится, и, кажется, день их встречи выпадает на сегодня. «Отдохнёшь два дня и тогда все обговорим, идёт?» Конечно идёт. Отвергать столь милое гостеприимство в чужой стране было бы равносильно самоубийству из-за собственной тупости, поэтому Ару решил следовать правилу «дают- бери, бьют — беги». Пока все идёт как нельзя лучше. Сейчас он поправится, наберётся сил, за это время успеет выносить план мести. Да-да, он все ещё помнит об этом. Можно было бы остаться здесь и просто начать новую жизнь, забыть о Варуленде и о об этом Вару, но нет. В данный момент, когда обстоятельства складывались для Ару в более благоприятную сторону, он не собирался отступать и брать то, что жизнь ему преподносит. Он был готов поклясться, что судьба-злодейка проверяет, предаст ли он свою цель, довольствуясь меньшим, достоин ли он того, чтобы получить то, чего хотел больше всего на свете? Нет. Ару был не таков. Черный огонь жажды мести разгорелся сильнее, щекоча языками темного пламени грудь изнутри. Дым от него окутывал мозг, ослеплял, застилал собою все остальные мысли. Вот она, игра, стоящая свеч, вот она, цель, оправдывающая все средства. Он убьёт Вару. Пусть не собственными руками, пусть даже не в прямом смысле этого слова, пускай это случится даже не физически. Но он уничтожит этого лжеца, сотрёт в порошок. Не будет никакого Великого Вару. Его не станет, будет лишь жалкий остаток того, что он воображал о себе, он станет ничем. Хотелось сломать его, сломать так сильно, чтобы убить в нем все, сделать его пустышкой, оставив только бесполезное тело, а потом избавиться и от него. Этот ублюдок получит по заслугам. Ару пообещал это сам себе. Теперь это его главная цель. Но месть это то блюдо, которое готовится долго, но послевкусие потрясающее. Поэтому не нужно гнать лошадей, а просто ждать, как следует все обдумать и только тогда, когда силы вернутся, начать действовать. Не хотелось вылезать из постели, казалось, в ней можно лежать вечно, настолько удобной она была. Впервые Ару почувствовал себя отдохнувшим, даже несмотря на все то, что было до. Но выбраться из-под теплого одеяльца все же пришлось. Ноги коснулись прохладного пола и по коже побежали мурашки. Холодный тусклый свет проникал в окно, покрывая голубые стены серым налетом, делая все вокруг на пару оттенков темнее, будто забирая жизнь. Это не тот свет, который заливается в комнату по утрам и наполняет ее благоговением грядущего дня, несущий в себе новый кусочек жизни, такой же светлой и радостной, как нежный луч восходящего солнца. Это было что-то другое, не тот свет. Он был будто безжизненным. Не нес в себе ни радости, ни теплоты. Такой ледяной и безнадёжный. Ару подошёл к окну и попытался открыть его, но что-то мешало. Стекло заиндевело и на нем вырисовывались причудливые узоры, перекрывающие вид. Наверное, окно примерзло и нужно просто посильнее толкнуть, что и сделал парень. Оно нехотя поддалось и открылось с недовольным треском. В комнату тут же ворвался свежий морозный воздух, обдавая Ару холодом, от чего по спине и рукам прошлась дрожь, приносящая окончательное пробуждение. Глазам парня предстал вид голубой страны, окутанной снегом. Небо было однородное и тёмно-серое, без единого намека на какой-то просвет, в который может протечь один единственный лучик солнца. Дул сильный ветер, на его волнах неслись большие белые хлопья, но они не были теми нежными снежинками, которые осторожно касаются лица и тают на нем, те были подобны острым маленьким бритвам, болезненно дотрагивающимся до кожи, словно впиваясь в нее. Их было много, снопы таких снежинок заворачивались в маленькие смерчи, которые разбивались, когда касались крыши какого-нибудь дома. Все это множество белых режущих пушинок застилало собой целую страну, как бы накрывая ее белой дымкой, сквозь которую не было видно дальше, чем эта… Статуя? Что это? Ару сузил глаза, призывая на помощь всю остроту своего зрения, чтобы понять, что он видит. Это определенно было нечто высокое, напоминающее своими очертаниями человека. Но на его мнимом туловище, кое дорисовывал в своей голове парень, было ещё что-то, ближе к области плеч. Если он все правильно видит, то это руки. Четыре руки. И, кажется, каждая держит по какому-то предмету, но этого зеленый уже развидеть не сможет. Как-то неожиданно стало не по себе. Внутренности в животе связались в один большой узел и под ложечкой засосало. К горлу подобрался липкий вязкий комок, такой же неприятный, как холод охвативший грудную клетку. В какой-то момент стук сердца в ушах заглушил призрачное завывание ветра, такое по-мертвецки пустое, не несущее в себе ничего хорошего. Ему послышалось, или кто-то кричал? В мозг ударило ужасающее предчувствие, что надвигается нечто злое и опасное, несущее смерть. Прямо сейчас. Что-то внутри Ару щелкнуло и заставило выйти из оцепенения, охватившего его. Он быстро, совсем не думая, захлопнул окно так сильно, что стекло задребезжало. В какой-то момент показалось, что вот-вот по нему пойдет трещина, но все обошлось. Парень успел закрыть окно прежде, чем нечто снаружи успело его настичь. Оно было совсем близко. Варулендец медленно попятился, не сводя расширенных глаз с окна. Он наткнулся на кровать и сел на нее, невольно хватаясь рукой за лоб. Что, черт возьми, это было? Какое-то наваждение… Ару ещё раз кинул подозрительный взгляд на окно, пристально всматриваясь, не увидит ли ещё чего. Он немигающими глазами наблюдал за недвижимыми узорами на замороженном стекле, пытался найти что-то, какой-то знак, чей-нибудь силуэт, кричащий, что нужно уходить, скорее бежать отсюда, не оглядываясь и никогда не возвращаясь, какое-нибудь пересечение морозных спиралей, кричащее о скорой беде. Но ничего этого не отражалось на стекле. Лишь приглушенное завывание ветра и холодок, просочившийся сквозь щели, ещё наводили жутковатые мысли. Впрочем, Ару решил не придавать этому значения и отнести собственное странное поведение на счёт стресса. Поэтому лучшим лекарством послужило бы расслабление, которое он и собирается себе устроить. Встав с кровати и кинув последний изучающий взгляд на окно, Ару забыл о нем и отправился в ванную, намереваясь постоять под горячими струями душа, что он и сделал. Так долго он не ощущал тепла воды, ее нежного скольжения по коже, как она обнимает тело и согревает, даёт силы и очищает ум от всех беспокойств и ненужных мыслей. Он уже принимал душ в день, когда вышел из темницы, но находился при этом в состоянии чуть ли не граничащим с потерей сознания, и по этой причине не смог по достоинству насладиться лаской горячей воды. Сейчас он встал под ее струи и неожиданно зашипел от боли, когда на охлажденное тело попали брызги, как тогда показалось, крутейшего кипятка. Он сразу же выключил воду и постоял немного, приходя в себя. Будто на него выкатили чайник, только-только снятый с огня. Парень сделал воду прохладней и снова включил. Вот теперь на него лилась вода горячая, не кажущаяся кислотой. И настало истинное расслабление. Прогреваясь, тело давало знать о каждом синяке, о каждой ссадине и царапине. Мышцы начали ныть, было больно повернуть голову, расправить плечи, даже немного присесть, а уж тем более наклониться. Все зажившие раны словно открылись по-новой и начали кровоточить, иногда казалось, что алая жидкость и впрямь сочится по телу, но когда Ару осматривал себя ленивым взглядом, то не видел ничего, кроме стекающих по коже струй воды. Особенно сильно болела левая рука, сломанное плечо, в данный момент находящееся в гипсе. Парень не был уверен, можно ли его мочить, но сейчас было слишком плевать, чтобы думать об этом. От одного раза ничего не случится. Душевая кабина была как входом в состояние бездумья, когда ни одна мысль не могла прийти в голову, словно занавеска была барьером, преградой для территории без мыслей. Только вода и Ару, стоящий под ней, устремляющий свой пустой взгляд куда-то перед собой. Он немного наклонил голову, позволяя каплям падать с намокшей челки на нос, а с него перекатываться на заветренные губы, которым тоже было больно, когда вода попадала в ранки и трещинки, затем капля скатывалась на подбородок и либо падала на пальцы ног, либо продолжала катиться вниз по горлу, по истощенной груди, по впалому животу, словно нарочно обтекая форму худосочного тела. Отросшие длинные зеленые волосы прилипли к костлявым спине и плечам, облепили собою щеки и шею. Открыв занавеску и осторожно выйдя из душа, Ару сглотнул свежий воздух, который вернул ему все его мысли на место. Когда стопы коснулись ледяной плитки ванной комнаты, по телу пробежала дрожь. Парень поспешил вытереться полотенцем и его же обмотать вокруг бедер. Он подошёл к умывальнику, все же терпя холод под ногами. Ему нужно было побриться. Это желание прочно утвердилось в нем, когда он протер запотевшее зеркало и встретил в нем взгляд чьих-то зелёных глаз, которые он сразу и не признал. Пиковый отшатнулся, неосознанно что-то подтолкнуло его к тому, чтобы попятиться прочь от зеркала, повстречав в нем незнакомца. Но здравый смысл, вернувшийся вместе с исчезновением пара в ванной комнате, остановил его от позорного побега от собственного отражения. Медленно вернувшись к зеркалу, Ару вновь протер его рукой и застыл, вглядываясь в будто совершенно незнакомое ему лицо, чей-то чужой облик. Темные зелёные глаза, которые на первый взгляд показались черными. Они горели на этом