Великие должны быть вместе

Парад и впрямь был потрясающий. Много воздушных шариков, конфетти, флаги Варулэнда и плакаты с ликом Вождя-Короля. Огромнейшая толпа собралась на площади возле за́мка, чтобы лицезреть своего правителя, вместе с ним пропеть гимн страны, тем самым отдав ему честь и благодарность за жизнь в прекрасном зелёном государстве. Каждый гражданин кричал и улюлюкал, в каждой зелёной линзе плескались радость и искреннее восхищение. Зонтик смотрел на это все из окна комнаты. Он сидел на подоконнике, прислонившись лбом к стеклу и наблюдал за происходящим с самого утра, ровно с того момента, как проснулся от звуков суеты своего соседа и, с трудом поднявшись, перекочевал к окну. Отсюда его никто не видел, зато видел всех он. Лишь спустя несколько часов обездвиженного пребывания на подоконнике снаружи начали появляться какие-то намеки на завершение праздника, по крайней мере, перед входом в замок, ибо люди начали постепенно разбредаться и толпа растворялась в полуденных лучах зелёного солнца. Когда каких-либо ещё интересных церемонии не осталось, наблюдатель слез с облюбованного местечка. Затекшее тело сразу же дало о себе знать: боль молотком забивала в конечности и мышцы большие ржавые гвозди. Хриплый стон жалко размазался о стены комнаты. Зонтик в последний раз посмотрел на запотевшее от собственного дыхания стекло, неосознанно ища в толпе смешавшегося зелёного цвета одну единственную фигуру, чей образ надолго впечатался в память. Вару, купающийся в любви своего народа, такой лучший и обожаемый. Даже отсюда, с самого высокого здания в стране, через толстое стекло, Зонтик чувствовал его силу. Это было странно, что-то вроде гипноза, в который пятый клон вводил своим величием. Парад был чудесным, но смотрел Зонтик намного чаще на его виновника, нежели на все остальное его окружающее. Таким Вару был невероятным в этот момент, что в горле вставал ком, и метроном крови в висках ускорялся от понимания, что один этот клон — причина всеобщих криков и радости сегодня. Его силуэт пробуждал в сознании что-то смутное, неоднозначное, но доводящее до дрожи. Он стоит в толпе, а каждый в ней присутствующий готов целовать ему ноги и молиться на него, но в то же время до смерти боится той силы и власти в своем Вожде-Короле, его сущности, которой он заполнял все вокруг, буквально задавливал. Зонтик тоже чувствовал это, но не совсем так, как чувствовал бы обычный поданный пятого клона. В трефовом разгорался трепет, пожаром заполнял все внутри и испепелял все мысли, все образы, кроме одного единственного. Озарённый светом Вару стоял перед ним: в руке окропленный кровью обидчиков меч, а на лице добрая улыбка и нежный взгляд. Зонтик чувствует радость рядом с ним. Ему больше не грустно и не страшно, когда его защитник обнимает его и уводит прочь от горящих тварей. Но это было только во сне. Наяву, когда в какой-то момент Вару повернулся к окнам за́мка и улыбнулся, помахав трефу рукой, сердце ушло в пятки. Зонтик растерялся, но все же помахал ему в ответ. После этого зеленый будто забыл о нем и все время был обращён к народу. Оно и лучше, ведь так шестому было гораздо проще соотносить сон с реальностью. Видеть одного и того же человека таким разным в этих двух мирах должно быть обычным делом, но Зонтика это как-то задело. Образ сильного и властного был и здесь, и там, различие лишь в чувствах. Треф помотал головой, решительно прогоняя странные мысли. Сейчас его должно волновать совсем другое, однако оно, к удивлению самого Зонтика, совершенно не трогало его ровно с момента пробуждения. Как бы он не выворачивал одну и ту же ниточку смысла в этом вопросе, какие бы узлы не завязывал, в голове оно отдавалось лишь холодным безразличием и слабенькой височной болью, а в груди — неколеблющимся, ровным биением. Теплое махровое полотенце висит на крючке, одежда снята, горячая вода течет из лейки душа. Уставшее от одной сидячей позы тело расслаблялось под струями и даже думать стало легче. Зонтик лениво водил ладонями по плечам, груди и впалому животу, смотрел в одну точку. Куромаку предал его. Ну, так сказал Вару. Зонтик верит в это. Только выбирает другую словесную форму этого высказывания. Куромаку сделал, как посчитал нужным, ошибся, ведь нельзя всегда быть правым, ну или рассчитывал на что-то совсем иное. В любом случае — его валет не испытывал режущих душу болей, как это было с Алебардом. Да, узнав об этой хитрости клона, в которого так сильно верил, он заплакал, было даже больно внутри, но… Может, всему есть предел, и существует в нас та самая батарейка чувств, что может истечь. Открыв глаза, Зонтик не испытал обиды или страданий, вообще ничего. Он понял, что не злится на Куромаку и даже понимает его мотивы. Повода для слёз тут не находилось. Как и для радости. Вообще, утро было такое, будто все эмоции и чувства кто-то высосал, или они сами выцвели от собственного переизбытка в последнее время. О чем бы Зонтик ни подумал — ничто его не беспокоило, только за редким исключением какое-то ленивое раздражение подергивало поволоку безразличия. «Что-ж, пусть будет так.» — смиренно думал парень. Лучше вообще ничего не чувствовать, чем задыхаться от слез по ночам. Воспоминание о ночи вновь поставило перед глазами знакомый, но в то же время несколько иной лик. И только он был чем-то ощутимым в сегодняшней гангрене чувств. Мысли незаметно, крадучись подбирались к нему, так что Зонтик не сразу замечал, что улыбка и мягкий взгляд снова стоят перед глазами. Он старательно прогонял их, но из раза в раз ловил себя на этих же размышлениях. Вару приютил его, терпел его сопли и слезы все это время, открыл