Великие должны быть вместе

Полена в камине вновь трещат, тени дрожат на полу, а Вару сидит за столом. В его руках карандаш, совсем новый, ещё ни разу не заточенный по той причине, что ни разу не использованный по назначению. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Тук-тук… Опять промахнулся. Вару ещё раз посмотрел на лист с точками и черточками. Уже битый час он пытается запомнить и отстучать буквы на азбуке морзе, но буквально каждый раз сбивается. То пауза слишком короткая, то удар лишний, то вообще одну букву с другой путает. Как только люди это делают? Да и зачем?.. До Вару медленно доходило, словно запах дыма, одно осознание. Вот сейчас он старается, пытается выучить этот дурацкий код морзе, а дальше что? Его намерения сводились к глупой шутке над Зонтиком, но ради этого так париться? «Лучше разыграть его по-другому», — вертится в голове робкое предложение для самого себя. Можно подложить ему в постель лягушку или игрушечную змею, выключить свет в ванной, пока он там, краски в шампунь залить в конце концов. Много чего можно сделать, ведь фантазией пиковый валет не обделён, но… Впервые в жизни Вару столкнулся с такой странностью, что он не испытывает азарта, придумывая план розыгрыша. Обычно он хихикает, потирает ладони, а внутри все так приятно тянет в предвкушении. Куда все это пропало? Почему ни одна шутка не трогает его? Теперь Вару думает, что теряет хватку. А если он взрослеет? Какой ужас. Неужели даже старая добрая погоня за Зонтиком с пауком не раззадорит изголодавшегося тролля внутри зеленого? Что-то внутри тихо шепчет: «нет». Карандаш стремительно покатился по столу, достиг края и уже собирался разбить острый конец грифеля о пол, но Вару успел подхватить его ещё в полете. Он завертел карандаш в пальцах, думая о своем. Зонтик всегда был для пикового чем-то вроде испытательного полигона для шуток, таким беспомощным мальчиком, который лишь терпит и не может защититься и потому просто льет слезы, а троллю от этого весело. Как хочешь издевайся, и ничего тебе не будет за это. Ну чем не прекрасная возможность для реализации своего потенциала? А что теперь? Уже не смешно. А если столкнуть с плеча хитрого чертёнка, шепчущего на ухо всякие пакости, и прислушаться к биению сердца, то становится очевидно, что это даже грустно. Темная душа содрогается, что-то до боли привычное, уже прочно вросшее в нее, рвется, деформируется. Вару почувствовал нечто странное. Это нечто прокатилось по всему телу самой приятнейшей дрожью, а затем разлилось теплом в животе. И все ощущалось в каком-то холодном цвете, очень знакомом. Пятый улыбнулся и посмотрел на карандаш в своей руке. Посмотрел на камин. Отодвинул очки на лоб и лицезрел уже не зелёное, а красно-жёлтое пламя. Вспомнился Феликс. Если приклеить ему на спину бумажку с обзывательством, разрисовать его лицо, пока он спит, или просто пнуть под зад, он взбесится. А вот это уже забавно. Нутро пикового породило родной гаденький смешок. Шуточки над Феликсом ещё работают. Перебрав оставшихся клонов у себя в голове и придумав для каждого персональную издёвку, Вару от смешков перешёл к настоящему смеху, в какой-то момент даже ощутил боль в животе. Но стоило ему подумать о Зонтике, о том, как большие голубые глаза наполняются слезами, а хрупкое тело содрогается от испуга… Все исчезло. В сердце кольнуло. Пиковый насупился и вдруг пришел к выводу, что ему не то, что не смешно, а даже неприятно думать об этом. Проворный чертёнок таки успел закарабкаться обратно на левое плечо и перебить тихий голосок ангела, который хотел приоткрыть Вару занавесу тайны его собственных чувств. Зонтик ему просто наскучил, вот и все. Постоянно шутить над одним и тем же клоном надоедает, да и нытья его он за последнее время насмотрелся столько, что на жизнь вперёд хватит. Но почему же тогда сердце замирает об одной мысли о нем? И Вару испугался. Он подскочил в кресле и напрягся. Немигающими, расширенными глазами водил из стороны в сторону. Снова все его мысли устроили переворот и смешались, убегали от него, своим мельканием затмевали один единственный домысел, самый важный и страшный, который прятался среди всех остальных. Пиковый сглотнул и схватил отложенный карандаш. Прицелился и словно дротик метнул его в камин. Пламя с жадностью поглотило корм, послышался треск, продолговатая форма простого карандаша обрела синий цвет полыхания, он стремительно тлел. Зачем он его туда кинул? Этот карандаш был совершенно новым, ни разу не заточенным. Почему вообще все это происходит?.. Ему не хотелось об этом думать. Все запутанно и странно, так что пусть остаётся клубком, пока нужная мысль сама не придет к Вару. В последнее время слишком многое в его голове смешивается, а разложить все по полочкам самостоятельно он не может. Наверное, стоило бы с кем-то поговорить об этом, но пиковые на то и пиковые, чтобы существовать в гордом одиночестве, не позволяя всяким жизнерадостным проходимцам рыться в их душе. Само все переварится и уляжется, просто нужно время. Встав с кресла, Вару затушил камин и вышел из кабинета. Прошел по коридору, вошёл в королевские покои, встал на пороге. Зонтик поднял глаза от книги и приковал к Вару внимательный, настороженный взгляд. Тот закрыл за собой дверь и молча прошел по комнате к кровати, лег и вытянул из тумбочки какое-то чтиво, принялся внимательно его изучать: в зелёной газетенке трехнедельной давности писалось, что в Варулэнде все хорошо, спокойствие царит в зелёном королевстве. Вроде на сердце должно стать тепло, ибо народ счастлив, он любит своего правителя, но… Да. Насыщение своего эго и вправду как наркотик. С каждым разом удовольствие проходит все