исхудалом и уставшем лице как два черных уголька. Казалось, стоит дать им что-то, какой-то иной доступ к кислороду, один шанс и они вновь разгорятся, в них было так много силы, что она могла бы устроить настоящий пожар, который было бы уже не остановить, но где его взять? И разве они не были раньше светлее? Кто знает? Впавшие щеки подчеркивали скулы, да и вообще все его черты лица стали будто грубее, острее со временем. Он же был совершенно другим раньше! Таким хорошеньким и милым, просто до невероятности славным мальчуганом, который по своей юной глупости ещё не осознавал, что красив, считал себя чем-то вроде «на любителя», не думал, что на самом деле привлекательный. Но теперь, когда он так изменился, вся его миловидность ушла, мягкие щёчки превратились в заросли щетины. Кстати о ней. Все его лицо было заросшим, ещё чуть-чуть и он станет гордым обладателем настоящей бороды. Ну уж нет, так не пойдет. Ару никогда не нравились бороды и он никогда не хотел себе что-то подобное, поэтому всегда брился начисто, пока, конечно, у него была такая возможность. А сейчас она снова появилась и не стоит ею пренебрегать. Ару взял бритву, что так кстати оказалась на раковине, отыскал что-то смутно напоминающее пену для бритья и ее же нанес себе на лицо, прежде успев запомнить, как он выглядит с этой дурацкой щетиной. Но он не забывал, что шевелить левой рукой нельзя. Даже несмотря на то, что он правша с самого момента рождения, без одной руки бриться было неудобно, впрочем, как и делать что-либо другое. Провел перед зеркалом он довольно долго, корча всякие дурацкие гримасы не ради смеха, а чтобы ни единый волосок не остался на его лице. Он даже порезался пару раз, но не сильно, всего-лишь царапины. Да и после того, что он перенес, это было уже почти неощутимо. Но несмотря на это, казалось, будто он заново пробует делать это, прямо в первый раз, настолько он отвык от этого ежедневного ритуала. То, что заняло бы при обычных обстоятельствах минуты четыре, сейчас же заняло четверть часа. Но тем не менее, результат был прекрасно виден. Словно сбросил десять лет и вновь приблизился к своему настоящему возрасту. Но он все равно больше не выглядел так молодо, как следовало бы. Ожесточившееся от жизненных испытаний лицо добавляло какой-то неуловимой, но точно существующей суровости этому когда-то нежному личику. Между густыми бровями прочно залегли две морщины, которых раньше точно не было. Злоба, обида, ощущение несправедливости — то, из-за чего брови могут быть сведены постоянно. Да, изменения тут на лицо, как бы комично это не звучало. По лицу человека всегда можно понять, какая он личность. Как, например, у людей слишком умных и образованных будто сам собой удлиняется или вырастает нос, у людей агрессивных губы пухлыми бывают редко, а по глазам вообще все понятно. Но не у этого ублюдка во главе Варуленда. Тот умудряется иметь ангельскую, милую внешность, будучи при этом редкой сволочью. Хотя, Ару же его вблизи и не видел. Вдруг, есть в нём какая-то черта, которая и выдает все его гнилое нутро? Прежде чем бить ему рожу, нужно попытаться вспомнить, что он хотел изучить его лицо прежде, чем оно превратится в кровавое месиво. Ару умылся и опять смотрел в зеркало. Его внимание привлекли слишком сильно отросшие волосы. Сейчас они были чуть ниже плечей, росли неравномерно и посеклись, торчали какими-то сосульками в разные стороны. Было бы кстати их обрезать, но с одной рукой это будет слишком сложно, да и попросить-то в этом месте некого. Лучше он попробует расчесаться, это более обещающе. Парень вышел из ванны и прикрыл за собой дверь, но тут же замер, при виде того, что он узрел. Возле его кровати стояла девушка с подносом в руках. Она поставила все на тумбочку рядом и вздрогнула когда повернулась к нему лицом. У нее были большие глаза, цвета бирюзы, и такого же цвета короткие, но красивые волосы. У нее было хорошенькое личико, почти детское, очень аккуратное и притягивающее к себе внимание. Только вот выглядело оно каким-то уставшим, да и блеска в глазах не было, как и каких-то теплых красок на щеках. Красок. Почему-то ее внешний вид наталкивал на мысль, что она имеет отношение к искусству, ибо все в ней казалось идеально гармоничным, как смог бы сделать только настоящий творец. Она окинула скептическим взглядом парня и тихо фыркнула, возвращаясь к своим делам. Тем временем, пока она снимала с плеча гору каких-то вещей и сложила их на кровать, Ару отметил весьма соблазнительные формы этой таинственной служанки. Да, она была хороша. Даже слишком. Грех такой красоте пропадать. Ару попытался вспомнить, видел ли он когда-нибудь ещё таких прехорошеньких девушек, кроме как в той розовой стране? Они были так милы и красивы, так доступны. Тогда впервые парень почувствовал себя востребованным и желанным, впервые ощутил женское тепло и вызвал интерес у противоположного пола. И больше он с женщинами никогда так близок не был. И, наверное, то была одна из причин, по которой у Ару отключилась голова, и он поддался какому-то странному порыву, отзывающемуся чем-то теплым в области паха. Перед красивыми женщинами и без того трудно устоять, особенно, когда давно не был с ними и оказался один на один. Это было совсем глупо, по-идиотски, но нужное осознание не пришло в его затуманенный мозг вовремя, и он сделал то, что сделал. Быстро и бесшумно Ару приблизился к девушке, пока она отвернулась, и положил руку ей на зад. И какой же реакции он ожидал? В ту же секунду девушка развернулась так резко, что Ару не успел среагировать, как уже был повержен мощным ударом в челюсть, от которого в глазах потемнело и он невольно подался в сторону направления удара, но там стояла кровать, поэтому он просто рухнул на матрас, держась за ушибленное место. Дверь захлопнулась с грохотом прежде, чем в глазах прояснилось, и вспышки боли приобрели частоту характерную пульсу. Было страшно убрать руку от заболевшего места, в какой-то момент даже показалось, что у него выпал зуб, но это, слава богу, было не так. Казалось, этот удар вновь высосал из него все силы, оставил лежать беспомощным и побежденным на кровати, не в силах подняться. Неужели, он настолько ослаб? Женщина смогла отправить его в полный нокаут одним ударом, а он и встать не может. Какой стыд. Все же отлежавшись ещё минут десять, Ару поднялся и сел на кровати. Боль подутихла, но все ещё неприятно зудило в той области, синяк будет точно. Мысли о новом болезненном пятне на теле прервал ароматный запах еды, про которую он совсем забыл. Вид аппетитного завтрака, стоящего на тумбочке, заставил тут же забыть об ударе и накинуться на вкусную пищу, которой он уже так давно не пробовал. Он то хватал как собака, то смаковал как самый заносчивый гурман, то зависал на какое-то время перед тарелкой, понимая, что с непривычки в него не войдёт много, но продолжал набивать живот. Когда же трапеза была закончена, парень прилёг отдохнуть и заснул на какое-то время. Очнулся он от воспоминания, что смогло пробраться в его ещё не отключившийся мозг, что у него важная встреча сегодня, буквально через час. Именно поэтому парень нехотя поднялся с постели и начал выбирать что-то из одежды, которую ему принесли. Выбор пал на синие брюки и белую рубашку, поверх которой он накинул на плечи небесно-голубой фрак, решив не застёгивать его, чтобы сломанная рука, которую он оставил под рубашкой, не слишком прижималась к телу. А что? Очень даже стильно получилось. Даже слишком подозрительно, что внезапно объявившемуся в стране иностранцу оказывают такие почести. Да, его и избили и сломали руку, но это другой момент. Ежу понятно, что Ару представляет собой ценность в виде лица, знающего что-то полезное о других государствах, что может помочь во внешней политике, а также для каких-то корыстных целей этого Алебарда, но там уже все равно. Ару, надевая предоставленные ему ботинки, которые, к слову, оказались как раз, размышлял над тем, как стоит втереться в доверие этого мутного типа Алебарда. Он нагонял холодок одним лишь своим образом в мыслях зелёного, настолько жутким он ему показался. Все в нем намекало на что-то опасное и неоднозначное, абсолютно вся его физиономия. Этот угрожающий стан, не скелетная, но настораживающая худоба, острые черты лица, эти его глаза, в которые невозможно смотреть дольше, чем пару секунд, настолько ледяными они были, один взгляд пронизывал до косточек и казалось, что тебя видят насквозь. Но самое зловещее — это его голос. Такой безжизненный, не имеющий каких-то свойственных обычному человеку колебаний. Ровный, без единого намека на… На что? На эмоции, на чувства? Нет, все это как бы было, но этого как бы не было. Не настоящее, бутафорное, что ли. И почему-то Ару казалось, что его голос похож на металлический звук: удар молотка об гвоздь, заточка ножа, скольжение лезвия… Последнее в точку. Да. Такой холодный, безжизненный, похожий на дребезжание острого лезвия оружия, когда оно соприкасается с целью. Брр. Аж мурашки по спине побежали. Наверное, его поэтому и назвали Алебардом? От алебарды, на нее похож. Неимоверно точное попадание. Интересно, кто до этого додумался? А разве он не упоминал о том, что хочет переименовать страну как раз в название этого оружия? И о чем там он говорил, на счёт этого?.. Собравшись, Ару выбросил все ненужные мысли из головы, решив оставить размышления на потом, а сейчас сосредоточиться