глаза на Куро и подарил цветок. Интересный набор поступков. И сегодня ночью он спасал его от огненных монстров. Почему именно он? В этом сне были все — и трефовый король, и червовые, даже Алебард, но главным героем стал именно пиковый валет… Рука сама легла на плечо, за которое Вару обнимал Зонтика в его ночных видениях, и прочно утвердилась на этом месте. Трефовый одернул ее и поспешил выключить душ. Он быстренько обмотался полотенцем и вышел из ванной. Одевшись, треф лег на софу в ожидании пикового, а пока решил скоротать время за книгой. Парочка каких-то была здесь в комнате и иногда парень развлекал себя подобным интеллектуальным занятием. Он пришел к выводу, что чтение способствует умственному развитию, ибо ты либо вникаешь в суть произведения и размышляешь над ним, либо водишь глазами по словам, а в это время строишь диалог с самим собой. Первое зачастую помогало отвлечься, а второе — углубиться в себя и что-то понять. Книга была толстая, ее Зонтик читал почти с самого начала пребывания здесь. Об этом отчасти свидетельствовали неровности на страницах в начале романа, оставленные пролитыми слезами. По течению произведения, залитых водой и солью сюжетных поворотов становилось все меньше, а сейчас и не было вовсе. Прогресс. Тонкий пальчик медленно водил по обыкновенным черным буквам, что срастались в хитросплетение волнующих событий. Выдуманные лица романтических героев мелькали в голове, сначала ярко и красочно, а потом начинали тускнеть, смазывались подобно растертому на бумаге карандашному рисунку, затем появлялись дыры между строчками, абзацами, страницами, главами. Чернила печатной машинки сливались в сплошные полосы неразличимого текста, глаза видели вовсе не кириллицу, а огонь, рога и зелёные очки… Зонтик безнадежно вздохнул и захлопнул толстый роман, положил его на столик. Сегодня ему не суждено проникнуться личной трагедией главных героев. Куда больше его интересовала собственная жизнь. Скажи ему кто-нибудь год назад, что его предаст первый министр, король будет пользоваться им в своих интересах, жизни друзей обретут черты обречённого на безумство бытия, а главный враг и главный страх всей его жизни будет находиться с ним бок о бок — Зонтик упал бы в обморок. Удивительно, как может все вот так незаметно измениться. Раньше все казалось таким незыблемым, будущее представлялось несбыточной сказкой или типа того, таким далёким и манящим лишь на словах, а по итогу ошарашивающим своей непредсказуемостью. Грустно было вспоминать о тех деньках, когда все думали, что дальше будет лучше, а сейчас — это временно. Но судьба набирала обороты и закручивалась в интереснейшую, но не особо приятную воронку взрослой королевской жизни. Вот все говорят про взлеты и падения, но когда падаешь все ниже и ниже, а расправить крылья никак не получается, невольно в душу закрадывается страх под призмой необоснованного знания, что единственный исход — разбиться насмерть во тьме. Тогда и наступает тот самый переход из первого этапа жизни во второй. Это происходит не резко, а постепенно, потому и не замечаешь и не успеваешь предотвратить тот момент, когда смотря на старые фотографии, где в глазах ещё блестит огонек надежд и амбиций, поглядываешь на нынешние запечатлённые моменты и думаешь: «Когда это случилось?». Ответ слишком размыт, а потому и остается полупрозрачным пятном, о котором сожалеешь, но не думаешь, иначе сломает. Впрочем, у Зонтика никогда не было фотографий, да и камеры он боится, так что все лишь в его памяти, а она — не самый надёжный помощник. Иголочкой задело ещё чувствительную зону сознания и в груди коротко проныло. Отрицание этой грядущей участи лениво прокатилось у Зонтика по сердцу. Конечно, ему не хотелось бы так кончить. Но что конкретно в этот самый момент он может сделать, чтобы предотвратить наступление внутренней смерти в будущем? Силы и желание это исправить заменял обыкновенный страх, он служил фальшивым рычагом в этом вопросе: опираешься на него, но ничего не работает, направляешь все силы на этот рычаг, и тогда, когда приходит смирение с тем, что он не работает и больше не действует, смотришь в зеркало — а все уже и случилось. Тогда, что же спасет его, кроме страха? Он буквально стал на всю жизнь лучшим другом Зонтика, стал частью его, а значит ли это, что исход предрешён? Трефовый валет мрачно вздохнул. Ему не нравилось об этом думать. Да, ему правда было страшно, что будущего не будет, что рассвет так и не наступит, и радости в его существовании больше не окажется. Он решительно не хотел, чтобы его жизнь закончилась так и не начавшись, а процесс уже пошел и как остановить его — Зонтик не знал. Он знал только то, что если в ближайшее время чего-то не произойдет, что-то не случится, кто-то его не спасет… Парень внезапно зажмурился, закрыл лицо руками и зарычал. Затем лег на спину и вперил взгляд в белоснежный потолок. Сначала он гнал все эти липкие мысли, гнал беспощадно, но сам не заметил, как уже они начали гнаться за ним, а он убегать, прямо как от огненных монстров, точь-в-точь. Только, чтобы спасти его, Вару здесь не было…