быстрее и быстрее. Только вчера состоялся грандиозный парад, прямо самая настоящая ярмарка тщеславия, которая ещё полгода назад вскружила бы Вару голову на две недели вперед, но сейчас его отпускает на следующий же день. Где его былая гордыня, где то осознание собственной власти, что било в голову дурманящими вспышками? Где суть его природы? Или все теряется в затишье неминуемой бури? Если так, то что за буря ждёт его? И как близко она? Зонтик закрыл книгу и положил ее на столик рядом со своей белой гвоздикой. Глаз радовался ей, душа шептала, что прекрасное совсем близко, в этих самых белых лепестках. Нежность этого растения переплеталась с тёплыми воспоминаниями и мечтами. Зонтик часто мечтал. Особенно много мыслей пришло к нему сегодня утром, когда он, проснувшись, раскрыл окна в комнате и вместо зелёных облаков и утреннего варулэндского солнца увидел темно-зеленые плотные тучи и дождь. От стекол подуло холодом. Тогда трефовый уже собирался загрустить, ведь пасмурная погода несёт в себе печаль и мрак. Но что ещё она из себя представляет? Что несёт в себе приближающаяся гроза кроме грома и молний? Именно эти вопросы сподвигли шестого подумать о том, что будет после. Он часто задумывался над этим вопросом и всегда в его голове проигрывался самый печальный сюжет, какой только могла вообразить чувствительная, склонная к самобичеванию натура вроде него. Но в этот раз все было по-другому. Тяжёлые мысли стали своего рода обыденностью, с помощью них можно было безнаказанно жалеть себя. Но стоило ему подумать о том, что по возвращении в Зонтопию он вдохнет ее холодный влажный воздух или коснется пальцами только-только выпавшего девственного снега, как сердце сжалось от нежности и любви. Он продолжил думать дальше. Как чудесно будет снова увидеть то синее-синее небо, голубокаменные здания, свой народ. А как хорошо будет снова вернуться домой!.. Немного подумав, трефовый встал с софы, надел очки и подошёл к окнам. Он робко отодвинул занавеску и внимательно посмотрел наружу через стекло: ливень шел стеной, сквозь которую не было видно совершенно ничего, ни единой крыши, ни одного флюгера. От рам все так же дует, а по коже пробегает озноб. Парень вернулся на место, поджал под себя ноги, укутался в одеяло и устремил взгляд на горящую тусклым светом лампу, что стоит на тумбочке у королевской кровати. Лишь она освещала покои в этот пасмурный день, когда солнце впервые не пришло заглянуть в окошко, дабы проверить, как там уживаются вместе два валета черных мастей. Сегодня они остались без надзора золотого небесного светила. Лишь дождь, холод и собственные мысли. Вару тихонечко наблюдал за Зонтиком. Он усердно пытался читать газету, но собственные глаза словно не принадлежали ему, кто-то извне заставлял их вращаться в орбитах каждый раз, когда шестой подавал признаки жизни. Тревожащий разум интерес оживал в Вару, затуманивал его мысли одним единственным образом, останавливал взгляд на нежном личике. Зонтик красивый. Врать самому себе бесполезно, Вару пробовал. В отличие от всего остального в его бытие, только это уразумение наконец прочно закрепило за собой честное признание собственному разуму. Но он все же допускал предположение, что бо́льшую часть времени видит только зелёные лица, наполовину закрытые зелёными очками, и поэтому кажущиеся почти одинаковыми, а Зонтик выбивается из изумрудно-травяной палитры и общепринятого «очкарного» дресс-кода, оттого невольно кажется необычным, вот и все. Но на встречу рвался аргумент, родившийся в ходе анализа: Вару мысленно сравнивал Зонтика с другими братьями-клонами и пришел к выводу, что и тут он оказывается милее всех. Пожалуй, потягаться с ним в этом мог только Ромео, но они слишком разные внешне: у розового короля лицо Купидона, с чертами, в коих заложены страсть и легкомыслие, такое любят женщины. Зонтик другой. Нежное бледное лицо, правильные мягкие черты, а в них душа. И Вару нравился больше последний. «Как фарфоровая кукла!»— подумал пиковый валет. Вару снова выглянул из-за газеты и посмотрел на парня напротив. Тот смотрел на гвоздику туманным взглядом, будто и не на нее глядел вовсе, а куда-то мимо, в пустоту. О, а это выражение, сложившиеся в такой прелестный рисунок черты, Вару тут же узнал! Зонтик о чем-то думает, это его рефлексия. Несомненно широкий полет мыслей, процесс познания самости, глубина. Красота обретала наполненность духовностью, а это и есть прекрасное… Пребывая в размышлениях, Зонтик не сразу заметил любопытный и осторожный взгляд. Ненароком переведя глаза на кровать, он застал пикового прямо за преступлением, и тот будто бы вздрогнул, но отвести глаз не смел. Лицо точно воспламенилось, а внутри все сотряслось, Зонтик не успел подавить дрожь. Вару потерялся на несколько секунд, каждая из которой представлялась роковой, и выпалил первое, что пришло на ум: — Как погодка? Пиковый обругал самого себя в мыслях, а как заприметил тень подозрения павшую на шестого, так чуть вовсе не закрыл глаза, уличив себя в идиотизме. — Ну… Дождливо, — Зонтик растянул губы в напускной улыбке, не придумав ничего лучше. — Ага. Пасмурно. О чем задумался? — Да так, ни о чем. — Ясно. Вару поскорее закрылся газетой. Ещё никогда Штирлиц не был так близок к провалу. Настороженность Зонтика плавно сменялась интересом. Сначала он кинул быстрый робеющий взгляд на спрятавшегося за газетой пикового валета, потом, немного подумав, осмелел и уже рискнул рассматривать его беспокойные пальцы, что держали страницы газеты. А потом и вовсе едва заметная улыбка тронула его губы. — Вару, — тихо позвал он. Сердце пикового на миг остановилось, а потом его биение начало грохотом отзываться в