на встрече со своим новым покровителем. Следует правильно себя преподнести, дабы втереться в доверие и получить выгоду. Пока он под крылом заправилы этого места, ему ничего не грозит. Нужно всего-то быть вежливым, обходительным, сделать вид покорного и готового на все прислужливого мальчика, если придется, даже мальчика на побегушках. У него есть своя цель и он достигнет ее любым путем. Именно с такой мотивацией он вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь. Тут же на глаза ему попался какой-то мужчина, который стоял в конце коридора. Он повернул голову на звук и встретился взглядом с Ару, сразу же направляясь к нему. — Я как раз за вами. Его Светейшество приказал привести вас к нему. Мужчина подошёл вплотную и Ару пошатнулся, сопротивляясь порыву опять попятиться. Он быстро смерил этого человека взглядом, но когда отметил, что тот явно одет в форму слуги, выросшее в момент напряжение немного ослабло, и пиковый неуверенно расправил плечи, пытаясь напустить на себя вид важной персоны. Неважно, что слова этого человека прозвучали так, будто его сейчас поведут на смертную казнь, которую будет совершать сам король. Он попытался гордо приподнять подбородок и расслабиться. Парень уверенно шагал за проводником, ещё раз прокрутил все мысли, все вопросы, на которые жаждет получить ответ, обдумывал, как бы ему не пропустить ни одной лазейки, которую можно использовать в своих целях. Нужно быть предельно внимательным. Этот мужчина явно не глуп и наверняка до жути подозрительный, будет вглядываться в любую мелочь, проверять Ару. Главное — не облажаться. Да и он темная лошадка, полностью доверяться тоже нельзя. Ару спускался по лестнице вниз, придерживаясь за перила, вслушиваясь в звуки соприкосновения подошв двух пар ботинок с бетонными ступенями. В замке царил сумрак, как ночью. Здесь не было окон, видимо, они предусмотрены только в комнатах. Единственным источником освещения служили факелы на стенах коридоров. По одному из них сейчас шел парень из зелёной страны. Коридор был длинным, пол покрыт каким-то паласом, кирпичные стены обшарпаны — Ару старался не идти слишком близко к ним, потому что заметил подозрительного паука, заседшего в одной из трещин. Во дворце было жутко и неуютно, это нагоняло внутреннюю тревогу и ощущение какой-то беспомощности, грызущей нутро безысходности. Кадык на горле Ару поднимался и опускался с промежутком примерно в двадцать секунд — то время, через которое он урывками сглатывает от волнения. Ноги начали трястись, пальцы замёрзли и окоченели, лоб покрылся испариной, внутри все бушевало, подобно разразившемуся шторму. От былых спокойствия и уверенности не осталось и следа. Стало по-настоящему страшно и эта паника увеличивалась с каждым шагом по мере того, как сокращалось расстояние до массивной двери в конце коридора. Именно к ней подошёл слуга и распахнул ее перед Ару, жестом приглашая того войти. Сделав последний глубокий вздох, парень кинул на незнакомого слугу какой-то будто прощальный и молящий взгляд, и вошёл в помещение, предоставляя оставшемуся в коридоре мужчине честь закрыть за ним дверь. Вот он и здесь. От былого напускного спокойствия и настроя не осталось и следа, они исчезли сразу, как только Ару переступил порог этой зловещей комнаты. В ней тоже было не светло, только свечи в канделябрах, что стояли на прямоугольном столе; пахло странно, этот аромат что-то напоминал Ару на каком-то тонком, несознательно плане, что-то связанное с человеческим нутром, нечто, что должно было бы нести в себе свет и успокоение, но не в этой комнате. Какая-то смола, или типа того. И этот запах казался тут постоянным, будто им регулярно окуривают это помещение. Решив не принюхиваться, Ару стал осматриваться, привыкая к этой темноте. Пока что отчётливо видно было только стулья и стол, свечи на нем. Ещё пол, на котором опять постелен какой-то странный ковер, цвет которого нельзя было точно определить при таком освещении. Парень решил дать зрению привыкнуть и посмотрел вдаль комнаты, надеясь увидеть ее конец, но… О БОЖЕ! Испуг пробил тело дрожью и заставил паренька нервно дёрнуться от увиденного. Прямо из темноты на него смотрели два горящих голубых глаза, проницательные и донельзя страшные, как у хищного зверя. То были глаза Алебарда. Алебард бесшумно выплыл из темноты, представая перед Ару во всем своем величие: все та же гордая осанка, высоко поднятая голова, высоченный рост, длинные волосы, что рассыпались по груди, расправленным плечам и спине. Пронизывающий взгляд, под которым ты находишься как под дулом заряженного пистолета, хищная, гнусная полуулыбка. Все в нем было страшно. — Здравствуй, мой друг. Прошу прощения, если напугал тебя, я не специально, — от этого голоса рубануло как ножом. «Как же» — досадно пронеслось у Ару в голове, но он не подал недовольного вида. Лишь послушно и с уважением преклонил голову перед этим могущественным мужчиной. — З-здравствуйте. Я пришел, как вы и хотели. Вы собирались что-то обсудить со мной, да? — Да, друг мой. Алебард положил тяжёлую ладонь на плечо Ару, видимо, решив таким образом показать, что настроен он дружелюбно, но зеленый напрягся пуще прежнего. Холод этой руки просочился даже сквозь плотную ткань фрака, через рубашку, коснулся кожи и будто оставил ее замороженной. А эти пальцы, такие длинные, просто невероятно, самые длинные пальцы, какие когда либо пиковому доводилось видеть. Такие же ледяные, но цепкие, своего не упустят. Почему-то они напомнили лапы большого мохнатого паука, которыми он также захватывает добычу и пожирает ее. Интересно, а какого, когда такие пальцы сжимаются у тебя на горле? Ару присел на предложенный ему стул и сковал руки в замок под столом, внимательно наблюдая за тёмным господином, расхаживающим по комнате. Он внимательно смотрел, стараясь не упустить ни единого шага, будто собирался высмотреть ответ на волнующий глубину души вопрос. Мужчина плавно и бесшумно передвигался по комнате, так грациозно, как и подобает истинному правителю. Его сливающийся с чернотой во мраке силуэт привораживал взгляд, так гармонично его дополняла темнота, добавляла ещё большей загадочности и какой-то опасности. От него исходило это что-то, так прекрасно вписывающееся и в жуткую обстановку комнаты, и этот приятный успокаивающий запах будто подходил ему как нельзя лучше. Только вот, что-то из этого было обманчиво, и Ару даже знал что. Откуда-то Алебард достал спички и принялся поджигать ранее не замеченные зелёным свечи, которые стояли на полках, специально для них отведенных. Изящными ненавязчивыми движениями он создавал свет в комнате, поднося спичку к каждой свече так легко, будто касался фетелей одним лишь краешком пера. Это было завораживающе, но по какой-то неясной причине Ару не мог на это смотреть. Он отвернулся и вперил немигающий взгляд в стол. Стало намного светлее и Его Светлейшество, спустя долгое молчание, наконец решил снизойти до своего гостя. — Как на счёт вина? — С радостью, — буквально на автомате согласился Ару. Он не хотел пренебрегать предложениями покровителя, что было бы очень плохим тоном. Да и вообще, было бы кстати немного расслабиться. Алебард взял с полки стоявшую там бутылку какого-то вина и два бокала. Он все такими же аккуратными движениями открыл пробку и разлил напиток, после чего один бокал поставил перед Ару, а второй взял с собой, уходя на противоположный конец стола. Там он плавно опустился на стул, не забыв подобрать плащ и откинуть его за спинку. Мужчина величественно восседал в главе стола, его твердый взгляд выдавал в нем полную уверенность в своих намерениях и действиях, он точно осознавал всю свою власть и могущество, чувствовал себя богом. Он задумчиво поболтал вино в бокале и сделал первый глоток, после чего поставил его на стол. Длиннющие пальцы его правой руки бесшумно затанцевали на поверхности стола. Молчание снова затянулось. Ару заставил себя перестать смотреть на эти жуткие «паучьи лапы», ибо ему казалось, что вот-вот кисть сама собой отсоединится от предплечья господина и превратится в огромного паука, что побежит прямо на паренька. Вместо этого он стал смотреть в бокал с налитым вином, бордового благородного цвета. От него поднимался приятный запах, так и манящий испить и вкусить всю прелесть забродившего вкуса. Взяв бокал за тонкую ножку, поднес его к дрожащим губам и сделал первый глоток. Сладковатый и терпкий вкус обволок собою горло, оставил во рту приятное пряное послевкусие, от которого мгновенно закружилась голова. Вино оказалось потрясающим, по-настоящему качественным, какое и достойно такого статного короля, как Алебард. Сделав еще глоток, трефовый всё-таки начал говорить: — Я позвал тебя сюда пообщаться, узнать о тебе побольше. Думаю, ты это понимаешь? Хриплым безжизненным голосом господин предал своему вопросу неоднозначную эмоцию, однако Ару и без того все понял. Парень кивнул и подался чутка вперёд, выходя на открытый контакт. — Что же вас конкретно интересует, Ваше Светлейшество? — То, откуда ты пришел к нам. Расскажи подробнее об этом. Ты пришел из… — — Варулэнда, Ваше Светлейшество. Это такая зеленая страна, где все жители носят зелёные очки. Знаю, прозвучит как небылица, но эти очки заставляют видеть все совсем иначе. — Как это «иначе»? — Ну, — одного глотка вина хватило, чтобы немного развязать Ару язык. — В нашем королевстве все не так, как кажется. По