***

Парад закончился, народ разошелся, все государственные дела после праздника завершены, мелкие переговоры окончены, а доза самого дурманящего наркотика была получена. Слава и власть — две сильнейшие слабости, две разноцветные стороны волшебной пилюли, такой сладкой, что наступает оргазм. Крылья за спиной вырастают сами собой, ноги не касаются земли, а душа поет от удовольствия. Самолюбие Вару вдоволь насытилось и застлало его разум пеленой самолюбования. Сейчас ему хорошо, он самый главный и самый великолепный, такого как он больше нет на белом свете. Но откат придет скоро, принесет с собой болезненное осознание собственной силы, закованной в зелёные линзы. Страх о таком же хрупком, как эти стёклышки, положении дел в государстве проснется в нем только завтра, когда он протрезвеет и разум немного очистится от слепой гордыни. Да, подсознательная память робко шептала ему, что тот случай с Ару произошел так же на этой ярмарке тщеславия, и что во второй раз может не пронести, но разве это волновало Вару сейчас? Он все равно не может исправить то, что натворил в собственном государстве, энергии в генераторе может не хватить. Остаётся лишь ждать, когда вечная подпитка греховности иссякнет и начнется ломка. Но кто знает, вдруг, к тому моменту у него уже окажется нож в спине, ну или яд в бокале с напитком. Войдя в королевский двор, Вару пролетел по нему, никого не замечая. Ворвался в собственный замок, выслушал поздравления слуг, а затем побежал по лестнице. Добравшись до довольно скромного по королевским меркам коридору, пошел к нужной двери и бесцеремонно ворвался в комнату. — Кто же это прише-е-ел? — Вару! Рефлексия оборвалась подобно натянутой струне, мысли в момент покинули голову Зонтика, и он подскочил на софе. Встав, треф подошёл к Вару, чтобы робко пожать ему руку, однако это рукопожатие оказалось на удивление крепким и дружелюбным, даже сопровождалось коротким объятием и несильным ударом по плечу. Что-ж, видимо, Вару пребывал в прекрасном настроении, что и хорошо. — Ты не представляешь, как круто это было! — П-представляю, я же в окно смотрел. — Да что твое окно, по сравнению с тем, чтобы быть на моем месте! Тролль весело рассмеялся и выудил из шкафа зеленый махровый халат. Он быстренько поскидывал с себя плащ, сапоги и прочую ненужную атрибутику правителя, после чего убежал в ванную. Вернулся он через некоторое время все также в отличном настроении и в халате. — А знаешь что? — обратился Вару к заскучавшему сожителю. — Это нужно отпраздновать! Зонтик сразу оживился и с интересом посмотрел на пикового. Было бы неплохо немного повеселиться и развеять дымку апатии тортиком и хорошей музыкой, ведь именно так отмечают знаменательные даты, да? Ну, в понимании Зонтика, конечно же. — Иди сюда. Пятый рукой поманил трефа к себе на кровать. Тот робко подошел и сел на краешек постели, не смея занимать много места на ложе правителя Варулэнда. Это как-то бросилось в глаза самому Вару и он на мгновение замер. За этот миг он успел всмотреться в Зонтика, в его смущение и неловкость, играющие на щеках тёплыми красками. Он смиренно, как при молитве, опустил голову, хорошенькое личико слегка прикрыли локоны голубых волос; длинные ресницы опустились и скрыли от чужого взгляда два больших океана. Его аккуратные ручки неизменно легли на сомкнутые колени, сцепились в крепкий замок. Весь этот парень был как воплощение какой-то кротости и послушания, и будто бы нежности. Добрый, но страдающий от этого, приносящий себя в жертву для кого угодно. Даже сейчас, опасающийся доставить Вару неудобства на такой большой постели. Это и прелестно, и ужасно в одинаковой степени. — Садись ближе, чего ты. Боишься что ли? Зонтик нервно улыбнулся, но все же сел несколько вольяжней. Пиковый решительно перевел взгляд, ибо мысли о собственном величие начинали редеть, и в промежутках появлялось до дрожи странное чувство, от которого в груди становилось неладно. Он просто хотел насладиться своим величием и все на этом. Именно поэтому он предложил Зонтику чай, тот согласился и мило улыбнулся, так, что почему-то стало неловко. Впрочем, ладно. Бутылочка волшебного чая прогонит все ненужные мысли и можно будет вдоволь посмаковать собственное превосходство. Улыбнувшись плану на оставшийся день, пиковый встал на кровати и поспешил открыть мини бар в стене, откуда вытащил две рюмки и одну вручил Зонтику. Затем, сунув руку поглубже, он нащупал шуршащий бумажный пакет с бутылкой внутри. Он вытащил на свет эту прелесть, на которой для обыкновенной иронии было написано «чай», открутил пробочку и в нос сразу же ударил такой знакомый, уже родной запах спирта, сулящий скорое веселье и забытье. Голубые глаза Зонтика с беспокойством оценивали внушительную бутыль. Сам трефовый никогда не пил и не собирался, ведь всегда считал алкоголь одной из огромнейших проблем человечества, ведь именно по его вине происходит наибольшее количество плохих вещей, ну и помимо этого, конечно же, здоровье подвергается риску. Да и само по себе чувство опьянения и неспособность контролировать ситуацию пугали Зонтика. Поэтому он зарёкся никогда не притрагиваться к дурманящим напиткам и веществам. Но он не успел сказать этого Вару и тот уже влил ему в рюмочку водки почти до самых краев. Пятый довольно поднял свою рюмку и произнес: — За мое величие! По комнате пронесся звон соприкасающегося стекла. Вару резко выдохнул в сторону, а потом залпом опустошил рюмку. Водка приятно обожгла горло и согрела изнутри, даже на какие-то несколько секунд сперло дыхание, как это обычно бывает после первой порции. Зонтик же сомнительно вглядывался в прозрачную, напоминающую воду жидкость. Его воротило от одного только запаха спирта, жгущего глаза и ноздри. Страшно было вливать в себя этот яд, вкушать запретный плод, да и не хватало только для полной трагичности и никчемности судьбы начать спиваться от горя — уж не такого конца ожидал трефовый. Даже любопытство дремало в нем, не желало сувать свой нос в эту бездну отрешённости и зависимости. — Я не пью. — тихо произнес Зонтик и отнес рюмку подальше от лица. Вару скептически на него посмотрел. — Даже на праздник не пригубишь