Вожак (18+)

— Он прав, — тихо сказал отец. — Оставь его. Сонхва поражённо замер, уставившись на него, и неуверенно переспросил: — Что? — Он прав! — уже раздражённо повторил Пак Джемин и прямо посмотрел сыну в глаза. — У вожака не может быть бесплодного омеги, Сонхва. Хонджун всегда мне нравился, и ты это знаешь, я первым был, кто пророчил вам долгую и счастливую жизнь, но если всё так, как он говорит, если тем более старик Га говорит, что не вылечить, что безнадёжно, — значит, не судьба. И значит, нам повезло, что первая течка у Хонджуна была такой, что ему понадобилась помощь. Прости, я понимаю, что это жестоко звучит, но, как бы ни звучало, согласись: гораздо хуже было бы, если бы Га обнаружили изъяны его нутра после вашего Обретения. Это и значит, Сонхва, — не судьба! — Отец, — неуверенно, всё ещё пытаясь осознать сказанное старшим, проговорил Сонхва, — как не судьба? Он мой истинный! Ты и папа — истинные, неужели ты так спокойно... — Слава Мати Луне, ты не расчуял его ещё! — сердито перебил его Джемин, и Сонхва, в смятении заглянув в его глаза, понял, что тот не шутил: он на самом деле был рад, что сын своего истинного не узнал! А ведь это было плохо: чем раньше узнавались друг другом истинные, тем, как считалось, счастливее, насыщеннее и полнее будет их жизнь! Никто не смел идти против этой связи, никто не вставал у неё на пути! — Ты вожак, отец, — с горечью начал Сонхва, — как ты можешь толкать меня на сопротивление воле Мати Луны! Ты сам учил меня, что на традициях строится порядок, что мир в стае сохраняется... — Сохраняется сильной и уверенной в своём будущем властью! — угрюмо хмурясь, сквозь зубы процедил Джемин. — И стая должна быть уверена, что у вожака будет сын, будет альфа, который встанет во главе её, если в трудную годину сгинет нынешний вожак! Что не будет драки за власть, что не будет раздора и жестокости, когда вожак, что правит ныне, отправится в Млечную даль! — Он решительно встал, показывая, что разговор окончен. — Ты должен оставить Хонджуна в покое. Мальчику и так будет трудно, раз он в тебе истинного признал. Я скажу папе, чтобы он поговорил с ним и с его отцом, чтобы объяснил, что мы не сердимся... — Не трогай его, — тихо перебил его Сонхва, сверля отца гневным взглядом и еле сдерживаясь, чтобы не зарычать. Это было бы слишком, он понимал это, но внутри всё пекло и ныла болью разодранная в клочья душа. — Я прошу, отец. Не надо ему ничего говорить и напоминать лишний раз, что... — Он запнулся и умолк, низко опустив голову. Отец опустил тяжёлую руку ему на плечо и твёрдо сказал: — У тебя много дела и без этих омежьих страданий, Пак Сонхва. Ты должен со всем усердием заняться подготовкой молодняка, ты возглавишь первую весеннюю охоту вместо меня, так что готовь себе загонщиков. Мы строим большой сарай для скота, так что ты с завтрашнего дня вечерами будешь там на заготовке леса. Я хочу чтобы ты был занят... — Ты обещал отпустить меня вдоль Синего ската искать... — Забудь, — оборвал его Джемин. — Я буду присматривать за тобой отныне пристальнее, Сонхва. Я знаю, что ты упрям и в этом своём упрямстве доходишь до глупостей. Но я не позволю, чтобы все мои усилия, направленные на то, чтобы воспитать тебя настоящим вожаком стаи, пошли лешему под хвост! Сонхва стиснул кулаки и скрипнул зубами. Если бы он знал, что отец так ответит на его искренность, то засунул бы подальше глупое своё желание получить мудрый совет и ни за что бы не сказал ему о том, что узнал от Хонджуна. Тот и так стал прятаться от Сонхва после лесного разговора, скалил издали зубы, если видел его, и непримиримо вздёргивал подбородок, показывая, что лучше к нему не подходить. Это бесило Сонхва неимоверно. Он отчаянно хотел поговорить с упрямым омегой хотя бы ещё раз, попробовать убедить его в том, что истинность важнее всего, что хорошему вожаку надо самому быть примером, быть честным, верным стае и готовым умереть за неё, уметь быстро принимать важные решения и не отступать, а вот иметь сыновей для этого необязательно! Может, чтобы подтвердить это своё мнение, он и обратился к отцу, понимая, что папа, скорее всего, не откажется от возможности иметь внуков. И получил такой удар, да ещё и привлёк пристальное внимание отца, который, к сожалению, слишком хорошо его знал. Да, знал, потому что сдаваться Сонхва на самом деле не собирался. Сдаваться — не собирался, но стратегическое отступление продумал и осуществил. Подходил гон, обычно Сонхва проводил его в одиночестве, забравшись в давно облюбованную пещеру, где рвал зайцев, убитых накануне, тёрся