ушах. Опустив газету, парень посмотрел на Зонтика. Тот застенчиво улыбался и смотрел прямо на него. — Что? — зелёный неосознанно из лежачего положения переместился в сидячее, совсем убрал от лица зелёную прессу навязчивым, резким движением, так, будто он только и ждал, когда трефовый подаст голос. Сначала досада его покоробила, но потом он вдруг понял, что дышит слишком часто, и словно душа его замерла в счастливом трепете ожидания. — Тебе нравится дождь? — спросил Зонт. «Странный вопрос», — эта мысль пронеслась у обоих парней в головах, но тем не менее, именно этот вопрос положил начало их диалогу. — Нравится ли мне дождь? — задумчиво протянул Вару, а потом ухмыльнулся. — Да. Бывает приятно посмотреть на мокрых поскальзывающихся людишек. Зонтик понимающе приподнял брови, будто отчасти разделял это отношение к погодному явлению, но потом усмехнулся. И какого же ответа он ожидал от Вару? Ноль эмпатии, максимум садизма. То самое противное неловкое молчание вошло в свои права и ядовито насмехалось над парнями, пока до Вару вдруг не дошло, что он должен спросить шестого о его точке зрения на счет этого неоднозначного, возможно, имеющего двойной смысл вопроса. — Ну а ты как к дождю относишься? — Мне становится грустно, когда идёт дождь, — тихо проговорил Зонтик. — Небо серое, все мокрое, слякоть… Но потом я вспоминаю, что тучи когда-нибудь разойдутся и может появиться радуга. Это даёт мне… Надежду. Вару не мог придумать, что ответить на это. Как-то не доводилось ему ранее разговаривать о концептах надежды и грусти с кем бы то ни было, а посему реплики для продолжения разговора в его активном лексиконе не было. — Сентиментально. Прямо как ты любишь. — Ну да, есть немного. Зонтик нежно улыбнулся и опустил глаза вниз, стало видно, какие у него длинные ресницы. Он застенчиво провел рукой по волосам, а потом облизнул губы, сжал их. А Вару завороженно смотрел. Потом он решил, что это отличный шанс. Он соскочил с кровати, запрыгнул на софу рядом с Зонтиком и вальяжно расположился. — Раз уж мы оказались в таком интересном положении, — начал Вару. — Почему бы нам с тобой не пообщаться, как подружкам на затянувшейся ночёвке? Давай посплетничаем! Расскажи мне что-нибудь интересное! Темные аккуратные брови изогнулись ломаными линиями, треф усмехнулся. Вчера они с Вару на удивление хорошо пообщались, Зонтику это, безусловно, понравилось, но это было больше похоже на одноразовую акцию дружелюбия, приуроченную ко дню самолюбования, нежели на желанный со стороны пикового акт общения. Если Его Величеству так угодно, шестой не прочь перекинуться парой незначительных слов о погоде. Десница всеконтролирующего разума крепко сжала уже потянувшуюся к Вождю-Королю шуйцу вечно доверчивой души, придерживая ее, как мать держит ребенка перед дорогой, пока не загорится зелёный свет. Впрочем, зелёный свет нынче отовсюду, только сулит далеко не безопасность. — Я н-не знаю, что тебе рассказать, — застенчиво пролепетал Зонтик. — Я целыми днями тут сижу… — Совсем ничего? Может, ты в окошко что-нибудь интересное видел? Ну там парочка поругалась, бабы подрались? — Н-нет, ничего такого… — Ну тогда придумай что-нибудь! Вару уложил голову на сгиб локтя и с удовольствием отметил забавное непонимание в неуверенной улыбке. — Придумать? — переспросил Зонтик. — Ага! Только чтобы это убедительно было. — И что же мне придумать? — Что хочешь! Зонтик пожал плечами. Вина кольнула где-то в груди — пристыдила за отсутствие фантазии. — Я не знаю, Вару, правда. Давай, лучше ты что-нибудь расскажешь или придумаешь? — А мне хочется тебя послушать. Ну… — в проектор памяти вставлялись пленки-воспоминания, Вару быстро сменял их в поиске той, на которой могло бы запечатлеться что-то интересное, какой-нибудь многообещающий кадр. Вот эта пленка вчерашняя, где треф в сомнениях держит рюмку яда, эта, где он ставит своего обидчика на место, а голубые глаза светятся, точно загоревшиеся океаны; здесь он держит ружье, там он прячется от Вождя-Короля в противоположной части магазина, вот он почти что теряющий сознание, измученный и весь в крови стоит рядом, пока пиковые воины отступают от стен Зонтопии. Везде он, по-ангельски прекрасный и будто бы выделяющийся на фоне светом по контуру, сияющей аурой… А почему в этом кадре на объектив летит подушка?.. Зонтик даже затаил дыхание, пока безнаказанно смотрел в лицо зелёного клона. Поразительно! Почему-то он никогда не замечал, насколько у Вару подвижная мимика, как быстро меняется положение его черт, с какой скоростью он меняет маски. Чуточку вздёрнутый носик на мгновение сморщился и приподнялся, что трефовый нашел довольно милым. Черные спирали в очках перекатились по кругам матовых линз сверху вниз, очерчивая загадочный полумесяц. Валет пиковой масти что-то придумывал, что-то вспоминал, бродил по лабиринтам своего шутливого разума, а когда мысль пронзила его, спирали устремились к трефу. — А может… — игривая улыбка и невинный изгиб выразительных густых бровей, кажется, не предвещали ничего плохого. — Расскажешь мне о своей подруге? И снова в лоб ударяет черенок грабель. Зонтик смутился. Его ресницы устремились к белой гвоздике на столике. Вару выжидающе смотрел на него. — Ну так… — О какой подруге ты спрашиваешь?.. — Ты прекрасно знаешь, о какой. Ну давай, мне же интересно! Пиковый позволил себе по-дружески толкнуть кулаком парнишку в плечо в попытке вывести на разговор, но тот одарил его одним из тех взглядов, которые напрочь убивают любое озорство. — Я рассказывал. — тихо, но очень утвердительно проговорил он. Вару даже растерялся. Наверное, надо было начать с чего-то другого. — Ну ты же тогда не до конца рассказал! Мне