каким-то причинам оно выглядит отвратительно. Там все разрушено и есть большие проблемы, но когда надеваешь очки, все выглядит просто отлично. Также через эти линзы все люди, которые находятся за пределами Варуленда, выглядят как огненные монстры. И очки нельзя снимать — это главный закон страны. Его придумал наш Вождь-Король Великий Вару, тот ещё козе… Ох, извините! Ару тут же осекся, в ужасе прикрывая рот ладошкой. Черт, он говорит всего полминуты, а уже успел облажаться! И как ему пережить весь этот кошмар? Его отправят на эшафот прежде, чем воск начнет течь со свечей. Но вместо другой любой ожидаемой реакции, Алебард рассмеялся своим металлическим голосом, от чего Ару передёрнуло. Эта прохладная ухмылка на лице господина немного успокоила парня, и он тоже нервно заулыбался. — И ты сбежал? — Д-да, Ваше Светлейшество… — И почему же? — Ну… Ну как почему… Разве смог бы я, зная это, спокойно жить в такой стране? Я бы свихнулся, Ваше Светлейшество! Просто представьте, какого это, знать, что собственный король тебя обманывает и продолжать жить в таком государстве. Так почему я не имею права выбрать другую страну, где смогу жить свободно? Без лжи и обмана? Ару проглотил вязкий комок в горле и вздохнул полной грудью. Он ещё раз у себя в голове прокрутил сказанное, с облегчением отметил, что не запнулся и выразил свою мысль правильно. Однако тут же растерялся, ведь лицо Алебарда не выражало ничего. Его взгляд был холоден, он пронзил Ару, как пронзила бы самая остро заточенная стрела. Зелёный стушевался и снова опустил глаза в стол, испытывая трепетный страх. Он чувствовал, как кожа зудела под этим прожигающим взглядом. Черт, этому ненормальному точно приносит наслаждение вот так пытать людей одним своим присутствием! Только Ару об этом подумал, как Алебард резко встал из-за стола. Он что, прочитал его мысли и… Нет. Он берет бокал вина в правую руку, а левую заводит за спину — в этой позе он выглядит ещё внушительней. Алебард смотрел куда-то вперед, думая о чем-то своем. Это молчание томило Ару, сдирало с него кожу и выжимало капли пота на лоб; руки предательски дрожали, они похолодели, взять свой бокал, чтобы отпить ещё немного вина и успокоиться, не получится, он бы точно вылил все на себя. Ох, ну что за мука! Словно стоишь на табуретке с петлей вокруг шеи и ждёшь, когда зачитают твой смертный приговор. — А что по-твоему есть свобода и честность? Мёртвый хриплый баритон вызвал мурашки по телу, в какое-то короткое мгновение показалось, что лучше бы молчание продолжалось. Ару задумался. Ему определенно не нравился этот вопрос, но не ответить было нельзя. Он буквально на допросе, но не о такой заинтересованности в нем он думал, когда собирался. Свобода и честность?.. А чего тут думать? — Так ведь известно, В-ваше Светлейшество, — парень не шевелился, лишь глазами наблюдал за Алебардом, который будто вовсе не был заинтересован в разговоре. — Свобода — возможность самому выбирать, а честность — наличие правды, разумеется. Разве нет? Свободу иметь должен каждый человек, без нее он… Он неполноценен. А честность есть д-добродетель, которая помогает нам в жизни. — Хорошо, пусть так. Но не кажется ли тебе, что ты говоришь об иллюзиях? — Может быть. Бо́льшую часть своей жизни я прожил в иллюзиях. Так чего же мне не продолжить? Оба мрачно ухмыльнулись. Ару наконец поднял голову и с настороженным интересом глянул на покровителя, а тот поджал губы, глядя в собственный бокал, что был уже наполовину пуст. — Свобода вещь мнимая, неточная… — мрачно проскрипел мужчина. — В своем чистом проявлении ее не существует нигде, ты не найдешь, как бы не старался. Ты сбежал из страны, где ее было совсем мало, в надежде обрести ее, но посмотри: ты сидишь здесь, в темноте, со мной и со сломанной рукой. Разве о такой свободе ты мечтал, когда покидал свое государство? Думаю, ты понимаешь, что в сложившихся обстоятельствах у тебя ее почти нет, стало ещё меньше. Ару кивнул, прекрасно сознавая свое положение. — Можно, конечно, предположить, что тебе просто не повезло. Хорошо. Но представь себе такие обстоятельства: ты знаком с неким человеком, и он сделал тебе нечто плохое. Ты хочешь его убить, но не можешь из-за главной причины отсутствия полной свободы в мире — закона. Ты можешь сделать это, запросто, может, даже глазом при этом не моргнешь, но нельзя. Какая же тут свобода? — Но ведь свобода не в том, чтобы делать кому-то плохо и преступать закон. Можно быть свободным и без этого. — Когда сбегал из страны, ты думал также? — Это другое. — Почему же? Одно и то же. — Мне так не кажется, Ваше Светлейшество. Если я убью человека — я нарушу ЕГО право на свободу и право на жизнь, и он имеет полное право защищать ее и себя. В той же ситуации нарушили мою свободу и мои права, ведь я не хотел жить так, как был обречён. Я могу выбирать. — Получается, свобода свободе барьер? Как прелестно. Странно, будто мы обсуждаем вещи материальные, которые имеют оболочку и могут столкнуться друг об друга. Но тогда получается, что свобода опять-таки ограничена, ограничена законом и правами другого человека. — Получается, так. Но никто не нуждается в абсолютной свободе, Ваше Светлейшество. С ней жить в социуме не получится. Ведь если бы люди не придумали какие-то правила, которые потом стали законами, общества не существовало бы. Люди бы убивали друг друга за любую обиду, не в способности жить мирно и создать что-нибудь общим трудом, а в одиночестве человек бессилен. Социума не возникло бы без ограничения чего-то. Абсолютная свобода скорее наказание, нежели привилегия. Нет смысла об этом говорить, все-равно что говорить о несуществующем и бесполезном. Алебард очень внимательно посмотрел на Ару, который осмелел за момент своей речи и теперь уже без страха мог выдерживать зрительный контакт. Лишь трясущиеся пальцы оставались единственным доказательством опасения зелёного, но трефу было плевать на них. Кажется, его заинтересовала точка зрения Ару, потому что в приглушенном свете свечей четко различалась мимолётная одобрительная складка около рта с тонкими бесцветными губами. — А что-же насчёт честности и правды? Полагаю, вы истовый их сторонник, если решились на столь безумный шаг, как побег из-за лжи. — Не совсем. Смотря, о какой лжи мы говорим. Если я совру, что это не я разбил кружку — это одно, но если я совру, что я не снимал те зелёные очки — это совсем другое, Ваше Светлейшество. Если от моей лжи никто не пострадает, то она не страшна, порой даже забавна. Но если моя ложь губит чужие невинные жизни, задевает чужую свободу, то это определённо чистое зло. Я так думаю. Особенно ложь губительна для политиков. Ну, для страны, я имею в виду, конечно не для них. — А вот тут я могу с тобой поспорить, Ару. Политика вещь чрезвычайно тонкая, многие не понимают и малой части самого элементарного, но думают, будто знают все лучше нас. Если бы правительство не прибегало ко лжи, построить целый взаимосвязанный организм, такой как государство, было бы невозможно. — Я понимаю, о чем вы говорите. Но все же. С правдой можно горы свернуть, она главное оружие от всего, в любой войне. Ею можно спасти и убить. Но вот ложь… Я ее не приемлю в масштабах государства. Когда правительство обманывает свой народ… — Но это может пойти на пользу народу. Посмотри на это с другой стороны, Ару: ложь может послужить чем-то вроде удобного образа мышления, что не будет вредить людям, но будет на руку правящей верхушке, для поддердания порядка и соблюдения законов. Покажи мне хоть одного политика, который бы не врал народу. И Алебард тихо рассмеялся. Его клокочущий смех заставил пламя на свечах задрожать, а Ару поежиться. Неприязнь к этому человеку резко возросла, так, что пиковый не мог не сдвинуть брови. Эти слова мужчины опять задели что-то внутри, какую-то тайную струну его души, которая была не тронута всю его жизнь, пока линзы зеленых очков не разбились об асфальт. Звук от нее расходился по всему нутру, терзал мозг и душу, больших усилий стоило этого не показывать, почти колоссальных. Но руки будто сами собой сжались в крепкие кулаки, чувствовалось, как ногти впиваются в ладонь, но не чувствовалась боль, когда кожа начала поддаваться. Костяшки побелели от праведной ярости, но опять же, сумрак оказался другом и спасением для Ару. Все внутри него противилось словам Алебарда. Каждая клеточка тела дышала отрицанием, нежеланием это принимать. Само собой он знает, что ложь в правительстве есть, но они заигрываются ею, не понимают, как обращаться, делают все во зло, во благо себе. Известно, что власть развращает, заставляет вылезти наружу всю гадость — это и было отвратительно. Гниль просачивается и отравляет жизнь простым людям, которые этого не заслужили, ослепляет и оглушает их. Пыл Ару остудило молчание, что опять становилось гнетущим. Нельзя показывать свои чувства. Если этот человек так говорит, значит, он сам не прочь прибегнуть к тому, чтобы запудрить кому-то мозг, пустить пыль в глаза. Довольно большое откровение, чтобы им пренебречь. Следует вести себя осторожно, даже сквозь отвращение, что застилает глаза пеленой алого цвета. — Но разве устрой государства, который зиждется на лжи, не приводит к падению этого государства? Путем… Революции, например? Этого вы не боитесь, Ваше Светлейшество? — Боюсь — громко сказано. Опасаюсь. Как и все, кто несёт на себе ярмо какой бы то ни было власти. Но