всем телом об одеяла грубой шерсти и не перекидывался, так как переносить муки желания волком было легче. Но в этот раз он решил допустить до себя омегу. Показательно, чтобы отец узнал. Благо, выяснять, кто может ему помочь, долго не надо было: дружок Чанбин, один из первых омежников в слободе, с удовольствием отвёл его в милый небольшой домик в человеческой деревне, где его встретили и приветили. Ласково приветили, обслужили сладко, однако, когда всё кончилось, сказали, что с такими грубиянами дел ещё не имели. — Твой будущий омега должен быть очень сильным, — опасливо ёжась под его тяжёлым взглядом, прошептал ему один из трёх омежек, которых он трахал в дни своего жара. — Ты груб, волк. Ты чуть не сломал нас. У Раё остались следы от твоих зубов, а меня ты чуть не задушил, когда силой, не слушая просьбы быть осторожнее, совал в рот... ну... Ты понимаешь? Ты насиловал нас, хотя ведь мы были не против... — Простите, — едва слышно проговорил Сонхва. Ему было мучительно, до ужаса было стыдно перед омегой, тот был немолодым уже, очень милым, хрупким, с кудрявыми лёгкими рыжими волосами — и в его больших карих глазах был страх. Сам Сонхва немногое помнил, лишь то, что, как только учуял раззадоренным носом сладкий запах согласного омеги, волк внутри него встал на дыбы и позвал рвать, мять, драть и кусать. Он и впрямь не смог удерживать в себе порывы и делал всё, что хотел, с этими омегами — а хотелось многого. Он впервые так откровенно дорвался до доступного полностью омежьего тела. Раньше он всегда был сдержан с омежками, к которым, назло Хонджуну, лез целоваться и лапать, а сейчас... Ему было невыносимо думать, что он напугал тех, к кому не испытывал ни злобы, ни тем более ненависти, он не хотел их ни обижать, ни унижать... Горечью залило ему всё внутри от мысли, что, возможно, Мати Луна просто спасает Хонджуна от него, такого злобного и жестокого, раз не даёт им возможности быть вместе. Однако омега вдруг робко положил руку ему на плечо и тихо сказал: — Пожалуйста, не горюй так, волчонок. Может, это всё потому, что ни одного из нас ты не любил? Знаешь, мальчик, многие грубы с нами только потому, что испытывают к нам презрение, думают, что мы, раз ласковы с ними, то продажны и бесчувственны. Ты не был таким. Ты просто любишь... ну... грубо, понимаешь? Ты любишь власть, милый. Это неплохо для альфы, тем более — для будущего вожака. Но, оттрахав, ты гладил меня, урчал и грел, прижав к себе... — Он яростно покраснел, да и Сонхва залился жаром, опустив голову низко, как мог, но омега не остановился и продолжил: — Ты не злой и не жестокий, ты просто — такой на ложе. Все мы разные, и нравится нам разное. Но если ты будешь дорожить тем, кто окажется под тобой, то, знаешь... Может, ты научишься именно любить его, а не просто иметь? Умирая от стыда, Сонхва поблагодарил омегу богато и щедро, а слова его запали ему в душу. "А если всё именно так? — думал он смятенно. — И если так, что будет, если подо мной будет тот, кто должен быть, а не тот, кого я люблю? Что буду делать я с мужем, которого не смогу полюбить? О, Мати Луна... Как же ты сурова ко мне, как путаешь нити моей судьбы, не даёшь разглядеть, как нужно, как правильно! Но... Но в одно я верю: Джуни, омега, только ты. Теперь точно — только ты. Моё спасение. Моя судьба. Мой сильный и любимый... о, да, да, да, кому я вру? — мой любимый омега! Ты должен меня понять и принять, Джуни, понимаешь?" Джуни не понимал. Щедрая волчья молва донесла ему, что Сонхва провёл первый свой парный гон, что был истинным волком, что трахался, как зверь. И он затосковал. Больше не видел Сонхва его гордо поднятого подбородка. Больше не ловил на себе ревнивых взглядов. Хонджун стал его откровенно избегать. А когда Сонхва это надоело и он стал открыто к нему приставать, желая утащить подальше и объясниться, Хонджун при всех дал ему звучную, мощную пощёчину. — Не смей меня трогать своими грязными руками, альфа! — крикнул он. — Вали к тем, к другим!.. Он хотел, видимо, ещё что-то сказать, но волки вокруг грубо и откровенно зарычали, с удивлением глядя на Сонхва, который любому бы из них шею свернул и за удар вполовину слабее, а сейчас лишь жарко дышал, глядя исподлобья на разошедшегося омегу — и не предпринимая ничего. Хонджун убежал. Больше Сонхва решил к нему не подходить. Он пошёл в разнос, с молчаливого одобрения своего отца, который и впрямь слегка ослабил давление после гона, узнав околицей всё, что знали другие. Сонхва снова и снова приходил в ласковый человечий домик, где развлекались молодые горячие