Вожак (18+)

Тем вечером Сонхва выпил. Густой сладкой бражки выпил в гостеприимном трактирчике на окраине человеческой деревни да в компании гуляки Со Чанбина и мальца из дома Хван, неутомимого Хван Чонджина. Они стали шутить шутки — грубые, альфьи — стали об омегах говорить, а куда без этого? В основном Чанбин, конечно, говорил. Сонхва-то что было говорить? Так, тоска одна. А Чонджину пока и нечем было особенно блеснуть. Он с малолетства был по уши влюблён в сына соседа, своего одногодку омежку Мин Юто, так что и не смотрел почти ни на кого. Но тут у него недавно гон был первый, и старшие своими подначиваниями да насмешками толкнули его в объятия милых давалок из людей. И теперь Чанбин его поздравлял, Сонхва подшучивал над его смущением, а сам Чонджин лишь люто краснел в ответ на это всё, но по нему видно было, что сласти, отведанные им на ложе милого шлюхи — отличного, как говорил Чанбин, не сильно потасканного, специально для Чонджина выбранного им и Ю Чонвоном, его дружком, — очень ему понравились. Однако иногда в его словах и взглядах мелькало беспокойство, и это было понятно: юные омеги-волки хранили себя, предпочитая терпеть муки течки хотя бы до встречи с тем, кого они захотят назвать своим или за кого согласятся — может, и по настоянию родных — пойти к Древу Духа. И к тому, что молодые альфы не выдерживали одиноких гонов и развлекались на стороне, относились неровно: кто понимал их, а кто давал от ворот поворот, лишь зачуяв на том, к кому относились благосклонно, чужие, особенно человечьи, запахи. Вот Хонджун был, очевидно, из последних. А каким был Юто, Чонджин, видимо, как-то не выяснил. Но Чанбин, наливая ему очередную кружку отличного пива, поклялся, что никто не скажет Юто о приключениях Чонджина, а если хорошо отмыться да душистым мылом, что тут недалеко в лавочке продают, так и вообще — никто ничего не почует. Сонхва посмеивался да пил и скоро захмелел. Его одолела тоска от всех этих разговоров об омегах, и он, почему-то решив, что самое место и время, пожаловался на свои печали своим товарищам по застолью. Они не были даже его друзьями. Но лучший его друг, Юнхо, после смерти отца был слишком занят своими заботами, да и чаще всего вставал на сторону Хонджуна, упрямо пророча им с Сонхва счастья. Был ещё Сынмин, но к нему точно не следовало обращаться: он хоть и был названым братом, но со своим угрюмым и нелюдимым характером вообще не разбирался, очевидно, в омегах, так как дел с ними вроде как не имел вообще. Говорили даже, что он вообще по альфам, хотя лично Сонхва за такие разговоры бил морды. Потому что не верил. — А хочешь, я вас помирю, — вдруг сказал Чанбин, отвлекая Сонхва от тоскливых размышлений. — Кого? — тупо переспросил тот. — Тебя и твоего огонька. Ну, этого... Хонджуна твоего. Сонхва недоверчиво прищурился и попробовал сосредоточить плывущий взгляд на красном от выпитого лице Чанбина. — Как? — Тебе надо, — слегка невнятно заговорил Чанбин, приобнимая Сонхва, — показать, что ты смелый, что можешь его... спасти. — Да от кого его спасать, дядь Бин? — влез Чонджин, пьяно похохатывая. — Это от него надо... ну... иногда. Сонхва шикнул на него и снова обратил взгляд на Чанбина. — Слушай меня! — Чанбин пристукнул кулаком для пущей убедительности. — Ты покажи что с тобой он вообще может никого не бояться! Мы с малым поможем. Хочешь? Мы можем морды замотать и напасть на него, как будто мы разбойники... ну... — Он и сам понял, что странное предложил, и задумался. — Нет, разбойники ерунда, дядь Бин, — снова влез Чонджин. — Знаете, на старых выселках есть дом Чёрного лекаря. Там, говорят, духи водятся. Вот если бы ты от них его спас... — Да не верит он в духов, — вяло пробормотал Сонхва, отмахиваясь, — это всё хрень. — А поверит! — снова стукнул кулаком по столу Чанбин. — Мы можем их изобразить! Вон, хоть с малым! Наденем посконку какую-нибудь, только выбеленную, и