стопочку? — Нет. — Да чего ты, от одного раза ничего не будет! — Я не хочу… — А ты хоть когда-нибудь пробовал пить, чтобы так категорично относиться к этому? — Не пробовал и не собираюсь. Такая твердая позиция шестого клона относительно вредных привычек была ожидаема для Вару, он даже не удивился подобной реакции. Зонтик — хороший мальчик, интроверт, добродетель и альтруист, следующий букве закона и ведущий трезвый образ жизни, предпочитает тихие вечера за хорошей книгой шумным тусовкам и собирается лишиться девственности только после свадьбы. И эта его благодетель всегда раздражала Вару, но сейчас он нашел в ней прелесть, ведь тихий сосед — отличный сосед. Помимо того, ему ни раз приходилось удостовериться в твердости нравственного оплота трефового валета. И вроде сомнений остаться было не должно, потому что Зонтик прочно закрепил статус благочестия за собой. Но Вару сегодня было особенно хорошо и весело, а по натуре он был и остаётся хитрецом и манипулятором, так что лишний повод убедиться в невинности сожителя доставил бы ему садистскую усладу. Пусть так треф не предаст себя, но есть же другой рычаг, более действенный в отношении этого клона. — Даже ради меня не выпьешь? — зеленый состроил обиженную гримасу. Зонтик на секунду растерялся. — Но… П-прости, я правда не хочу… — Я думал, ты рад за меня и захочешь разделить эту радость со мной. — Ну не так же… — Да ладно! Так и скажи, что тебе плевать! — Да не плевать, ну Вару! Я п-просто не хочу! Ну пожалуйста, не заставляй меня… — Я не заставляю. Дело в другом: я думал, ты мне друг, а ты такую мелочь ради меня сделать не хочешь. Раз — выпил, и все. — В-вару, я правда очень рад за тебя. Просто я не пью, я себе клятву дал, не заставляй меня ею пренебрегать, п-прошу! — Ой, как мы заговорили! Ну понятно все с тобой. Не хочешь — не надо. Я и один за себя порадуюсь, без всякого лицемерства. — Я не лицемер! При чем здесь эт-то? — Да при всем, Зонтя, при всем. Оправдывайся дальше. Далее Вару все-таки достал бутылку из пакета и принялся делать вид, что ищет что-то на обёртке, там временем исподлобья поглядывая на трефового валета. Тот же беспомощно смотрел на рюмку в собственной руке, а милые черты лица сложились в рисунок явного негодования. Он смотрел на несчастную рюмку как на источник всех своих страданий. Он мешкался, не знал, что делать, куда деваться, а Вару гадал, победит ли в Зонтике чувство вины и привычка всем услуживать. В общем-то, он был до последнего убежден, что тихоня сломается под гнетом обиды соседа и все же решит пригубить несколько десятков грамм, но был приятно удивлен, когда парень начал слезать с кровати и протягивать руку к тумбочке у кровати, дабы оставить там пьянящий яд. Пиковый рассмеялся. — Да расслабься, боже, — он выхватил рюмку из тонких пальчиков. — Я же шучу! Мне же больше достанется. Опорожнив маленький сосуд, Вару довольно заулыбался. Он отставил все в сторону и вновь обратился к волшебному мини бару. На сей раз был оттуда взят сок. Им то пятый и угостил порядочного трезвенника, на чьих алых губах расцвела скромная улыбка облегчения. Разразившийся шторм в двух океанах стих, ведь невинность их обладателя была не тронута благодаря железобетонным принципам, на которых зиждилась его, казалось бы, мягкая натура. Пока яблочный сок заполнял стакан, у Вару было несколько секунд на размышление. Он сам улыбался внезапной решительности Зонтика, его неожиданно открывшейся непоколебимости. Даже несмотря на то, что этой дурашке так легко запудрить мозги и манипулировать им, как марионеткой, он остался верен себе, даже в такой мелочной ситуации. Некое тепло одобрения прошло по сердцу пикового и он усмехнулся. Вспомнилась та неблаговидная ситуация, когда трефовый смог ловко уделать валета второй темной масти и оставить за собой последнее слово. Нынешнее событие подкрепляло догадки о том, что у парнишки всё же есть, пусть и своеобразное, чувство собственного достоинства и что-то в штанах. То ли это сам Вару собственным влиянием сделал из рохли нечто приближенное к статусу «мужчина», то ли это всегда было в шестом и просто не было повода показать, но в любом случае — интерес к этой личности будто сильно возрос. Однако любопытство не останавливалось на одном лишь характере. Оно тихонько подмывало Вару изнутри, управляло его глазами, желавшими получить усладу. А как иначе объяснить, почему Вару опять так пристально вглядывается в лицо шестого клона? И почему стук сердца становится чаще?.. Зонтик неловко протянул руку к стакану, таким образом желая ненавязчиво отгородиться от этого. Снова немигающий взгляд пикового палил кожу. Ещё чуть-чуть и выступит подлый румянец застенчивости. Но шестой мысленно поблагодарил Создателя, когда Вару опомнился и отдал ему законно заслуженный сосуд с соком, перестав так жутко глазеть. Он вновь оживился и в блики на зелёных линзах вернулся огонек присущего ему вечного задора. — Ещё раз тост! За Великого меня! — З-за Великого тебя… Стакан сока и бутылка водки издали даже более дружный звон, чем две рюмки. Зонтик поднес стакан к губам и начал медленно, чтобы вдоволь растянуть наслаждение, пить яблочный нектар. Теперь уже ему самому хотелось внимательней рассмотреть лицо пятого. Тот, решив не мелочиться с рюмками и прочей ерундистикой, прильнул уже к горлышку сосуда с отравой. Образ отважного война с остро заточенным мечом, нежной улыбкой и добрыми глазами, от которого веяло благостью, в чьих сильных руках таял Зонтик, как-то не вязался с видом легкомысленного парня, который глычил беленькую прямо из бутылки. Это показалось трефовому забавным. Он дал волю улыбке и даже одному смешку. На это