правда хочется послушать. — Я не хочу о ней говорить. — Почему? — Просто. Просто не хочу. — Слушай, — очень неприятное чувство самоуничижения забилось у Вару в груди стервятником, глазные яблоки налились свинцом и перекатились зрачками вниз, поднять их было трудно. — Я не буду подкалывать как в прошлый раз, правда! Ну честно! Зонтик настороженно посмотрел на своего собеседника, который всем своим видом пытался показать, что в самом деле не врёт, и стало неловко от собственной твердости. Человек же может исправиться, да?.. Что-ж, вера в людей точно когда-нибудь убьет валета треф, но он позволяет своей доверчивой душе двинуться на зелёный свет. — Л-ладно… Точно не будешь шутить как тогда? — Точно. Ну рассказывай быстрее! Зелёный клон приободрился, подскочил на софе и уселся поудобней. Он полностью обратился в слух и зрение с целью не пропустить ни единой зацепки, что могла бы дать ключ к происходящему в этой хорошенькой головке. — Ну… Я не знаю даже, с чего начать… — Зонтик застенчиво заулыбался и заправил прядь голубых волос за ухо. Этот жест показался пиковому довольно милым, каким-то по-детски невинным, так хорошо он вписывался в образ застенчивого Зонтика. — Как ее зовут? — Вару как ни силился, не мог вспомнить имени этой дамочки. — Я не знаю… Я не успел ее спросить… Я вообще видел её всего-то пару раз, а разговаривал и то меньше… Усмешка вновь легла на губы Зонтика, он внезапно понял, как же это было глупо с его стороны. Он смог поднять восстание преступников в тюрьме, устроил почти что маленькую революцию, но побоялся лишний раз подойти к девушке, которая ему так нравилась! — То есть, она не твоя подружка? — Ну… Нет, получается… — И чем же она тебя так зацепила, что ты её запомнил? Красивая? — Это тоже, — шестой вдруг снова ощутил кровяной жар на собственных щеках, он не смог контролировать идиотскую улыбку и полившиеся речи, восхваляющие девушку. — Она художница, рисует и продает просто прекраснейшие картины, Вару, ты бы видел! Когда я впервые встретился с ней, я купил у нее картину с небом, такую чудесную! Когда я смотрел на нее — на картину, в смысле — у меня возникало столько мыслей, столько ассоциаций, будто прилив сил, второе дыхание, понимаешь? И вот однажды я решил ещё раз прийти к этой художнице, но картины были уже другие, я же говорил, да? — на этом фрагменте повествования Зонтик немного сник. — Ну и там так вышло… Короче я больше туда не ходил, и смотрел только издалека. — Почему? — Ну… Я ст-теснялся… — Ожидаемо. Ну ты лопух. Вару изрёк это весьма цинично, а Зонтик смиренно принял, ибо был абсолютно согласен с этим утверждением. — Ну а если без картины с небом, какая она? — Она очень красивая! У нее такие короткие бирюзовые волосы, глаза тоже бирюзовые, даже зеленоватые, что ли… Ну она такая милая, радостная была в нашу первую встречу. Знаешь, я прямо п-почувствовал, что она очень хороший и светлый человек, это по ней видно и в картинах ее! А ещё… Зонтик упивался рассказом о своем любовном интересе, нахваливал эту художницу, ее картины, по нескольку раз говорил, какой-же она хороший человек, такая она, сикая она… А Вару было тошно. Он долго слушал рассказ Зонтика, смотрел в его светящееся радостью личико, но в какой-то момент понял, что сердце опять бьётся как-то неправильно, слишком быстро для сидячего положения. Но было это отнюдь не приятно, как случалось до этого, а наоборот. В животе не летали бабочки, там ползали гадюки, такие холодные и склизкие, кусающие стенки желудка и впрыскивающие в кровь яд. Влюбиться в девчонку, с которой разговаривал от силы раза два — очень умно. Все, что трефовый сейчас рассказывает — просто бред сентиментального дурачка. Если сублимировать все сказанное им выше, то получается, что некая художница просто красивая и хорошая — два самых базированных качества, приписываемых объекту воздыхания. Ничего существенного. Как известно, красота штука крайне субъективная, а такой меланхолик «тонкой-душевной-организации» как шестой может найти эту самую красоту и в летающем над тротуаром полиэтиленовом пакете, и верить ему здесь на слово нельзя. Ну а о том, как этот простофиля ошибается в людях, можно складывать легенды. Смотря на пышущего нежностью и эндорфинами парня, Вару разбавлял смутные эмоции своим воображением, которое старательно складывало самое некрасивое женское лицо, которое, подобно гримасе клоуна, могло бы его утешить… Сказал бы он этому влюблённому чудику, что думает, да слово дал, что острить не будет. Наверное, именно так себя и чувствует кошка с обрезанными когтями. -… Ну, в-вот. — закончил свой рассказ Зонтик. Он посмотрел на Вару, ожидая ответа и тут же напрягся: пиковый отвёл глаза куда-то в пол, выражение его лица стало каким-то озабоченным. Он подозрительно посмотрел на рассказчика, вновь глянул в сторону, и, глубоко вздохнув, будто собирался изречь нечто неприятное, сказал: — Ну я тебя поздравляю. Когда свадьба? Прозвучало это очень сухо, даже недовольно. Зонтика это на секунду пугает, он думает, а не спросить ли, что не так, но не решается, а посему спасается от неизвестной, новооткрытой им эмоции зелёного универсальной защитой. Натянутая улыбка вновь становится ответом, и Вару это не нравится, но он молча принимает сей скупой жест положительной реакции. — Расскажи ещё что-нибудь! — попросил Вару, спеша отделаться от странного липкого чувства. — Мне кажется, твоя очередь, — робко заметил шестой. Сердце тревожно екало. Вдруг он сболтнул чего-то лишнего, что могло задеть Вару? Или он так нудно рассказывал, что пиковому наскучило? Вот как всегда он… — И что же тебе рассказать? — Эээ… А у тебя есть девушка? Ну или была?.. Перед тем, как