напугаем твоего несговорчивого. Ты только позови его туда. А потом нас погонишь, и будет он твоим! — Чанбин довольно ухмыльнулся и подмигнул. — Будет тебе благодарным, немного напуганным — так, знаешь, наверняка перепадёт тебе кой-чего послаже! Они к тем, кто спасает их, очень расположены и ноги раздвигают только так! Сонхва оскалился, недовольный тем, как это прозвучало от чужого, но на самом деле в его отравленной тоской и брагой душе что-то жалко трепыхнулось: а вдруг?.. Чанбин же хмыкнул и поправился: — Да ты слушай меня. Это дело верное, поласковеет к тебе твой рыжик, как пить дать! Вот как поймёт он, что ты настоящий защитник, что тебе и духи ради него нипочём, так и перестанет хвостом-то крутить! — Хрень, — убеждённо сказал Сонхва. — Какая же дикая хрень! Но... Можно попробовать. У него сердце едва трепыхалось от чёрного отчаяния, так что, наверно, он бы на всё согласился, лишь бы отвлечься. А если Хонджун ещё и разозлится да хоть немного пострадает... Хотя... Сонхва прикрыл глаза и поджал губы. А может, сработает? Может, и на самом деле этому глупому омеге нужны какие-то доказательства, что Сонхва на всё ради него готов? Хоть с духами сразиться, хоть лешему в зубы? Ощущения, по крайней мере, были именно такими сейчас. — Хорошо, — сказал он. — Когда? — Завтра, дядь Хва, — попросил Чонджин отчего-то жалобным тоном, — пожалуйста! Я хочу с вами, но сейчас у меня всё в башке крутится, да и дома я не был после гона, сразу на вечёрку побежал с волками, меня папка прибьёт, если не появляюсь и не скажусь. — А за пьянку не прибьёт? — насмешливо спросил Сонхва. — Прибьёт, — покаянно кивнул Чонджин. — И Хёндж добавит, но это херня, я сильный, я с вами. — Ты своему брательнику давно должен был бы его задранный нос обломать, — выговорил, запинаясь, Чанбин, — потому как никакого спасу от его взглядов нет... Тоже мне, лунный камень! Мне и Чонвон, и Субин жаловались, что ни поздороваться не может, ни голову склонить перед старшими... — Брата не трожьте, — внезапно нахмурился, пытаясь привстать, Чонджин и тоже ляпнул ладонью по столу. — Он у нас дом тащит... и меня, и папку, и малых... Он может. Ему... это... можно. Сонхва оставил сцепившихся сотоварищей за столом, а сам вышел во двор: душа требовала передышки, и надо было всё обдумать. Но обдумать не получилось: он прилёг у дровяной кладки на жухлую травку и уснул. И снился ему Хонджун, ослепительно улыбающийся ему и восторженно глядящий на него своими яркими, как солнышки, глазищами. — Ты такой смелый, вожак, — говорил он и тянулся к губам за поцелуем. — Возьми... возьми меня... Я твой, с тобой до конца, ведь я же твой истинный... — Истинный, — шептал во сне Сонхва, тиская увёртливое, гибкое и сильное тело, — мой истинный, как же я тебя... как же... А на следующий день, проснувшись там же, где заснул, он решил, что план, придуманный пьяным Чанбином, очень даже и ничего. Не получится завоевать — подразнят и потеребят душу вымотавшему Сонхва омеге. Всё одно, пропадать — так с музыкой. Правда, Чанбин, спавший эту ночь тоже под дверями трактирчика, посмотрел на него осоловелыми глазами и пробормотал, что ничего такого не помнит, что ничего такого и не говорил и вообще план — дерьмо. Но Сонхва уже всё решил, его словно подзуживало что-то внутри, противное, нехорошее, но неотвратимое. Так что он напомнил Чанбину о паре его долгов и сказал, что они просто немного разыграют Хонджуна, потому что надо его проучить. Как-то так. Чанбин помялся, попробовал посильнее поотнекиваться, но Сонхва умел быть убедительным — и Бин сдался. Сонхва послал к Хонджуну попавшегося им по дороге малыша Хванов, омежку Миджуна с просьбой быть, как начнёт темнеться, у дома Чёрного лекаря. Миджун испуганно заблестел любопытными глазам, но обещал сказать всё правильно и галопом помчался к домику Хонджуна. А Чанбин и Сонхва пошли искать подходящие посконки для одежд "духов".