мне что-то подсказывает, что ты меня не понимаешь. — Почему? — Когда я говорю о лжи — я говорю о вынужденных моментах. Если правитель, к примеру, находится на грани жизни и смерти из-за тяжёлой болезни, стоит ли об этом говорить народу раньше времени? Это может повлечь за собой панику у добросовестных граждан, а те, кто так и ждал, как бы подобраться к месту у престола, непременно воспользуются возможностью. Ложь во спасение. Ару не поверил этим словам. К чему все это? Ложь во спасение… Кто бы говорил об этом. По одной физиономии этого мужчины было ясно, что сам то он подобрался к месту на троне далеко не честным путем. Интуиция буквально кричала об этом. Он не внушал ощущение человека, который получает желаемое праведными способами. Так и подмывало спросить об этом, но нужно было сдерживать свое буйство и истовую жажду справедливости. — Думаете, зеленые очки были спасением? — Я этого не говорил. Но почему бы и нет? Удобная манипуляция народом, прекрасное решение я бы сказал. Только вот ненадежное. Одна трещина — и все пойдет крахом. Хотел бы я понять его мотивацию… Ару в шоке распахнул глаза. Да как… Как он может говорить такое?! Разве он, оказавшись в таких условиях, не захотел бы освободиться? Что он несёт, этот идиот? Как можно так думать, разве можно хвалить этого ублюдка за тот режим, который он устроил?! Боже… Получается… Неужели дела в государстве он ведёт подобным образом? Только заместо зеленых очков использует другой рычаг? Но какой же?.. — Не смотри так на меня, Ару, — треф заметил неодобрение в зеленых глазах парня, которое тот все-же не смог подавить. — Когда стоишь у власти, невольно становишься циником. Согласись, правители бы давно сошли с ума, если бы были эмпатами. Именно поэтому ими становятся люди хладнокровные, которые могут поддерживать жизнь народа основываясь лишь на его правах, чтобы не возникало желания сузить или расширить границы дозволенного из-за собственных чувств. Нежным тряпкам нечего здесь делать, это для них невыносимо. Они погубят народ. — Может, как раз наоборот? — Ару едва мог удерживать агрессию в голосе, его разрывало на кусочки от жгучей злобы. Дрожь в голосе выдавала это. — Может, не стоит допускать до власти эгоистичных циников, и позволить править людям, которые в полной мере могут проявлять понимание и сострадание? Только на таких и держится добродетель в этом мире, а уже на ней строится человечество. Кто, как не они смогут понять людей и улучшить качество жизни? — Они мягкие. Такие быстро ломаются и пускают все под откос. Могут просто не выдержать и сбежать, как только проблемы начинают перекрывать кислород, это правители ненадёжные и глупые, идущие на поводу у гедонизма и собственной мягкотелости, правящие ради удовольствия. Некоторые ожесточаются, становятся твёрже. Только вот отличие человека изначально хладнокровного, от человека ставшим таковым в том, что человек, управляющий разумом знает, когда применить силу. Человек, который стал таким через опыт, ожесточен, ему больно. Что-то поломало его изнутри, и он, может, сам того не понимая, выливает свою боль на народ. Он не может это контролировать из-за того, что просто не понимает, перегибает палку, ибо не видит границ, они размыты для него, потому что он совершил переход от мягкости к твердости, ощутив в себе и то и это. А другие… Других это просто губит. Такие чаще всего гибнут в процессе восстаний и революций. Они не смогли проконтролировать, крепко держать за вожжи, теперь наказаны за это. Понимаешь? — Но в чем проблема просто дать понять такому правителю, что стоит быть твёрже? Закалить его… — Такие не закаляются. В них нет того стержня, который можно было бы обуздать. Они только внешне представляют собой что-то. — Откуда вы знаете, есть он или нет? Можно ко всему привыкнуть и… Ару осекся на полуслове, поняв, что он сказал. Откуда ему знать? Черт, он же только что все на блюдечке преподнес! Как он сразу не догадался, почему понял это только сейчас… Боже… Алебард смерил его взглядом, который стал будто ещё холоднее, чем был. В нем плескалась тайна некой жестокости, его темного нутра. И на поверхность выплыл ключ к загадке, что стояла за его восхождением на престол. — Мне довелось это понять на собственном опыте, Ару, — от одного лишь голоса появилось ощущение, будто горло перерезали, забрав воздух и слова, что прежде так рвались наружу. — Я вижу, что ты умный мальчик. Думаю, прекрасно все понимаешь. Теперь уж точно. И вновь воцарилась гнетущая тишина. Она разъедала разум, была словно ощутима — холодок касался кожи и вызывал судороги. Воздух трещал от напряжения, даже слышалось шевеление огня на свечах. Ару потупил глаза, успокаиваясь. Его ярое дыхание сошло на нет, грудная клетка поднималась и опускалась явно медленнее, чем это было до. Просто всю ярость убила безнадёга. Он опять повстречался с обманом и тем, кто имеет власть не по праву. Для чего судьба сталкивает его с такими подонками? Зачем мучает его? Хочет что-то показать, или подготовить к чему-то? Научить? Алебард допил вино и поставил бокал на стол, неподалеку от Ару. Затем, все с той же полки, взял какой-то лист бумаги и карандаш, которые положил перед парнем. Тот вопросительно глянул на мужчину, не понимая, что он него хотят. — Звал я тебя сюда для иных целей, нежели разговоры о власти. Помнишь, мы заключили договор, что ты помогаешь мне со внешней политикой, а я предоставляю тебе возможность на нормальную жизнь? Ару молча кивнул, вспоминая тот самый момент, когда заключил сделку с дьяволом. — Нарисуй мне Зонтопию, и все страны, которые ты видел так, чтобы все было верно расположено по географическому местоположению. Начнем с этого. Ару взял карандаш и задумался. В мыслях он представил себе игральную шахматную доску, а на ней расположил фигуры в соответствии с их реальным расположением. Почему-то боль от удара напомнила о себе только сейчас, и место ушиба загорелось жгучим пламенем.

***

На улице было ещё прохладно, белые пальцы рассвета только час назад коснулись неба, было раннее утро. Но, как известно, зло не дремлет, и поэтому Вару уже тащил ещё сонного Зонтика куда-то в неизвестном направлении. Желание обучать трефа стрельбе оказалось более долговечным, чем шестой предполагал, именно по этой причине с него стянули одеяло ни свет, ни заря. Надежда на то, что пиковый обо всем забыл, растаяла также скоротечно, как сладкий глубокий сон. Треф шагал нехотя, весь его вид говорил о нежелании идти туда, куда он шел, а вот Вару напротив — вышагивал ровно, преисполненный задорным духом и предвкушением своей роли учителя. — Не знал, что в тебе может быть так много энтузиазма, Вару, — заметил голубой клон, готовый в любой момент по команде упасть на землю и заснуть где придется. Вару горделиво ухмыльнулся. — Ты меня недооцениваешь. Я всегда готов добиваться того, чего хочу. Вот захотелось мне научить тебя стрельбе — это же не просто мой каприз! Это очень полезный навык, может, он тебе даже пригодится. Пригодится, и ты вспомнишь меня, своего наставника. Я буквально добровольно делаю полезные вещи, а мог бы сейчас тоже спать в теплой кроватке. Как это вы называете? Самоотверженность? — Ага… Знаешь, ты напомнил мне Феликса. Он тоже всегда придумывает что-то такое, берется за это, и… — Эй. Не путай меня с ним. Я поступаю из чистых порывов совести и благожелательности, они случаются у меня редко и это нужно ценить. А у него просто шило в заднице. Энтузиазм от чистого сердца и кретинский энтузиазм — вещи разные. Зонтик не стал спорить с пиковым, понимая, что если начнет защищать честь друга и что-то доказывать, то выслушает ещё больше гадостей о нем. Вместо этого он оглянулся назад. За ними хвостиком шел слуга, такой невысокий, в забавной шляпке с пером и с пышными длинными усами, немного даже смешной. Он их не слушал, или делал вид, но в любом случае он тоже выглядел сонным и просто нашел себе занятие смотреть на небо и на восходящее солнышко. За собой он катил маленькую тележку. В ней были пистолет и ружье, а также патроны для этих оружий. Под всем снаряжением лежали мишени. Говорил о самоотверженности Вару неспроста, ибо он опять врал. Он медленно, но верно движется к тому, чтобы осуществить свой грандиозный розыгрыш. Внутри все трепетало от предвкушения настоящего веселья, как только пойдут дожди. Нужно успевать, ведь это совсем скоро. Да-да, он все ещё помнит то, как его уделал нюня, и нет, он не ущемился, ведь месть была всего лишь приятным бонусом, который не идёт ни в какое сравнение с тем удовольствием, которое испытает тролль, когда будет наблюдать за своей жертвой. Как шестой начнет шугаться любого шороха, дичиться, все время пребывать в напряжении. Как добыча, оказавшаяся в ловушке хищника. О да, ассоциировать себя с хищником особенно приятно, когда понимаешь, что подходишь по всем параметрам. Но сейчас ещё пока рано. Хотя дожди скоро, нужно набраться терпения. Вару шел быстро, а Зонтик едва успевал за ним. Они двигались по какой-то дорожке, весьма подозрительной, как показалось шестому, именно на таких случаются всякие жуткие происшествия. Здесь нет ни кустов, ни деревьев, как в других государствах, дома появляются все реже и реже, уже и видна пустошь. Хотя нет, не очень видна. Вдалеке утренний туман сгущается, становится все мутней и гуще. В городе такого не было, лишь лёгкая пелена, а здесь им застелено все. На самом деле, весь