задать вопрос нужно хорошо подумать вот о чем: точно ли ты хочешь услышать ответ на него, и готов ли ты отвечать на встречный. Как оказалось, Вару не был готов ни к первому, ни ко второму. Особенно ко второму. Воспоминания обнажили клинки. Эмоциональный интеллект Зонтика был крайне высок, он всегда знал, что если и есть у него супер-сила, так это эмпатия, и сейчас он отчётливо почувствовал, буквально ощутил кожей, что пиковому валету этот вопрос не понравился. — Н-ну, если не хочешь — не рассказывай… — робко добавил Зонтик, дабы хоть как-то сгладить этот острый угол. Вступать в сношения со своим прошлым было для Вару крайне неприятно, почти болезненно. Это было слишком… Просто слишком. Никто, никто-никто об этом не знает, лишь он один. Мерзкий, грязный секрет, иголка, что вошла в плоть бестелесной души по самый кончик и ее никак не достать. Время лечит боль, но не исцеляет совесть. Едва виднеющийся кончик иглы затягивает кожа, металл врастает, становится частью одного целого и мучает, мучает, мучает… Всем известно, что совесть лечат две вещи: добродетельные поступки и покаяние. Исправить ничего нельзя, а покаяться не даёт страх. Вару был не готов открыться кому-либо, даже сейчас, в столь подходящий момент. А может, это все отмазки, и на самом деле пиковый просто малодушный трус? В любом случае — не сейчас. Может быть, никогда. — Не было у меня девушки, — непринужденно изрёк пятый и заглянул в небеса. Зонтик смотрел в зелёные очки, в черные спирали, жуткий водоворот. Сердце сжималось в недоверии, трясина манила, но неблагоразумно было бы нырять в это болото, ища возможно даже несуществующий ответ на чувства, не на вопрос. — А… Ну… Понятно тогда… О, невинное доверчивое сердце! Ты погубишь своего нежного обладателя! Была это вера на слово, незаинтересованность или же уступка, Вару в любом случае был благодарен Создателю и Зонтику, что этот вопрос отпал. Надо бы окончательно закрепить это враньё узелком истинной правды, чтобы не вызвать лишних подозрений в дальнейшем. — А вообще, знаешь, что я тебе скажу? — Что же? — Я не создан для отношений. Я не верю в любовь, — крайне критично сказал пиковый. — Не для меня это все. — Н-ну… Пока рано судить, — робко заметил трефовый. На самом деле эти слова не так уж и удивили его. Услышать нечто подобное от Вару было вполне ожидаемо, было бы даже странно, скажи он противоположное. Пиковые они… В самом деле не созданы для таких вещей. Нежность, чувственность — это точно не про них. Зонтик считал, что нельзя их за это осуждать, они же не виноваты, что так получилось. Вместо этого в его душе рождалось сострадание к таким, казалось бы, самостоятельным, сильным личностям, ведь они по факту рождению лишены того, чтобы испытать это прекрасное чувство! Это и было ужасно… Но надежда ведь всегда есть, да? — Что это ты имеешь ввиду? С чего бы это рано судить? — Ну вдруг… В-вдруг когда-нибудь ты встретишь кого-то, в кого сильно-сильно влюбишься. Не может же быть так, что за всю свою жизнь ты никого ни разу не полюбишь! Скажи это Ромео, Вару, наверное, закатил бы глаза и едко отпарировал, но из уст трефового это прозвучало так невинно, что вызвало лишь улыбку и горький смешок. — Не, дружище, так не будет, уж я уверен. Боюсь, придется примкнуть к мнению одного нашего знакомого зануды, что эта ваша «любовь» не больше, чем биология и химия. Я, к сожалению, не могу переть против желания размножаться, поэтому выкручиваюсь, но вот мой король смог противостоять этой фигне и вроде как счастлив, — маленькая шпилька в адрес восьмого. Зонтику ничего не оставалось, кроме как застенчиво поджать губы и вздохнуть. Можно было и догадаться о единственном проявлении влечения, на которое способен пятый, и не краснеть сейчас. Впрочем, это тоже было не шоком. — А как же другое?.. — Что другое? — Любовь, ведь, это не только… Сам п-понимаешь что… Как же преданность, верность, забота? Не могут же они быть обусловлены биологией. — А это уже просто навязанное обществом, я считаю. Кто-то придумал все это, чтобы жилось проще, другие подхватили и выдумали, что это самое правильное проявление «любви», только так и не иначе, все остальное — грех, распутство и т.д. Моногамии не существует. Все полигамны по природе своей, глупо это отрицать. — Не думаю. Есть же пары, которые верны друг другу от начала и до конца, и не было у них кроме друг друга никого и никогда. — Может и есть. Но их очень мало, два с половиной человека. Это просто жертвы навязанного мнения, которое они считают своим. Кто-то очень постарался, чтобы внушить им такую модель поведения, вот и все. Такое только в сказках, знаешь ли. Да и сказки эти детям рассказывают лишь для взращивания лжеценностей и иллюзий, а потом реальная жизнь больно бьёт… Вот скажи, ты правда веришь в эту любовь с первого взгляда и до конца жизни? — Верю… — сказал Зонтик, будто произнеся последние слова перед расстрелом. — Хочешь сказать, что вот эта вот твоя подруга обязательно станет твоей женой, у вас родится много детишек и вы будете до самой смерти вместе? Застигнутый врасплох Зонтик промедлил с ответом. На размышления отводилось лишь несколько секунд — слишком мало, чтобы переосмыслить представление о своей любви. — Да я как-то не думал об этом… Да и планировать такое слишком рано… — Почему же рано? Вы же точно будете вместе! Слишком резко сказал это пиковый. Желчь таки просочилась в слова. Голубой клон насупился и неосознанно скрестил руки на груди, будто бы сможет так отгородиться от этих циничных мыслей. Но ведь правда… Поговорив с человеком дважды, нельзя планировать с ним какое-либо будущее. Как может он быть уверен, что она — та самая, та, с которой ему