***

Справедливости ради надо сказать, что Сонхва начал всерьёз сомневаться в их плане ещё до того, как тонкая гибкая фигурка омеги перемахнула через старый покосившийся забор и стала приближаться к угрожающе темнеющему в серых сумерках дому, где они с Чонджином и Чанбином затаились. Просто Чонджин стал трусливо оглядываться ещё раньше, и даже Чанбин, которому порой сам леший был не страшен, напрягся знатно, когда Сонхва с сомнением отнёсся к его предложению для пущего страху облить Хонджуна водой. — Он ведь нас за такое и поломать может, — ляпнул Сонхва и тут же пожалел об этом: лицо Чанбина вытянулось, а Чонджин ощутимо дрогнул. — Ну, так не дай ему этого сделать, — мрачно отозвался Чанбин. — И вообще: вот нахрен тебе омега, которого ты сам боишься? — Я не боюсь! — тут же взвился Сонхва и зло оскалился. — Ещё чего! Просто говорю: будьте осторожны. Он у меня дикий, он может от испуга и кинуться. Просто — смотрите в оба. "Но и это вам не поможет, — невольно подумалось тут же, — потому что это же Хонджун, с ним всё это... " Но тут раздался скрип забора и он замер на своём месте, под лестницей, которая в домишке вела на чердак. А потом всё случилось быстро и жёстко. Вопреки плану, Чонджин, видимо, не выдержав напряжения и того, что голос Хонджуна, который позвал Сонхва, был больше угрожающим, чем испуганным, выплеснул на омегу ведро воды целиком. По плану же они должны были брызгать на него понемногу, чтобы только напугать, панику навести. Они с Чанбином замерли на подоконниках, которые были зачем-то в этой старой хибаре широкими и крепкими. И конечно, Хонджун, отплёвываясь и ругаясь самыми чёрными словами, тут же их обнаружил. Он заорал благим матом и, отступив к полуразваленной печке, стал швырять в них, белеющих в наступающей тьме очень явственно, всем, что ему под руку попалось. А когда Сонхва, спохватившись и отмерев, кинулся к нему в попытке успокоить, и сжал его в руках, дрожащим голосом повторяя его имя, в Хонджуна словно бес вселился: он заорал на Сонхва, чтобы тот не смел подходить, дал ему звонкую, звёзды из глаз выбившую пощёчину, а потом изо всех огрел каким-то деревянным блюдом по голове. Сонхва от неожиданности попятился, у него перед глазами потемнело, и Хонджун с силой толкнул его, так что он грохнулся на лавку позади себя. На ней, к несчастью, стояли несколько пыльных горшков, и он, увлекая и их, и саму лавку на землю, упал с грохотом. Было больно, мгновенно обожгло локоть и спину, но он нашёл в себе силы подняться, и довольно быстро, однако было поздно: Хонджун уже был на улице. Не оглядываясь, он бежал к забору и, птицей взлетев над ним, скрылся в тёмном перелеске, который отделял выселки от слободы. — Эй, волки, — хрипло позвал Сонхва, оглядываясь мутным взглядом: после удара голова была всё ещё словно в тумане. — Живы? — Блять, Пак Сонхва, — услышал он умирающий голос Чанбина. — Если ты сможешь однажды трахнуть этого дива, я клянусь, что признаю тебя вожаком без слова и сомнения и пойду за тобой хоть на край Большого света. Бля-я-я... он мне башку раскроил... Чонджин пострадал не так сильно, однако и у него был синяк на пол-лица, так как ему досталось какой-то деревяшкой. И всё же это именно он вдруг поднял глаза на склонившегося над ними