волки, но... Нет, омеги, словно забыв о его жестоком поведении, приняли его снова охотно — всё-таки щедрые дары сыграли свою роль, — однако, увлечённый одним из них на ложе, Сонхва в первый же раз почувствовал, что... не может. Рыча, он тискал в руках податливое тело стонущего откровенно и пошло голого омеги, зарывался в его шею, пахнущую крикливо-цветочным, замешанным на чём-то дурманящем ароматом, кусал ему плечи и грудь, сунулся в нутро — и... лёг, не в силах заставить себя двигаться. — Что ты? — пролепетал омега. — Эй, волчонок... Что-то не так? — Всё не так, — с тоской прошептал Сонхва и, быстро встав и одевшись, кинулся вон из домика. Оплату он прислал позже, с Чанбином и извинениями, и после этого ни разу ни с кем из этих омег не был. Нет, вместе с гуляющими волками он исправно уходил из слободы, перемигивался, грубо и пошло шутил о том, что будет делать со сладкими человечьими давалками, но ни разу не переступил порог ни одной комнаты в том доме. Он дожидался, пока товарищи разбредутся с визгливо смеющимися омежками и уходил в стоящий неподалёку трактирчик. Там было дурное пиво, дающее в голову и мутящее ноющую душу, и покладистые нежные омежки-разносчики, которые податливо отвечали на его тисканья и поцелуи в уголках, куда он их заминал, чтобы остался на нём их запах — запах, сводящий Хонджуна с ума. О, да. Он не отказывал себе в злобном желании пройтись после этого неотмытым мимо дома дерзкого омеги, нарочно попадался ему то на улице, то в тесной лавочке. Ему страшно хотелось, чтобы помучился Хонджун, пострадал! Чтобы не только ему, Пак Сонхва, доставалось от этой их сломанной связи, чтобы и этот омега, злобный, жестокий и коварный, пробравшийся в его сердце и не желающий его ни приветить, ни отпустить, почуял, каково это — когда на тебя наплевать истинному! Не хочет? Боится там чего-то? Придумал себе отмазку со своей бесплодностью? Сонхва, значит, на это наплевать, а он так за стаю беспокоится? О, лучше бы тогда он, а не Сонхва был сыном Пак Джемина! Потому что Сонхва наплевать уже было и на него, и на отца, и на стаю. Единственное, чего он хотел, — это уйти в дальний поход за Синий скат и не вернуться оттуда никогда.

***

Метель отчего-то запела за окном сильнее, стала злобно швыряться снеговой крупой, ветер в трубе загудел, и Хонджун вдруг зашевелился, вытянулся, вырываясь из рук задремавшего было Сонхва, и перевернулся на живот, свесив руку с ложа. Сонхва встрепенулся, осторожно натянул на обнажившееся плечо мужа тёплую ночную рубаху и потянул его на себя, заставляя прижаться ближе и снова спрятаться в руках альфы. Он любил вот эту свою тайную власть над спящим Хонджуном. Податливость разморённого сном любимого тела вызывала в нём желание скулить, лапать его, ластиться к его влажной от ночного пота шее — и даже... О, он бы с наслаждением пошёл дальше, но всё никак не мог попросить на это разрешение омеги, а тот точно не потерпел бы, если бы Сонхва попытался это сделать без разрешения. Вообще-то утром Сонхва не раз начинал ласкать мужа ещё спящим, но это всегда имело целью разбудить его. И стонущий сонным, открывающий глаза от того, что в него входят, Хонджун заставлял Сонхва исступлённо вжимать его в ложе и содрогаться от удовольствия. Да и сам омега, чего там скрывать, тоже не раз уже баловал своего альфу утренними ласками, пользуясь тем что Сонхва был готов всегда, а по утрам особенно. И такие вот пробуждения — в тёплом рту Джуна или даже внутри него, медленно и томно двигающегося на нём — было вообще лучшим, что испытывал Сонхва в этой жизни. Наверно. Но вот так, среди ночи... Нет, такого они не делали ни разу. Сонхва ухмыльнулся и склонился над спящим мужем. — Джуни, — прошептал он. — Джуни, мой Джуни... А ведь я мог отпустить тебя. Я был таким слабаком, Джуни, таким слабаком!.. — Он приник к расслабленным губам своего омеги и поцеловал его крепко и сладко. — Мой мальчик, мой сладкий, отрада моя... Я никогда не расплачусь с тобой за всё, что ты для меня сделал... На лице Хонджуна промелькнула тень, он свёл брови вверху и сладко и тихо простонал, а потом вдруг обнял Сонхва за шею и притянул его к себе на грудь. Тот замер, тревожно прислушиваясь к дыханию мужа и боясь, что на самом деле его разбудил. Но Хонджун дышал ровно, и сердце в его груди — драгоценное сердце волчьей стаи — билось ровно, сильно и спокойно. А значит, пока Сонхва справлялся. Что бы там ни было раньше, сейчас он справлялся. Он прикрыл глаза и снова погрузился мыслями в тот день, а вернее, в ту ночь, когда он почуял своего омегу по-настоящему.