Варулэнд внушал какое-то чувство неоднозначности и чего-то подозрительного. Иногда это буквально ощущалось кожей, словно кто-то ее касается, чьи-то едва ощутимые пальцы цепляются за рукав кофты. Будто что-то эфемерное пытается предупредить Зонтика. Он это чувствовал. Но не так, как было в Зонтопии. То не был страх или плохое предчувствие, что точно должно было обернуться катастрофой. Тогда он буквально места себе не находил, его трясло, вся окружающая материя кричала о том, что нужно спасаться. Здесь же это было совсем не так. По сравнению с тем наваждением, это чувство было совсем слабое и несерьёзное. Это ощущалось так, будто над каждой страной есть кто-то выше самих королей, тот, в чьих руках на самом деле была власть, некий надзиратель, хранитель, прорицатель, знающий, что было, что есть, и что будет. То была сама сущность страны. Зонтик смотрел себе под ноги, он наблюдал, как быстро асфальт движется под ними, как каждая встречная шахматная клетка остаётся позади. Он решил представить себе, как бы выглядели эти существа, если бы их можно было увидеть. Нависающее над Варулэндом нечто выглядело… Довольно размыто. Это было что-то странное, похожее на скрюченную сущность, с выпирающими костями. Она зелёная, но не чисто, а с примесью коричневого. Такая сгорбленная, будто безликая. В ее костлявых руках что-то есть, только Зонтик не может понять что это. Как считать полоски у воображаемого тигра, почти настолько же невозможно. Некий сетчатый мешочек? Спицы и что-то вязаное? Оно крутит веревку или распутывает комок нитей? Там были нити, много нитей, Зонтик четко видел это в своей голове. Это существо было неоднозначно, сложно описать его образ и внешний вид, но оно являлось воплощением само́й подозрительности, мнимой опасности. Оно шепчет, что нужно быть осторожным — главное правило этой страны. Зонтик, как известно, сам обладал дюжиной осторожностью, что порой банально мешало ему жить. Если его предостерегут — он лучше допустит возможность реальной опасности и будет аккуратен, чем проявит смелость, которая может перевести к неисправимым последствиям. Теперь уж точно он не пренебрежет какими-то знаками или собственным чутьем. Самые верные подсказки — подсказки, исходящие изнутри, подкрепляющиеся внешними событиями. Нужно просто научиться их понимать. Все вокруг помогает нам, но мы этого не видим, или видим, но искажаем так, как нам хотелось бы представлять, слепо не замечая остальных деталей. Зонтик знал, что он сможет отличить эти подсказки, главное, прислушаться к самому себе и попытаться понять, если понадобится — проанализировать. Больше он не закроет глаза на свою интуицию. Хранитель Зонтопии представлялся напротив — очень четко и поэтому даже немного пугающе оттого, что все так быстро и правильно сложилось в ясную картинку. Это было создание жуткое, пугающее, но не злое. Оно напоминало большого призрака, в капюшоне и со светящимися голубым пламенем глазами. Самое страшное — в его руке оружие. Не совсем понятно, какое: будь то меч, или сабля, шпага, или… или даже секира? Эта темная сущность грозно смотрит на страну, крепче сжимает оружие в своих когтистых лапах. Своим образом оно напоминает ту самую смерть, в черном капюшоне и вместе с косой, но оно не было ею. Выражение двух горящих на месте глаз — огней выглядело сурово, но не ожесточенно. В какой-то момент в нем угадывалась усталость и даже толика сожаления. Но тем не менее, оно было готово пустить в ход оружие, нести хладнокровную кару. — Здесь. Зонтик поднял глаза, выныривая из пучины своих фантазий и оказываясь в реальности. Он огляделся вокруг, дабы понять, куда Вару привел его, думая увидеть что-то похожее на специальную зону для действий с огнестрельным оружием, но вместо этого перед ним предстала пустошь. Домов не было, вокруг ни души. Лишь клетки на земле, прозрачный туман и медленно поднимающееся солнце были свидетелями пребывания валетов в этом месте. От него веяло одиночеством. — Расставить мишени, — отдал приказ Вару для своего слуги и, пока тот доставал мишени из-под орудия, сам подошёл к тележке и достал собственное ружье, то самое, которое пылилось под диваном в его кабинете. А вот и патроны к нему. Пятый внимательно посмотрел на него, потрогал, повертел в руках, чтобы вспомнить те нежные времена, когда были только он и эта двустволка, когда он был ещё довольно юн, но уже умел с ней обращаться, будто это умение было заложено в нем с рождения. Интересно, а какое было это рождение? Что вообще было до того, как он и его собратья впервые вышли в Реальный Мир к их создателю? Он не помнил. Будто он всегда был во тьме вместе с остальными, но начала у этого «всегда» никогда и не было. Было странно осознавать это. Парень вернулся обратно к Зонтику и взглядом проследил за слугой, который расставлял мишени на расстоянии от десяти до пятнадцати метров. Мишени были яркими, а туман рассеивался и с каждой минутой становился все слабее, что способствовало видимости. После, пиковый перевел глаза на сожителя, который тоже наблюдал за усатиком. — Чудесное утро, да? — А? Д-да, думаю, да… — Я тоже так думаю. Хотел спросить. Какого это начинать утро не с кофе, а со стрельбы? — Примерно так же, как начинать его с ледяного душа. — Так же бодрит? — Так же действует на нервную систему. Вару рассмеялся, а Зонтик устыдился своих немного грубых слов, думая, что так говорить не очень хорошо. — Ладно, как скажешь. Но это мое призвание — действовать на нервы кому-либо, а тебе в особенности. Так что начнем наше обучение. Смотри. Он поднял свое ружье, перевернул его и вставил два взятых патрона. Затем снова перевернул и внимательно осмотрел все мишени, их было всего шесть, три подальше и три поближе. Зонтик же внимательно наблюдал за движениями Вару, стараясь не упустить ни единой детали. Уже на этой стадии он почувствовал внутри себя что-то похожее на искренний интерес, и даже не заметил, как затаил дыхание. Он не моргая смотрел, как Вару расставляет ноги на ширине плеч, немного подаётся вперёд и начинает поднимать ружье. Как упирается прикладом себе в плечо, прицеливается, и… Шестой дернулся, когда прозвучал первый, неожиданно громкий, выстрел. И тут же за ним, практически без остановки, прозвучал второй, третий, четвертый… Те секунды, пока Вару стрелял, Зонтик наблюдал за ним, как уверенно он держит ружье, каким сосредоточенным выглядит, и даже не шелохнется от отдачи, как не сводит глаз с цели и раз за разом попадает идеально в яблочко! Будто оружие было продолжением его тела, так идеально подходившим ему, словно они одно целое и именно поэтому это выглядит так восхитительно! Контрольный выстрел! — точно в цель! Последний хлопок прозвучал и из ствола поднималась тонкая струйка дыма. Вару смотрел на нее поверх мушки, затем одними лишь глазами просмотрел все мишени. В центре каждой была дырка, свидетельствующая о несомненном мастерстве. Он горделиво убрал ружье и обратил свое внимание к Зонтику, не без самодовольства видя его восхищённый взгляд. — Ну как? — В-вару, это было просто шикарно! Вару наигранно засмущался и даже шаркнул ножкой по земле. — Спасибо, я знаю, — он захихикал, а потом в упор посмотрел на шестого. — Хочешь также? — Ох, не уверен, что я смогу делать это также хорошо, как делаешь ты… — Да, согласен, мне равных нет, но если станешь моим учеником, то тоже будешь отменно стрелять. — Ты слишком уверен во мне. — А ты не уверен ни в себе, ни во мне. Я мог бы счесть это за оскорбление и вызвать тебя на дуэль, зная, что все-равно выиграю, но у меня есть честь. Вару подошёл к Зонтику и дал ружьё ему в руки, чтобы тот ощутил его вес. Он не без усмешки смотрел, как непривычно трефовому, как для него это ново и кажется неисполнимым. Можно было бы назвать его безнадежным, но когда в голове всплывал не вяжущийся образ столь хрупкого существа с тяжёлой секирой в руках, то сомнительные надежды всплывали в душе. Забрав ружье обратно, Вару начал наглядно показывать на собственном примере, как следует правильно обращаться с этим оружием. Он кинул ещё один взгляд на Зонтика, чтобы понять, интересно ли тому, и, найдя в глазах ученика внимание, продолжил. — Смотри. Снизу ружья есть вот такое окошко, в него осторожно вставляешь патроны. Он достал один патрон и вставил его в это самое окошко. Затем перевернул ружье. — Предохранитель снимаешь в тот же момент, когда поднимаешь. Ни раньше, ни позже, именно во время подъёма. Он медленно поднял ружье, одновременно с этим снимая предохранитель. Парень упёрся прикладом ружья себе в плечо и сразу же прицелился на заданную мишень, ориентируясь на мушку. Выдох. Выстрел. Зонтик снова вздрогнул, как будто и не ожидал повторения этого громкого звука, даже несмотря на то, что был абсолютно сосредоточен. Это происходило само собой, он не мог контролировать. Будто его тело уже впитало в себя всю трусость души, получило инструкции к действиям и реагировало даже тогда, когда мозг был включен. Ужасно неудобно. Вару истратил весь оставшийся патрон, вновь стреляя ровно в центр каждой мишеней. Когда последняя пуля со свистом вылетела из ствола и рассекла воздух, попадая в черный кружок — уже дырку — по середине одной из дальних мишеней, зеленый опустил ружье и передал его Зонтику. — Теперь ты. Заряжай. Зонтик сглотнул, прежде чем принял оружие у Вару. Когда оно попадало ему в руки, казалось, что обучиться этому мастерству невозможно, не стоит