Сонхва, который пытался помочь Чанбину встать, и сказал тихо: — Он плакал. Вы видели? — Кто? — глухо проворчал Чанбин. — Да держи меня, леший тебя в задницу... — Наш Хонджун, — ответил Чонджин и заглянул в лицо тут же испуганно замершего Сонхва. — Вы видели, дядь Хва? Он плакал... Кажется, он очень был... Вам бы пойти за ним. — Пойти... — Сонхва медленно выпрямился и стиснул лицо руками. Что он наделал?.. Хонджун плакал? Ким Хонджун? О, Мати Луна... — Иди, иди, лови его. — Закряхтев, Чанбин приподнялся и сел. — Они, когда не в себе, могут что угодно сотворить. А твой так и вообще. Как бы он чего не сделал такого, что потом и не отмоешь... Сонхва его уже едва слышал: он бежал к забору, прыгнув в окно. И ведь оказался прав поганец Со. Поймав в воздухе горький запах горелого хлеба, Сонхва быстро нашёл своего истинного: тот целовался с Чон Юнхо, с другом их общим... лучшим другом Сонхва. И Сонхва почувствовал, что горит. Чёрным, злобным пламенем горит его сердце и, плавясь от боли, умирает его душа. Он перемахнул через забор дома Юнхо и хрипло приказал: — Отойди от него. Кому приказал, и сам не понял. Однако тут же уловил злое упрямство на лице Хонджуна и усталое раздражение на лице Юнхо. Кажется... Кажется целовался только омега. А Юнхо и сам не понял, что только что произошло. — Ты спятил? — гневно прошипел Сонхва, схватив Хонджуна за плечо и злобно скалясь на него. Всё чувство вины, весь стыд за случившееся недавно в доме Чёрного лекаря испарились, и сейчас он был готов упрекать и наказывать. — Тебе не стыдно впутывать чужого в... в это? — Это ты мне чужой, — зло ответил ему Хонджун и скинул его руку. — А за Юнхо я, может, замуж собираюсь. Поражённый, Сонхва в бешенстве посмотрел на Юнхо, но тот лишь устало прикрыл глаза. — Неужели? — процедил сквозь зубы Сонхва. — Это правда, Юнхо? — Как же вы меня задолбали, — тяжело вздохнул тот. — Потрахайтесь уже или хотя бы отсосите друг другу — снимите напряжение и себе, и всей слободе, которая за вас переживает больше, чем за свои семьи и отношения. Сонхва от такой дикой откровенности друга, обычно сдержанного, спокойного и даже порой излишне скромного, слегка передёрнуло, и он почувствовал, как яростно краснеет. Он кинул взгляд на Хонджуна и с лёгким удовлетворением увидел, что омега так же, как и он сам, поражён до глубины души. А Юнхо лишь бровь выгнул и, внезапно схватив их за руки, стал толкать к воротам. — Если он ещё раз ко мне припрётся целоваться, я его трахну, помечу и на самом деле возьму замуж, — пригрозил он, прямо глядя в глаза Сонхва, и тот поперхнулся воздухом, чувствуя, как поднялся мгновенно у него в груди столб страха и злобы. — А чего тянуть? — внезапно крикнул Хонджун. — Можно сейчас? — Нет! — рявкнул Сонхва в ярости и попытался дотянуться за спиной Юнхо до дерзкого омеги, схватить его, но тот ловко хлестнул пальцами по его руке — больно и обидно. А когда за ними захлопнулась калитка, он, не раздумывая, схватил взвизгнувшего омегу под задницу, взвалил себе на плечо и пошёл широкими шагами к лесу — благо, было не так чтобы далеко. Хонджун, перекинутый кулем, крыл его отборно и зернисто, но Сонхва, у которого перед глазами была алая со звёздами пелена, тащил его уверенно и быстро, так что омега не рисковал