суждено дальше двигаться по жизни? А с чего он взял, что она согласится быть с ним, да и вообще — она его хоть помнит? Когда он смотрел на картину с небом, когда видел её на улице, когда представлял ее перед сном, он ведь сердцем чувствовал, что именно она его вторая половинка! Но… С Алебардом было точно так же. Он так же само слепо верил в честность первого министра, в то, что на него можно положиться, а мысли о предательстве даже в голову ему не приходили. И что в итоге? Новая мысль посетила взбунтовавшееся сознание: а о чем вообще он думал? Ведь каждую ночь, представляя эту девушку рядом с собой, он же должен был о чем-то подумать. Он воображал, как они держатся за руки, как обнимаются, целуются, лежат рядом, вместе рассматривают облака и одновременно загадывают желание всегда быть вместе, когда замечают таинство падающей звёзды. Он — король Зонтопии, она — его любимая королева. Как прекрасны были ощущения при этих мыслях! Они немного скрашивали его печальное бытие и даровали надежду на счастливое будущее. До нынешнего момента на сердце покоилась абсолютная уверенность, что именно так все и будет, иначе просто невозможно! А он даже не знает ее имени. Вару наконец заметил, как его пальцы нервно прыгают на коленке. Он всерьез обеспокоился при виде помрачневшего Зонтика. Вот кто его просил говорить это? Как всегда он! Снова они хорошо разговаривали, и снова язык подлой гадюки все испортил. — Да ладно, не грузись ты так! — Вару рассмеялся, чтобы вырулить ситуацию. — Делай как знаешь, мне-то, по большому счету, все равно. Зонтик в упор посмотрел на своего собеседника. Его легкомысленная улыбка привела в чувство после такого внезапного и сильного инсайта, как глоток воздуха после задержки дыхания. Поток несвязных слов, желающих найти выход, преобразовался в рвотный позыв, и характерный комок уже поднялся к горлу, но в последнюю секунду Зонтик овладел собой и резко выдохнул. — Ты окей? — насторожился Вару. На секунду он подумал, что убил Зонтика своим цинизмом — этот день настал! Но нет, все обошлось. — Д-да… Да. С тяжестью абстрагировавшись от неприятных размышлений, Зонтик переключился обратно на оппонента. — Ну ладно, — для продолжения разговора Вару быстренько сгенерировал новую тему, далёкую от любви и телячьих нежностей. — Пойдем завтра стрелять из ружья? Вопрос окончательно вернул Зонтика к жизни, и он покривился. — Д-давай нет! Там дождь ещё минимум неделю будет, лучше перенести. — Истинный стрелок не боится дождя! А как ты собрался в грозу белке в глаз попадать? — Я не хочу стрелять белке в глаз… — А как ты собираешься научиться стрелять? Думаешь, всю жизнь по мишеням палить будешь? — Я не хочу стрелять! — А чего ты хочешь? — Я не знаю. — Ну раз не знаешь, значит будешь стрелять. — Ну Вару, ну я не хочу, ну пожалуйста! Вару захихикал, дав понять, что всего лишь шутит над доверчивым клоном. Тот скептически на него посмотрел и в конце концов слабенько улыбнулся, слегка смутившись из-за недопонимания. Внезапно в окно на секунду проник яркий белый свет, а за ним раздался ужаснейший грохот. Зонтик вскрикнул, а Вару с усилием подавил порыв заорать и подпрыгнуть. Вместо этого он громко выругался, а затем злобно поджал губы. — Чертова гроза, — прошипел он. Зонтик чуть не умер от страха и его бросило в дрожь. Он вдруг понял, что они с Вару находятся в самой высокой точке страны, и на протяжении всего этого времени они были на волоске от смерти. О боже! Пятый все ещё недовольно косился на шторы, но когда вернулся к связи с соседом, расслабился. — Да ты не бойся. Я ещё давненько генератором на за́мок защиту от молний наложил, сюда не ударит никогда. Ужас неминуемой погибели мгновенно отступил от трефа. Эта ремарка его сразу успокоила, и он даже улыбнулся. — Правда? — зачем-то спросил он. — Конечно правда! Меня как на балконе раз ударило, я тогда и сделал. Он держался, правда держался эти четыре секунды, пока лицезрел прелестные округлившиеся глаза, но на пятой не выдержал и громко рассмеялся. — Не шути так! — воскликнул бедный парень. — По-другому не умею, извините-с. — А… Только за́мок защищён от ударов? — Нет. Вообще-то, я настолько хороший правитель, что сделал такую штуку со всеми заданиями, так что молния в них не бьёт. — Ух ты! А такое можно провернуть с жителями? — Можно, но мне нравится идея естественного отбора. — Как-то это не совсем г-гуманно — защищать здания, а не людей… Если сделать наоборот — какой-нибудь выживший засранец начнет возиться со своим домишко и учует неладное, ибо из руин собрать руины обратно довольно трудно. — Не хочу вмешиваться в демографию, знаешь ли. Да и вообще — нечего в грозу из дома выходить! Зонтик хотел возразить, но последний аргумент был довольно-таки резонным. Вообще-то, в самом деле — только безумцы осмелятся выйти на улицу в такую погоду. Сам бы он и носа не высунул из помещения в грозу. — А ты что, сильно напугался? Так боишься молний? — спросил Вару. — Ага… Ужасное явление… — Это не явление ужасное, а ты трусишка! — Не только я! Ты же тоже испугался! — Я от неожиданности, она совсем рядом была, — защищался Вару. — Ну все равно же стало страшно? Хотя бы на секундочку? — Зонтик игриво заулыбался. Ему показалось милым то, как Вару не хочет выглядеть таким же «трусишкой». — Не подобает Вождю-Королю бояться дождика. Вару стоял на своем, но, завидев снисходительную улыбку парня, закатил глаза. — Даже Калигула боялся грозы, а мне уже и вздрогнуть нельзя, чтобы не стать трусом в твоих глазах! — О, ты не таков в моих глазах, Вару. — В самом деле? И каким же тогда ты меня видишь? Спасителем с запятнанным кровью обидчиков мечом в руке. Зонтик неловко опустил голову и