даже пытаться. Но испытующий взгляд пикового прожигал кожу так, что она начинала зудеть, и возразить, сказать, что шестой не хочет, было равносильно тому, если бы он встал на костер. Лучше просто попытаться и перетерпеть этот тяжёлый урок. Парень перевернул ружье, присел, чтобы взять патроны с земли, и попытался вставить один из них в то самое окошко, но, как оказалось, оно само закрывается сразу же, стоит патрону попасть внутрь. И процедура это болезненная, ибо створка задела кончик большого пальца трефового, и тот тихо взвизгнул от неожиданной боли. Он тут же прижал к губам заболевшую подушечку. Вару же, неизменно будучи в своем репертуаре, лишь неприкрыто заулыбался, вместо того, чтобы посочувствовать и побескоиться. Он не был рождён для роли учителя, поэтому не испытывал сочувствия или желания помочь своему ученику, даже напротив, он ждал, когда тот ещё раз ошибётся, и это потешит самолюбие пятого. Но, к сожалению, ружье это не плотно закрытая банка с краской, так что придется помочь этому недотепе, чтобы он не убился, ещё даже не успев спустить курок. Зонтик вставил последний патрон и перевернул ружье в обычное положение. Теперь он почувствовал, как его ладошки потеют, а в коленках раздается все та же знакомая дрожь. Сейчас он должен выстрелить, самый ответственный и опасный момент, который хотелось бы оттянуть. Именно поэтому он замер, не зная, что делать дальше. — Стреляешь с правого плеча, — сказал Вару, заметив непонимание в лице трефа. Неуверенно посмотрев на Вару, Зонтик все ещё продолжал стоять. Он молчал и лишь боязливо смотрел то не приклад, то на зелёные очки учителя. — Чего стоишь? — Я н-не знаю, как это сделать правильно. — Просто упираешь приклад в ключицу и стреляешь, ничего сложного, — он изо всех сил старался не засмеяться, но скептический недоверчивый взгляд шестого все же вырвал из горла хихиканье. — Ладно, я шучу. Поставь ноги на ширину плеч. Нет, наоборот. Да, вот так. Теперь немного перенеси вес на переднюю ногу, ага. Теперь, самое главное — ты должен как бы напрячь вот эту мышцу. Он подошёл к парню и дотронулся ладонью в той области, где была некая ложбинка под ключицей, где не было костей. По телу Зонтика побежали мурашки из-за неожиданно прикосновения, но тем не менее, он понял что нужно сделать и упёрся прикладом в это самое место под костью. — Напряги, чтобы не пробило. Треф напрягся, уже предвидя мощный толчок. — Да, теперь смотри. Ориентируйся на мушку, можешь один глаз закрыть. Смотри, чтобы она совпадала с целью. Зонтик кивнул, и попытался как следует прицелиться. Предательская дрожь в руках все портила, не давала мушке сойтись с мишенью. В какой-то момент даже показалось, что к весу ружья добавилось ещё килограмма три, и оно просто невероятно тяжёлое, вот-вот выскользнет из ледяных влажных рук, ослабевших в самый важный момент. Ну что за… Он просто не мог прицелиться. Вару отошёл на пару шагов, дабы оценить, как это выглядит со стороны, предполагая, что неумение вызовет у него ухмылку, однако вместо нее к переносице свелись густые брови, из-за явного неудовлетворения. Когда он смотрел на Зонтика, он понимал, что здесь что-то не так. Нет. Все не так. Стоит неправильно, вкладку сделал неверно, само ружье держит как-то странно, и даже глаз щурит с какой-то ошибкой. То ли это ружье ему само по себе как предмет совершенно не подходит, не вяжется с его натурой, от чего в голове создаётся диссонанс и впечатление, что все неправильно, и это лишь придирки Вару, то ли он в самом деле сейчас прикончит себя одним выстрелом. Что-то внутри активно запротестовало, то самое недовольство и бунтарство, когда кто-то берет инструмент, с котором ты обращаешься как бог, и использует его так неумело, что это можно счесть за самое настоящее издевательство и осквернение. Прямо сердце не спокойно, от того, что он видит. И именно это повлекло за собой непреодолимое желание помочь и наставить на путь истинный. Вару покачал головой, и хотел словами направить Зонтика, но тут же бросил эту идею, решив сделать все сам. — Нет, ты неправильно все делаешь! — выпалил зеленый и подошёл к Зонтику. — А как на… Голубой оборвался на полуслове, ибо совершенно не ожидал, что вместо словесного обучения, Вару подойдёт к нему сзади и… Обнимет?! Сердце чуть не остановилось, а визг испуга был готов вырваться из глотки, бедняжка уже собирался начать вырываться из опасного для жизни контакта, но он вовремя понял, что это совершенно не то, о чем он подумал. Вару прижался грудью к спине Зонтика и проскользил ладонями по его рукавам, доходя до запястий. Он осторожно взял ту руку Зонтика, которая была на цевье, в свою, чтобы правильней ее расположить, и ему вспомнился вчерашний вечер, когда они танцевали в комнате вальс. Эта ручка была все такой же, какой она была вчера. Его тактильная память внезапно проснулась. Она будто заново воспроизвела те ощущения, которые он переливал вчера, и все сходилось точь-в-точь. Эта ручка была меньше, чем его, Вару, если до нее дотронуться в темноте, то можно было бы с лёгкостью подумать, что она принадлежит девушке. Такая аккуратная, с точеными длинными пальчиками и очень нежная на ощупь. По ней и не подумаешь, что оружие она держит не впервые, что когда-то несла в себе настоящую секиру, столь грубое и страшное оружие, совсем не подходящее для неё. Она была холодная и дрожала, это вызывало проблемы. Вару накрыл ее своей ладонью, поуверенней зажимая в ней цевье. То же самое он сделал со второй рукой. Он словно пытался остановить это дрожание, успокоить руки Зонтика, такие нежные и боязливые, как и сам он. Пятый плавно проскользил ладонью от кисти до плеча по прикладу, дабы проверить, верно ли сделана вкладка. Не совсем, поэтому, он слегка надавил на приклад, чтобы он опустился пониже, не так близко к ключице и плечу. Таким худым, и, как казалось, хрупким. Они прощупывались через слой одежды, в какой-то момент даже пугали своей тонкостью, казалось, одно неверное движение может переломать каждую непрочную косточку. Неужели он настолько худой и маленький? В самом деле. Только сейчас Вару полностью осознал, что выше Зонтика как минимум на голову, сам при этом будучи не самого высокого роста. Это хрупкое маленькое существо, прямо здесь, почти вплотную к нему, казалось слабым и до невозможности беззащитным. Одного толчка хватило бы, чтобы навредить ему, и это пугало. Под одеждой не видно, но пиковый чувствовал эту почти нездоровую худобу и ломкость маленького тела. Стало необъяснимо боязно приближаться ещё хотя бы на сантиметр, какой-то инстинкт останавливал его, страх навредить. Обоняния коснулся какой-то аромат, такой нежный-нежный, но в то же время дурманящий, и до боли знакомый. Вару помнил его, этот приятный запах, такой неуловимый, будто дразнящийся, слишком загадочный, но в такие моменты казалось, что ответ к нему на поверхности, заветная комбинация ароматов рядом, но он ее не видит. Лишь знает, что он появляется в те моменты, когда пятый рядом с Зонтиком. И он проник в сознание Вару, пускай на секунду, пускай даже меньше, чем на мгновение, но он успел превратиться в видение, в воспоминание, пробрался за кулисы подсознания и вывел наружу то, что уже успело забыться. Многорукий образ бога, светящийся изнутри, заливающий своим светом все вокруг, несущий в себе тот самый очищающий и всепрощающий огонь. Одной улыбки этого образа было достаточно, чтобы получить благословение и защиту высших сил, ею можно было выжечь из души все грехи, оставляя ее самой чистой и безвинной. Три прекрасных голубых глаза смотрели в самую глубь сущности, рождали что-то внутри и казалось, что один их взгляд может осчастливить на век. Идеальное тело было образцом, не было в этом мире ничего прекраснее его, а четыре руки несли в себе справедливость и чувство защиты. Это было воплощение всего самого доброго и хорошего, само олицетворение добродетели, представшее в столь восхитительном облике. В облике Зонтика. Вару замер на мгновение, совершенно не шевелясь. Его ослепило это мгновение неясного наваждения, возвращение в реальность было подобно тому, если окатить спящего ледяной водой — также резко и без возможности вернуться. Медленно отходя от трефового, Вару приходил в себя, на месте мутного наваждения оставляя ясную настороженность. Он подозрительно посмотрел на Зонтика, а потом с шумом выдохнул. Проделки сознания, что тут ещё сказать. Вот что бывает, если просыпаться в четыре утра. Если ещё какой-нибудь псевдоврач ему скажет, что просыпаться рано полезно, он выскажет ему все, на что хватит яркости воспоминания об этом моменте. Зонтик судорожно вздохнул, когда пятый наконец отошёл от него. Его близкое присутствие и теплое тихое дыхание, что опаляло кожу, чуть не свели трефа с ума. Хорошо, что это закончилось довольно быстро, пока паническая атака ещё не успела родиться. Парень опустил ружье и снова начал медленно его поднимать, на этот раз уже снимая с предохранителя. Он плотно прижал приклад к нужному месту, присмотрелся к мушке, прицелился и… Раздался отрезвляющий выстрел, который вернул все на свои места. Вару вздрогнул и тут же начал глазами искать, куда попала пуля трефа, по какой из мишеней. К удивлению обоих, то была мишень самая далёкая, даже близко не та, в которую целился парень. И пуля точно должна была пролететь мимо, по-другому и быть не могло. Но она попала в место за пару сантиметров от края.