сразу же отреагировал сам виновник торжества и смеха. — Как это ты уже начинаешь веселиться, а я ещё даже до кондиции не дошел? Зонтик отмахнулся. — Да так, вспомнил кое-что… — И что же? — Глупости, не задумывайся. — Ну нет, ты меня заинтриговал. Говори! — Ну… — Зонтик вновь натянуто улыбнулся. — П-просто, ты мне сегодня снился. — Ого! Вару так и подскочил на месте. Сначала взыграло и без того распаленное самолюбие, ибо оказаться в чьем-то сне что-то да значило для него, но потом радость обратилась в настороженный интерес, и парень прислушался к трефовому. — И что же я там делал, в твоём сне? Немного подумав, что ответить, Зонтик как можно непринуждённей сказал: — Я не помню. — И что же тогда тут смешного? — Я и сам не знаю, Вару. Просто стало весело. А разве это плохо? — Может быть. Вару решил не выказывать своего открытого подозрения на счёт этой отмазки. Он нутром почувствовал, что невинный ангелок лукавит, ведь кто это поймет, если не сам великий мастер обмана? Впрочем, выпытывать подробности не хотелось. Вдруг, Великий Вождь-Король оказался представлен там не в самом лучшем свете, делал какую-нибудь глупость, а то и вовсе был голый. Последнее оказалось бы лучшим вариантом. Но скажи Зонтик ему об этом, Вару, не задумываясь, ловко парировал бы тем же, и они стали бы сонными квитами, ну или что-то вроде того. Но если серьезно… Образ раздетого Зонта, такого прекрасного и могущественного, прочно закрепился в сознании, не давал покоя уже долгое время, словно вся природа пятого кричала о том, что сон был вещим, именно поэтому он никак не идёт из головы, а ласковый взгляд трёх глаз жжет что-то внутри… Спустя неопределенное количество времени коробка сока была пуста наполовину, а бутылка водки почти на четверть, и уже была завернута обратно в пакет с жирной надписью «чай». Зонтик все ещё скромно сидел на краю королевской кровати, выслушивая красочные рассказы о прошедшем дне, а сам повествователь чувствовал лёгкость и шальную туманность разума: она давала о себе знать не только по настроению, но и по иногда заплетающемуся в сложных словах языку, однако ясность мыслей была ровно в том состоянии, когда ещё можно употребить элегантное слово «подшофе», а не обыденное «пьяный». Было приятно говорить о себе. Честно признаться, пиковый валет мог делать это часами. Все любят говорить о себе любимых, просто кто-то сдержан и осторожен в этом деле, а потому общественность называет его скрытным, а кто-то не стесняется и производит на свет тонны тщеславного пустословия, и тогда его обзывают выскочкой. Быть вторым вариантом Вару больше по душе, особенно, когда теперь ему во власть попался бедный Зонтик, который никак не может отделаться и просто вежливо слушает. В это же время, когда уже в четвертый раз говорилось о пении гимна, Зонтик перестал слушать и смотрел куда-то в пустоту, думал о своем, но не забывал многозначительно кивать время от времени. Его мысли утекли в другое русло и бесновались теперь там, далеко от болтовни пикового. Но ничего не скроется от проницательных глаз Великого Вару, и он смолк, когда понял, что его не слушают. Сначала его ущипнула досада, но она быстро растворилась внутри: язык не поворачивался излить желчные слова на этого парня. Холодная печаль вновь окутала его и унесла подальше от эфемерных «здесь» и «сейчас», забрала из больших глаз радость и покрыла прочным льдом два океана, застлала тучами небеса. О чем он сейчас думает? Что вспоминает? Переживает ли он новую боль, или ещё не смирился со старой? — Что я только что сказал? Зонтик вздрогнул и будто пришел в себя. Он затравленно посмотрел на Вару, потом в сторону, силился вспомнить последние слова, но в итоге лишь виновато опустил голову. — П-прости, я не слушал… — Я понял. Сначала Вару смотрел, как загораются бледные щеки трефового и ему становится стыдно, а потом фыркнул и подсел к сожителю ближе. От резкого движения и лёгкой дымки опьянения в глазах на секунду потемнело и в голову ударило болью. В этот момент беспамятства зеленый положил руку на плечо трефа, то ли для того, чтобы не потерять его в мимолётной тьме, то ли чтобы просто быть… Ближе? — Ну и чего ты опять раскис? Все же круто! — Ну да… Круто… — И что не так? — Я задумался просто. Прости. — А о чем задумался? О Куромаку этом своем? Зонтик посмотрел на Вару очень внимательно, попытался понять, что от него хотят, но не увидел в лице хитреца ожидаемой подлости. Он просто глядел на него каким-то до боли простым взглядом, не таящим уловки, как это было всю жизнь, ровно до этого момента. Может, сказались употребленные граммы, а может, просто настроение Вару сегодня располагало к беседе по душам, и трефовый подумал, что раз уж ему все равно не с кем было поделиться своими чувствами, то пусть их услышит пятый клон. Да, за этими откровениями могут последовать издевательства и обиды, но они были вечным законом отношений между двумя валетами темных мастей. Так что, терять было нечего. — Да, о Куро… И не только о нем. — А о чем ещё? — Обо всем. — И что же ты надумал? — Многое… — Вот и поговорили. — Ну Вару! — Ладно-ладно. Ну так говори уже, суть-то в чем? — Ну… Я не знаю. Я каждый день о чем-то думаю, но все равно не могу понять одного: почему все это случилось? Хотел было Вару неодобрительно высказаться насчет Алебарда, употребить одно крепкое словцо, но его перебили. — Неужели, моя судьба — это быть несчастным? — Да что ты гонишь, — для убедительности тона пиковый процедил это с непребрижением. — Черная полоса ещё не определяет всю твою жизнь. Переживешь. Мне вот кажется, что все налаживается. — Не знаю, никаких сдвигов нет вообще… Да и не будет все