поджал губы. Внутренности опалило жаром. Вспомнился тот самый сон, на время забытый, где Вару спас его от огненных монстров. Было необычно озвучивать подобное в мыслях, однако это было истиной, к которой пришел Зонтик. Там Вару был великолепен! Он был так красив и силен, точно герой, сошедший с картин или страниц романтических книг. И во сне он был… Добрым. По руке и спине, именно в тех местах, куда легла укрывающая от невзгод рука зелёного спасителя во сне, пробежала дрожь, и сразу за ней разлилось тепло. На мгновение Зонтику показалось, что он вновь почувствовал, как к нему прикасается тот, тот Вару из сна. Ах, был бы он таким в реальной жизни, а не только в грёзах! Настоящий Вару был другим. Шестой клон посмотрел на валета пик и снова признался себе в мимолётных мыслях: все-таки, наяву он такой же красивый, как и во сне. Была его красота даром божьим или дьявола — не понятно! Прелесть, дарованная ему свыше в противовес злой природе, или же проказы нечистого, чтобы путать чужие доверчивые души. Одни эти невероятные глаза, которые он прячет, врезались в память навсегда. Ох, была бы и его душа такой же красивой, как его глаза, как он сам. А может, так и есть? — Знаешь… — тихо начал говорить Зонтик. — Обычно я вижу тебя злым и иногда д-даже жестоким. Ты будто… Ну ты специально делаешь так, чтобы кому-то стало плохо и получаешь от этого наслаждение… Зонтик взглотнул от волнения. Зачем, зачем он начал это говорить?.. Он опустил голову вниз и виновато посматривал на Вару, как бы извиняясь за эту откровенность. В этот момент ему очень сильно захотелось сказать это, то, от чего страдал и о чем порой думал ночами, проливая слезы. И сейчас сердце должна бы разрывать обида и неприязнь к пиковому валету, казалось бы, раз уже начал, то мог бы выговорить все то, что вынашивал в душе, обнажить ту засевшую в глубине памяти печаль. Но сейчас он не чувствовал ничего из этого и сказать хотел совсем о другом — о том, что тусклым светом загорелось в его сердце прямо сейчас. — Не знаю, с чем это связано, — продолжал Зонтик. — Иногда кажется, что ты… Делаешь это н-не по своей воле… Ну нет, в смысле… Подожди… Небеса содрогнулись в панике и по щекам разлилась кровь. Улыбка легла на губы Вару, и он с интересом наклонил голову, не совсем понимая, зачем шестой это говорит и к чему ведёт, но было определенно интересно наблюдать за ним и его ходом мысли. Пикового не удивило описание себя в прерывистом монологе, скорее поразило то, что этот забитый, скромный парень осмелился вот так просто говорить страшную и опасную правду в лицо. — То есть, я негодяй не по своей воле? — Вару усмехнулся. — Н-нет, я не совсем эт-то имел ввиду… Я лишь хочу сказать, что ты б-будто пытаешься делать то, что на самом деле тебе не нужно… Что на самом деле ты не такой… — Правда? И какой же я в таком случае? — Хороший… И воздух остановился в горле, а в глазах померкло. Тело точно пробило током или молнией, и снова что-то не так с сердцем. Вару долго смотрел на трясущегося, словно затаившегося Зонтика, а сам не мог ничего ответить. Хороший значит… Неожиданное даже для самого пятого хихиканье сорвалось с его губ, как пощёчина, возвращающая к жизни. Ему не было смешно, но он почему-то смеялся, закрыл лицо руками и продолжал тихонько хихикать. — Так что же заставляет тебя думать, что я хороший? Я, кажется, не давал повода. — Мне просто кажется, что ты сам о себе думаешь как о злом человеке, н-но на самом деле ты можешь быть добрым… Ты ведь не плохой человек, Вару, — тихо добавил Зонтик. — Я верю, что в тебе есть много хорошего, во всех людях есть что-то хорошее, но ты не хочешь это показывать. — То есть, меня ты видишь как добряка, скрывающегося за личиной чудища? — Ну, типа того… Вару ещё раз снисходительно хихикнул. — Что-ж, пусть в твоём воображении это будет так, — выдвинул вердикт пиковый. — Неужели ты считаешь себя таким плохим, Вару? — надежда ещё жила в Зонтике, он будто знал, что пиковый будет отнекивался и отвергать это, но почему-то уверенность в противоположном засела у трефового в сердце. — Да. Я ведь пиковый. Мне это присуще. — Ну не знаю… Ты ведь не сделал ничего ужасного! — Откуда тебе знать? Зонтик замолчал. Он попытался придумать ответ на это, но в итоге лишь с поражением опустил глаза. Тихий протяжный вздох вышел из него. Вару продолжал улыбаться. Он нашел это робкое заявление на собственный счёт прелестным. Клон, которому всегда доставалось больше всех от проказ пикового, искренне пытался убедить его самого в том, что в нем есть большая добродетель, дающая право называться хорошим человеком. Этот парень настолько же хитёр, как и наивен: сейчас делает вид, что мирится с неприятной правдой, но в душе будет долго лелеять образ доброго Великого Вару, обманывая себя, живя мечтами. Кажется, раньше трефовый не питал веры в светлую сторону пятого, так с чего бы сейчас быть ему в этом настолько уверенным? Неужели все это время он скрывал истинные подозрения в наличии благодетели у зелёного? Но ведь так не бывает! Сколько всего вытерпел бедняжка от братца-садиста, тут любой человек уже возненавидел бы его, но не этот голубоглазый клон. Разве можно в самом деле питать такую сильную веру в добро и людей? О, для Вару понимание этого недосягаемо. У пикового валета было много вопросов к этому чудному пареньку. Правда ли он так глуп или так невинен? Впрочем, при подобных обстоятельствах и пережитом опыте данного клона это может значить одно и то же, и это, почему-то, нагнало на Вару мимолетную печаль. — Наверное, я даже вообразить не могу, как тебе на самом деле тяжело живётся с такой чистой душой. Зонтик осторожно, всего на пару секунд заглянул в