вырываться: понимал, что альфа его не отпустит. Сонхва затащил его в ближайшие же кусты, что росли за первой опушкой, повалил на землю, навалился сверху и стиснул его подбородок, заставляя поднять на себя глаза. Хонджун, замолчавший было, ахнул и снова задёргался, но потом замер под пристальным недобрым взглядом Сонхва. Тот смотрел несколько долгих и коротких мгновений на его раскрасневшееся, прекрасное до одури лицо, на его пылающие губы, на его блестящий непролитыми слезами глаза, на его растрёпанные волосы, а потом глубоко и откровенно вдохнул его аромат: уже не горелый, но полный кисло-сладкого беспокойства, остро-свежий, приятный до стона. И решился. Всё для себя решил окончательно. Этот омега — его. — Замри, Джун, — прошипел он. — Замри! И слушай меня внимательно! Я долго тебя терпел, я долго смотрел, как ты издеваешься надо мной и тем, что Мати Луна подарила нам. — Я? Это ты, с-су... — крикнул было Хонджун, но Сонхва, шикнув, с силой накрыл его рот ладонью и надавил, заставляя вжаться в зелень травы. — Я сказал — молчать! — прорычал он. — Я не отпущу. Не отдам никому. Ни Юнхо, ни кому ещё. Ты будешь моим, Хонджун, ты уже — мой. И так будет теперь всегда. И он, отдёрнув руку, впился Хонджуну в губы. Тот тут же выгнулся, пытаясь вывернуться, но Сонхва было уже всё равно. Он целовал страстно, грубо, яростно, под весом его тела Хонджун не мог двинуться так, чтобы вырваться на самом деле, но и сдаваться явно не собирался. Поэтому внезапно он всхрапнул, вцепился Сонхва в плечи ногтями — и изо всех сил укусил его в губы. Острые зубы прихватили до искр из глаз больно, но Сонхва в долгу не остался. Он сжал Хонджуна сильнее, заставив его выгнуться и невольно разжать зубы, и сам вцепился зубами в губы омеги. Остро пахнущая свежим, только что испечённым хлебом кровь, которой он глотнул, стон Хонджуна, жалостливый, слёзный, его пальцы, вцепившиеся ему в волосы и чуть потянувшие его голову назад, — всё это, видимо, вместе заставило Сонхва содрогнуться всем телом и внезапно, звёздной вспышкой осознать: да... да! Да! Да! Этот омега, что сейчас жалобно скулил под ним, чьи губы он с упоением уже сосал, желая ещё хотя бы немного получить лакомой крови, мгновенно сведшей его с ума, этот омега — его Истинный! О, Мати Луна, каким же сладким был Ким Хонджун, каким же невыносимо вкусным! Каким был желанным, родным, до дрожи, до боли, до судороги — своим! — Мой сладкий... — прохрипел Сонхва, оторвавшись на мгновение от окровавленных губ своего омеги. — О, мой мальчик... Какой же ты... Ты мой, мой... Джуни, лунный мой, лунный... Истинные... Мы с тобой истинные... Хонджун, задрожавший в его руках от этих слов, высоко ахнул и вдруг заплакал, задыхаясь и по-детски цепляясь за плечи Сонхва. — Нет, нет... О, нет, альфа, нет, зачем же... всё так... Но Сонхва его не слышал. Он покрывал его шею и грудь поцелуями, он осторожно уже, очень бережно сжимал его в своих руках и шептал, что не оставит, что никогда и ни за что не откажется... — Глупый... Какой же ты глупый, — всхлипывая и утирая слёзы, возился в его руках Хонджун. — Что... Вот что теперь нам делать, а? Зачем... Ну, зачем... ах... а-ахх... А Сонхва целовал и целовал его, гладил, нежил, вылизывал — и точно знал, что будет рядом. Всегда.