как прежде. Все равно не будет. — Ну да. Но ты же не собирался всю жизнь сидеть в одном положении? Перемены должны быть. Рано или поздно что-то должно было случиться. Радуйся, что все плохое происходит сейчас, потом наступит рассвет и все будет зашибись. — Я надеюсь на это… Зонтик угрюмо насупился. Ему стало ещё тоскливей на душе, когда вспоминалось нежное, светлое прошлое, и рисовалось несчастливое, обреченное будущее. Кто знает, вдруг, ему уже не стать правителем снова, или того хуже — он станет, а его снова предадут. Второго предательства он не перенесет. Или третьего? Какой ужас… Вару словно прочитал мысли собеседника и степенно изрёк: — А на Куролеса ты бы наплевал. Он всегда был мутным типом. Я ещё давно понял, что он… — На него у меня обиды нет. Из псевдомудреца пиковый превратился в удивлённого несмышленыша. Почему-то казалась кристально-очевидной неприязнь, или даже ненависть к тому, кто подло предал твое доверие и бросил тебя в беде, даже сама мысль об этому уже пробуждала в Вару искреннюю злость. А то, что Зонтик так легко смирился с гнусностью собственного короля, просто не укладывалось в голове, это было чем-то из ряда вон, совершенно чуждым для пятого. В какой-то момент пронеслась догадка о недопонимании между валетами, ведь Зонт в силу своей недалекости мог как всегда все не так понять, а того гляди, и самого своего спасителя незаслуженно наречь лжецом, однако следующие слова совершенно сбили зелёного с толку: — Честно признаться, я и на Алебарда не злюсь. Зонтик уже предположил, с каким выражением лица ему предстоит сейчас встретиться и оказался не совсем прав, ибо взгляд зелёных глаз оказался не то, что удивлённым, а до неприличия возмущенным. Вару даже отсел подальше. Искаженное непониманием лицо требовало незамедлительных объяснений. — Не злишься? Не злишься?! После всего, что он сделал, ты его не ненавидишь? Он буквально собственноручно сломал твою жизнь, а ты не хочешь его прикончить? Да что с тобой не так, Зонт? — Не кричи пожалуйста, — и опять эта натянутая, как защитная стальная маска, неловкая улыбка, вновь кольнувшая пятого. — Я просто… Не знаю. Ну не хочу я на него сердиться. А уж тем более мстить. И ты сам сказал, что перемены неизбежны, и не нужно грустить. — А ты, я посмотрю, мастак переобуваться. Я не это имел ввиду! Опять ты все перевираешь. Одно дело перемены, другое дело обстоятельства, при которых они произошли. — Ну он же повлиял на эти изменения в моей жизни. Да ведь в л-любом случае, что не делается, все к лучшему… — Да? Ну и какой же умный хрен это изрёк? Только не говори, что Данте, а то я взорвусь. — Я не знаю, кто… — Ну вот и не говори, если не знаешь. А я знаю, о чем говорю, так что можешь увековечить мои слова в рамочку: если человек поступил с тобой один раз как сволочь, он сделает это и во второй, и в третий раз. А ты просто дурак, если все вот так простил. — Я н-не дурак. — Правда? Докажи! Давай, назови мне хотя бы три причины не желать твоему первому министру обострения геморроя в заднице. Великий Вару разрешает тебе молвить сомнительное слово. Посомневавшись насчёт того, стоит ли вообще продолжать этот разговор с Вару, Зонтик все же решился. Да, прямо как приставлять дуло заряженного и снятого с предохранителя пистолета к виску, но уже поздно отступать. Придется обнажать душу. Трефовый отвел грустный взгляд в сторону и весь сжался под гнетом ожидания пикового. — Я не хочу з-злиться на Алебарда, — робко прошептал он. — Я знаю, он сделал много п-плохих вещей, даже если не брать в расчет то, что сделал со мной… Но я не могу желать ему плохого. Как ни как — это я создал его, я даровал ему тело и душу, и я слепо доверился его словам. Здесь только моя вина… Он был как частичка меня, вот поэтому и не могу ненавидеть… Сначала Вару закатил глаза. Глупые сентиментальности в этой хорошенькой головке лишь портят жизнь ее обладателю, делают его слабым и от того уязвимым. Доброта и нежность, может, и являются утвержденными обществом хорошими качествами, но некоторым особам от этого сплошной вред. Ну как можно быть настолько обращённым к своим чувствам, чтобы полностью лишиться мозга? Ему бы хоть немного рациональности и холода в уме, чтобы жилось попроще. Да и какой же там правитель, идущий на поводу у эмоций?.. Впрочем, так думал Вару ровно до того момента, пока не встретился взглядом с такими осознанными голубыми глазами, уже ставшими чем-то вроде гипнотического маятника. Большие и очень грустные они смотрели на него, хотели увидеть в чужом взгляде понимание, хотя бы чуточку, чтобы не утопать в одиночестве. Черствое сердце, окутанное шипами, смягчилось, и Вару не смог выдержать напора нежных глаз. Он отвернулся в сторону, а внутри начало расцветать чувство странное, совершенно противоречивое: похожее на жалость, которую презирал пятый всей душой, но не она, нет. Нечто более щемящее, побуждающее к тому, чтобы услышать больше, больше понять. Пиковый не смел продолжать смотреть в печальное лицо. Его пугала эта тень горечи, залегшая на нем, пугало, что когда-то ее не было на красивых и правильных чертах, и от этого становилось не по себе. — И это все? Не злишься, потому что считаешь себя во всем виноватым? — таким тоном расспрашивают малышей об их необоснованно пролитых слезах. — Отчасти… Всё-таки, я любил его как родного, считал его почти самым близким человеком. И, если честно… — снова голубые глаза с надеждой посмотрели в зелёные, взяв с них клятву никому не открывать страшную тайну. — Мне было очень больно. Очень. Даже казалось, что умру… Сейчас это режет уже не так сильно, но мне все ещё обидно. Да, я скорее чувствую обиду, нежели