матовые стекла очков, надеясь по одним только спиралям догадаться, говорил пиковый это от чистого сердца или с издёвкой. Изогнутые в порочной ухмылке губы указывали на второе, но удивительно спокойный голос намекал на желанное сострадание. Но не стоит вновь упиваться иллюзиями. Некоторое время валеты молчали, слушая дождь и далёкие раскаты осеннего грома. Тишина не давила, скорее давала нужное время на мысли. Вару водил глазами по своей комнате, по складкам одеяла на софе сожителя, изредка по нему самому, пока вдруг не заметил книгу на столике рядом с белой гвоздикой. Треф взялся за какое-то чтиво, тяжёлое, по всей видимости… Пикового осенило. — Слушай, — вновь обратился Вождь-Король к сожителю. Тот мгновенно повернул голову к покровителю и смотрел с ожиданием. — Тебе же тут вообще нечем заняться, вот ты и куксишься! Может, тебе принести что-нибудь, там, я не знаю, пазлы собирать или карточный домик? Зонтик немного смущённо улыбнулся этому знаку внимания и кивнул. — Было бы славно! А можно мне… — он опустил глаза в пол. — Можно мне будет порисовать? Связано то было с истинным желанием, или натолкнул шестого на эту мысль образ «возлюбленной», Вару не знал. Но тем не менее дал начинающему художнику обещание принести все, что нужно для этого занятия…

***

Вару раскрыл глаза. Взгляду постепенно открывались силуэты постели и окружающих вещей, спрятавшихся во тьме ночи. После резкого пробуждения до слуха начали постепенно доходить звуки дождя за окном, шуршание одеяла, хруст собственных костей, заточенных в мясо затекших конечностей. Он не чувствовал правой руки — она занемела придавленная головой. Пиковый издал тихий грудной стон и с трудом перекатился на живот, опёрся на локти, осторожно принял сидячую позу на краю матраса. Свинцовая голова упала на грудь. Парень упёрся локтями в колени, запустил пальцы во влажные волосы и крепко сжал их. Он медленно перекачивался из стороны в сторону. Ноги почему-то дрожали, по ним стекали капли пота. Ладони переместились со спутанных волос на лицо, закрыли его на минуту, отрезая валета от тьмы ночной и погружая в другую. Кровь пульсировала в висках. Нужен был свежий воздух, срочно. Вару встал и тихо поковылял к окну. Только почему-то не к тому, что было напротив его кровати, а к правому от входа на балкон. Он распахнул шторы и с тихим скрипом открыл окно, высунулся наружу, опершись руками о подоконник. В лицо ударила спасительная прохлада, она сразу вернула парня в чувство после внезапного ночного пробуждения. Глубокий вдох наполнил лёгкие влажным и свежим воздухом, пахло приятной сыростью. Дождь ослабел, не капли, скорее брызги падали Вару на лицо и медленно стекали по нему холодными ручейками вниз по шее. Только сейчас валет понял, что забыл надеть очки, ибо его взору предстал Варулэнд во всей красе: разрушенный, грязный, отвратительный. Руины простирались от замка до самого горизонта, где виднелась стена. Возможно, прямо сейчас какой-нибудь незадачливый парень точно так же проснулся и высунулся в окно подышать ночным воздухом, забыв надеть зелёные очки, и увидел он истинный ужас. Вару помотал головой, гоня тревожные мысли подальше во мрак ночи. Он посмотрел на небо. Между тучами образовались промежутки, сквозь которые белоснежная луна с завитушкой по центру осторожно подсматривала за зелёной страной. Казалось бы, дождь должен прекратиться к утру, но чернющее скопление грозовых облаков на горизонте и ветер, дующий прямо в лицо, были предвестниками затяжных дождей. Природа решила передохнуть ночью, пока никто не видит, но пиковый валет застал ее за отлыниванием. Внезапно, до парня долетел какой-то странный звук откуда-то сзади. Он отвернулся от окна и уставился на софу, что стояла позади. Лунный свет озарил ее, разлил по простыням серебро, оно же растеклось лужей на полу и столике рядом, заиграло блеском на белоснежных лепестках маленькой гвоздички. Звук повторился и серебряные простыни шевельнулись. Тихий, нежный стон прокатился эхом по комнате. Вару бесшумно подошёл к софе и встал рядом. В таинстве свечения варулэндской луны, залитый ее бледным сиянием, в постели лежал Зонтик. Голубые волосы рассыпались по белой подушке, они блестели в лунном свете, переливались и казались шелковыми. Мертвенно-бледное лицо было прекрасно. Ровный лоб и темные брови, расслабленными дугами легшие на него, ни кровинки в спокойном лице, лишь губы, горящие на нем алым пятном. Вару видел его шею, эту нежную белоснежную шею, такую тонкую и хрупкую. Молочная грудь едва вздымалась, через тоненькую девственную кожу виднелись вены, а в них кровь, что разносит жизнь по этому маленькому, нежному существу. В своем сне Зонтик был спокоен и блаженен, подобно замученному святому, что обрёл упокоение бессмертной души. Вспомнился сон. Вот он, Зонтик, ставший гигантом, у него четыре руки, в каждой из которых он держит символы своего абсолютного величия; он обнажен, его тело прекрасно, из него исходит незабвенное свечение, а на красивом лице три ярких голубых глаза, они смотрят в душу и видят ее насквозь, их взгляд сжигает Вару, сжигает полностью, дотла, и он перерождается. Вспышка. Вару ослеп. Вся его природа, воля и разум исчезли, померкли в чистейшем свечении чего-то инородного. Оно пробило его насквозь, уничтожило нутро и тут же породило его заново. Душа на тот блаженный миг вырвалась из тела и предала его тому чувству, которое электрическим разрядом разнеслось по конечностям, которое потекло по венам вместе с кровью, в одночасье стало единым целым со смертной плотью и вечным естеством, навсегда уничтожая того Вару и создавая нового. Он всё ещё стоял у его постели. Смотрел на него и не мог поверить.