***

Когда парни вернулись домой, Зонтик сразу же лег на свою софу и, свернувшись в клубочек, заснул. Он научился более менее держать ружье, стрелял из него и даже несколько раз попал по мишеням. Он что-то робко сказал про то, что теперь болит плечо, но Вару заверил, что это нормально, и помимо боли стоит ожидать и небольшого синяка, однако ничего страшного. Сам же пиковый, придя в свой обитель зла, собирался последовать примеру шестого и уже лег в свою успевшую остыть постель, закрыл глаза, но сон не шел. Зелёный долго ворочался, испробовал всевозможные позы, но ничего не получилось. Вход в царство сна ему закрыт как минимум до полудня. Закон подлости — просыпаешься рано утром и желания вернуться к отдыху не возникает, зато в самый разгар дня оно вернётся и разорвет время на части. Действительно неприятно, но что поделать? Как бы зеленый не пытался, сомкнуть глаза не получалось — они будто сами собой открывались заново, а замечал это Вару лишь подлавливая себя на том, что ведёт бурную умственную деятельность. Его разум был неспокоен, он буквально изнемогал от очередного мысленного коловращения, и опять-таки ничто в его голове не хотело выстраиваться в логическую цепочку. Каждое размышление вело за собой другое, оно тащило третье и так далее. Казалось, будто парень не обладает теми объемами сознания и мозга, которые подошли бы этому колоссальному количеству мыслей. Он думает, но в то же время не думает, ибо умственная деятельность подразумевает приход в своих размышлениях к какому-то итогу или выводу, однако то было лишь пустое мелькание перед глазами. Это уже начинало раздражать, что не получается сосредоточиться на чем-то одном и все так сумбурно, хотя Вару далеко не из тех, кто попрекает хаос и неразбериху, ибо только гений способен в этом разбираться — именно такого убеждения он придерживался всю жизнь, но сейчас, когда не получается разложить все по полочкам в собственной голове, это не только досадно, но и расстраивало, ведь получалось, что пиковый не гений и никогда таковым не был. О чем он думал? О, о многом! Скорый парад в честь Великого Вару, союз с Пиком, вполне возможный противник этого союза и преграда возможному политическому развитию Пиковой Империи и Варулэнда в едином лице Куромаку, тайна зелёных очков, груз которой не покидал его души ни на секунду, другая тайна нейрализатора, не менее гнетущая, а также побег этого дурацкого Ару, который все ещё не давал покоя воспаленному сознанию правителя, и из этой проблемы истекали другие, как халатность полицмейстеров, та самая поговорочка Данте «что было однажды, то будет и дважды», да и впринципе ненадежность всей этой задумки с иллюзорными очками. Да, он прекрасно знает, что настанет день, когда все откроется, когда перед входом в замок соберётся обозленная толпа, жаждущая разорвать своего короля на кусочки, он все это знал. И, наверное, когда он увидел ту бумажку, то дело о пропаже Ару и дыре в Зелёной Стене, то ярость была лишь защитным механизмом, на самом же деле под ней скрывалось ничто иное, как животный страх, самый сильный, какой он когда-либо испытывал. Он прекрасно знает, что наступит тот роковой день и он получит по заслугам, он ждёт его и помнит о нем каждую минуту своей жизни, но… Когда такое внезапно появляется перед тобой, когда осознание становится четким как никогда раньше, что все это было так близко, так рядом, становится страшно. Будто смертоносная пуля пролетела мимо и задела лишь ткань одежды, не задевая плоти. И это был ясный знак — не стоять перед мишенями, ведь в следующий раз пуля может попасть прямо в голову. Но Вару уже давно это обдумал, сейчас это была лишь навязчивая мысль, а навязчивая из-за того, что страх до сих пор живёт внутри. Вару помотал головой, потом резко перевернулся на живот и накрылся подушкой. Он капризно спихнул с себя одеяло, потом вновь перелег на спину. Его задумчивый взгляд устремился в потолок, казалось, он мог смотреть так не моргая целую вечность. Лежать вот так в своей кроватке утром было бы славно, если бы не дурацкие мысли. Они так и носились по сознанию Вару, будто периодически устраивают там забеги. Так странно. Телом он ещё бодр и силен, а вот душой… Интересно, какая она, его душа? Наверное, некрасивая, тянущая на себе много как мелких грехов, так и грехи побольше. Такая темная, озлобленная. Вару прекрасно понимал это, не было смысла убеждать кого-то, тем более себя, в обратном. Он не ангел, и никогда не был человеком, к которому можно было бы применить эпитет «хороший», или любой другой, описывающий какую-либо добродетель. Он не был добрым, он не был всепрощающим, не был ни милосердным, ни сострадающим, не был бескорыстным, не был и любящим. Все это не про него, и его это не удручало. Не он создал себя таким — его таким сделали, без его спроса, без его разрешения, просто создали как факт наличия злобы и отрицательного в Создателе. Кто знает, может, он был бы совсем другим, если бы, так сказать, «сделал себя сам». Но он всего лишь одна из личностей Создателя, уже отображающая одну сторону его натуры. Он может перевоспитать себя, но, как известно, люди полностью не меняются. В них всегда остаётся то, что было у них с рождения, как бы они это не преподносили. То же самое и здесь. Вару может стать лучше, но это не значит, что нынешнего его уже не будет. Его душа может очиститься, но никогда не сделает этого полностью. Есть грехи, клеймо которых мы обречены нести всю жизнь, они ставят на нас штамп, выжженную метку, и от нее не избавиться, потому что она уже часть нас. Но как же обрести то самое спасение души, как не дать ей умереть окончательно? Как запустить тот очищающий огонь внутрь себя, чтобы он испепелил все плохое и темное, дал место прекрасному и светлому? Неужели, это любовь? В таком случае, Вару обречён быть ублюдком, а его душа грязной и порочной. Он никогда не испытывал любви. Все что им движило — были чувства иные. Погоня за ощущениями, желание нового, интерес, слабости перед страстями. Были, конечно, вещи, которые его вдохновляли, которые ему безусловно нравились и заставляли что-то внутри трепетать, но он думал о другой любви. Как ее описывают, нежной, бескорыстной, доброй и светлой. Именно такой любят людей. Но он, к сожалению, или к счастью, даже к представлению этого приблизиться не может. Ему чужды эти ощущения, и любви к людям он никогда не испытывал, а если и было что-то похожее, то это лишь уважение или симпатия. Как к бубновым. Они были ему симпатичны и даже интересны, потому что личности они явно незаурядные, что Габриэль, что Данте. Он знал, что в Габи есть какой-то скрытый потенциал, и было бы очень поверхностно с его стороны недооценивать косоглазика. Что касается Данте — тот был своеобразный малый, но хороший, и прикольный к тому же, всякие эти его мудрости, цитатки. Ну не заслужили они неприязни Вару, только подколы. В случае Пика, валет должен был признать, что тоже питает к нему некое уважение, что ли. Ну типа как к человеку, качествами которого можно восхищаться. Не больше. Что касается той любви, от которой в голове туман и бабочки в животе — никогда. Он вообще презирал всю эту телячью нежность, но не отрицал ее существования. Он просто не создан для этого, он не может испытывать таких чувств, это точно. Кто угодно, но не пиковый валет. Сама масть пики подразумевает это под собой — отрицание любви. Ну, не велика потеря. Ещё немного подумав об этом, Вару решил прекратить. Он вновь подскочил, перевернулся, смял простынь и одеяло, после чего лег звездой на всю кровать. Сон не шел, но сбивать режим нельзя, ибо профессия короля такого не допускает. Вот взбрело ему в голову научить шестого стрелять из ружья! Иногда пятый сам себя корил за эту гиперактивность, но в то же время самодовольно считал, что в душе его бушует неугасимое пламя жажды приключений, свидетельствующее о подлинной жажде к жизни. Да, именно оно пробуждает его делать что-то новое, иногда совершать ошибки, а иногда просто получать новый опыт. Как сегодня, например. Кожа ладоней стала теплее, это было незаметно, пока странное чувство того, что руки просто горят, не заставило Вару это заметить. Он в непонимании поднес их к лицу, но внешне с ними все было в порядке. Да и нельзя сказать, что это ощущение можно приписать к реальному. В смысле, что это не было как если бы он обжёгся об печь, или пролил на руки какую-то химию, нет, то не было чувством физическим. Парень удостоверился в этом, приложив ладони к щекам. Холодные пальцы навели на него ещё бо́льшие сомнения. Внезапно, это закончилось. Вару скептически осмотрел руки и пожал плечами. Он пришел к выводу, что это было что-то типа глюка, а причиной ему является это дурацкое сонное состояние. Чего только не бывает, когда с режимом проблемы. Он решил больше не думать об этом, и продолжил попытки поспать. Он принял позу поудобней, прикрыл глаза и вслушался в стук своего сердца, который становился все тише и тише, а промежутки между каждым ударом длиннее. То самое состояние, когда сознание находится на границе сна и бодрствования, ты спишь, но можешь отчётливо слышать как окружающие звуки, так и отслеживать свои собственные мысли. Именно пребывая в такой полудрёме, Вару ощутил в своих ладонях что-то приятное, но в то же время это было нечто несуществующее, без телесной оболочки. Чьи-то другие руки. Они были очень нежными и будто податливыми, тёплыми, но в них чувствовалась сила, может даже не физическая, а другая, которая идёт изнутри, как шел бы свет из этих самых ладоней. Обоняния коснулся знакомый аромат, тот самый, который Вару уже ощущал. В этот раз он не ускользал и не дразнил его, а совсем наоборот, будто решил наконец открыться, позволил вдыхать себя, быть изведанным, но не до конца, ведь сам по себе он все ещё оставался загадкой. Всем телом парень неосознанно почувствовал некую теплую близость. Она пронизывала его до каждой косточки, буквально насквозь, своим жарким центром выбирая область в груди. Там, где ближе к сердцу. Темнота закрытых век была нарушена неясным свечением невинного голубого цвета. Он напоминал небеса, столь же необъятные и внушающие спокойствие своим величием. В этом свете была надёжность и чувствовалась опора, первородная незримая сила, и ему можно было довериться. Как и этому смутно знакомому, но доброму голосу…