злобу. Я не смогу причинить ему столько же боли, сколько он причинил мне… Иногда я задумываюсь: что будет после всего этого? Если я снова стану королем, то что мне делать с Алебардом? Я же не смогу его посадить в тюрьму или… Или… К-казнить… Знаю, что не смогу. По щеке прокатилась одна единственная слеза, и Зонтик поспешил ее утереть. Только сейчас волна стыда за беспомощность перед собственными чувствами накрыла его с головой. Какой позор… Он, бывший король целого государства, почти что божество, хнычет в замке чужой страны, прямо перед своим бывшим худшим кошмаром в облике зеленоволосого парня. Тот недоумевающе смотрит на него и не может придумать, что бы ему такого сказать. От этого становилось тошно. — Ну ты это, не реви только, — неловко проговорил Вару. — Я сегодня не в том настроении, чтобы над кем-то смеяться. В другой раз. Они немного помолчали. Неловкая тишина напрягала обоих, а потому шестой решил продолжить мысль. — А на Куромаку я даже не обижаюсь… Ну, разве что самую капельку… — А он чем твою благосклонность заслужил? Тоже нравится тебе? — Вару начал понимать чувственный ход мыслей парня. — Н-ну и это тоже. Может быть, после того, что сделал Алебард, подобное уже не задевает. К тому же, я понимаю, это был стратегический ход и все такое… А ещё я понимаю, что будь я хорошим королем, мыслил бы так же. Но я совершенно не гожусь для этой роли. Оба горько усмехнулись. — Получается, ты простишь всех своих обидчиков? — Вару внимательно посмотрел на трефового валета. Ему вдруг стало интересно, сможет ли этот мягкий и хрупкий парнишка отпустить ту колоссальную горечь из своего сердца и помиловать не только других, но тем самым и самого себя. — Да. — прозвучало это хоть и тихо, но очень твердо. Дальнейших слов не последовало. Молчание совсем не давило. Даже наоборот — было легко на душе, хоть и лёгкость эта имела привкус благоговейной грусти. Зонтик ещё раз окунулся в собственные переживания и воспоминания, чтобы попытаться распробовать притупившийся вкус отчаяния, но тот оказался пресен, как если разбавить стакан сока литром воды. Казалось, что боль в самом деле проходит. Вару тоже задумался, размышлял о своем собеседнике, на которого не мог поднять глаз, а потому старательно всматривался в складку на покрывале. Сложные пазлы то складывались в голове, то вновь рассыпались. Было странно ощущать это противоречие в собственном нутре, не только мозге, ведь рациональность ясного ума медленно покидала пикового, вместо нее по мыслям расстилался туман, а как следствие — чувства брали верх. С одной стороны — ещё не совсем пропавший рассудок кричал в негодовании, ибо прощение для пикового валета было чуждо. Сложно понять, особенно на нетрезвую голову, как можно просто оставить в покое человека, испортившего тебе жизнь, и даже не сердиться на него. Сам по себе Вару всегда был злопамятным и обид не прощал. Если ему дадут пощёчину — он ударит кулаком в ответ. Если Зонтика саданут по лицу — он подставит вторую щеку. В понимании пятого это было крайне глупым поведением, ведущим к серьезным последствиям. Так ведь и рождаются терпилы. Но то ли «чай» заговорил устами внутреннего голоса, то ли это действительно было нечто другое. Робкое несогласие с самим собой поселило в Вару сомнения. До этого момента он жил лишь своей собственной жизнью, проживал свои эмоции и чувства, следовал своим помыслам, проще говоря, жил в собственном мире и не воспринимал все то, что выходит за его рамки. Как эффект зелёных очков. Но сейчас они дали трещину. Мышление Зонтика было странным и чуть ли не полностью противоположным Вару. Раньше это воспринималось как что-то неважное, далёкое. Но теперь понимание того, что у Зонтика внутри есть точно такой же мир, просто отличающийся от мира Вару, вызвало самый настоящий когнитивный диссонанс… Спустя некоторое время Зонтик встал с царского ложа и тихонечко прошел к своему месту на софе. Он прилёг, от нечего делать намеревался продолжить читать роман, однако стоило ему открыть нужную страничку с загнутым уголком, как пиковый слез с кровати и зачем-то пересел к приятелю. Треф подозрительно на него посмотрел. — Знаешь, чё я вспомнил, — Вару отвёл глаза, как если бы все ещё вспоминал. — Был царь такой… Э-э-эм… Соломон, вот. Крутой парень был, но не круче меня, естественно. Ну короче. Было у него кольцо такое и на нем написано: «все проходит». А внутри другие слова: «пройдет и это». Ты подумай над этим. Дядька толковый был, как Данте наш. Зонтик подумал. Действительно, все рано или поздно проходит, и хорошее, и плохое. Нет ничего вечного, даже самый ценный дар — жизнь — и тот не вечен. Заканчивается детство, потом юность, период, пока есть силы, а старость замыкает наше существование. Камень рано или поздно сточится, превратится в пыль, а дерево сгниет и удобрит собою почву. Чего там говорить о плохом и хорошем, если даже вселенная когда-нибудь всхлопнется и придет конец света? Да, сейчас тяжело, но вечно так продолжаться в любом случае не может, за тьмой неминуемо придет рассвет, после грозы выйдет солнце. Долго размышлять тут не о чем, и так понятно, что Соломон прав. Мысль, казалось бы, простая, но вселяла надежду. Зонтик улыбнулся и тихо, сказал: — Спасибо… Милая улыбка, настоящая, не выдавленная через силу, и вправду делала и без того красивую наружность ещё привлекательней. Конкретно в этот момент Вару не понимал, как это связано, но совершенно точно мог уразуметь, что ему приятно это видеть. Всё-таки трогала нечто внутри искренняя радость на лице вечно-печального клона. Особенно нравилось, когда сам пиковый становился ее причиной. Но это громкое в собственных мыслях признание он списал на нетрезвое состояние, ибо никогда ему не пришло бы такое в ясную голову. Вару дружески похлопал парня по плечу, а потом вернулся к себе на кровать. Какое-то время он чем-то там занимался, возился, но вскоре шорохи стихли и по комнате разносились лишь тихие сипы, свидетельствующие о наступившем сне. Зонтик вновь неосознанно отрекся от сюжета во имя мыслей, но наступившая тишина вывела его из них. Он захлопнул книгу, положил ее к себе на столик, встал, тихонечко прошел к королевской кровати. Вару возлегал на скомканном одеяле и сбитой простыне, расположился поперек матраса и принял позу морской звёзды на животе. И снова воспоминание. Да уж, в этот момент сложнее всего было сопоставлять Вару с тем чудесным воином из сна. Беззлобно хихикнув, Зонтик осторожно снял с Вару корону-генератор. Это он удобно придумал — генератор всегда при себе, да и никто забрать не сможет, ведь не у всех простых смертных есть право трогать Вождя-Короля. Далее, немного поднатужившись, трефовый осторожно, чтобы не разбудить пикового, перевернул его на бок. Так и оставил его довольного валяться поперек, только подушку подложил. Хотел было шестой уже возвращаться к себе, как вспомнил об очках. Точно! Нельзя спать в очках, они же стеклянные, а это очень опасно! Рука уже потянулась к зелёным линзам, но вдруг словно кто-то перехватил ее и одернул. Снять с Вару очки? Такое уже было и кончилось плохо, стыд берет до сих пор, а ведь то нечаянно, что будет, если он специально снимет их… Ну, может быть, он и не будет кататься слишком активно и не раздавит стекла, а они не выколят ему глаза. Можно только понадеяться. И снова Зонтик собрался покинуть чужую кровать, но… Его внимание привлекло лицо пикового. Такое спокойное и расслабленное, не выражающее злобу, как обычно. Он лежал на боку, так что рассмотреть его можно было лишь в профиль, но так даже лучше: хоть и немного вздёрнутый, но аккуратный носик, на котором всегда прочно утверждены очки, должен был быть признаком дружелюбия, но стал приметой несносного характера среди тех, кто лично знаком с этим взбалмошным валетом. Да и в целом, как ранее уже отмечал Зонтик, внешность не соответствовала его нутру. Пятый клон Федора Нечитайло являлся воплощением его плохих черт, таких как капризность и вредность, злопамятность, вспыльчивость, хрупкость эго и, конечно же, «своеобразное» чувство юмора. Он всегда пытался навредить кому-то, обидеть или расстроить. Именно поэтому трефовый валет всегда держался от него подальше, не хотел общаться и даже побаивался. Вару был ему неприятен как человек, будь его воля — он бы никогда не заговорил с зелёным троллем. Но теперь все иначе. Вару спас ему жизнь, если бы не он — кто знает, где бы сейчас был Зонтик? Он не совсем ужасен, бывают люди и похуже, хоть это и звучит как оправдание. Но было что-то ещё, что не давало совсем отчаяться и смириться с большой долей зла в клоне, что вселяло веру в существующую в нем частичку хорошего, пусть и аргумент этот был шатким и таким непрочным, что опровергнуть его мог любой скептик. Но Зонтик верил в то, что глаза — зеркала души, а у Вару они очень красивые. Да и сам он тоже красивый… Симпатичный профиль обрамляли мягкие растрёпанные кудри зелёного цвета, всегда завораживающие своим блеском. Зонтик лишь задел их, когда подкладывал подушку, но хотелось бы потрогать их по-настоящему. Но за такие вольности Вождь-Король может откусить руку, поэтому лучше не рисковать. Таки пересилив силу притяжения и повторяющиеся порывы остаться, Зонтик вернулся к себе. Он лег на софу. Перед ним теперь были не строчки романа, а красивый, такой невинный белоснежный бутон гвоздики. Он спокойно жил в маленьком стакане с водой, наслаждался бытием. Вару подарил этот красивый цветок ему, Зонтику, и будто теперь гвоздики полюбились трефовому ещё больше. Бутон белым пятном реял перед глазами, даже тогда, когда хитрый сон утянул шестого в глубь подсознания, а вокруг мелькали только зелёные оттенки и это белое пятно…

***

Вару проснулся после дурацкого вечернего сна, недовольно сел на кровати и потер лоб, будто так получится прогнать головную боль. Его немного шатало, а потому он ещё некоторое время оставался на постели, лишь изредка поглядывая по сторонами. Он машинально надел корону, не задумываясь, каким таким образом она оказалась на тумбе рядом, осторожно встал и с громким стоном потянулся. От этих звуков умирающего зверя очнулся и Зонтик, которого так же коварно сморил Морфей. Он резко поднялся на софе, но когда осознал причину этих ужасающих стонов, успокоился и тоже потянулся. Сначала парни думали, что все нормально, ведь ровным счётом ничего не изменилось, но стоило Вару глянуть на стрелки часов, что стояли на его тумбе, меж его бровей залегла морщина сомнения. Зонтик же это заметил, навострил правый глаз и узрел время, в которое так темно быть определенно не должно. Девять вечера. Солнце в Варулэнде должно ещё лишь приклониться к горизонту, в комнате должно быть светло, но тем не менее, темнота стояла такая, что в самую пору включать свет. Подойдя к окну, Вару раскрыл занавески и распахнул его, с шумом втянул воздух, такой душный и явно предвещающий что-то. Зонтик осторожно подошёл к сожителю, встретился с ним взглядом, а потом посмотрел за окно. Темные, почти черные тучи собрались на линии горизонта. Они забрали свет солнца, плотной пеленой спрятали его от людских глаз, мрак надвигающейся тени постепенно накрывал страну, клочья дождевых облаков угрожающе-медленно подбирались к замку, словно несли что-то с собой, какие-то новые, совершенно неожиданные перемены. Гроза близко…