Вожак (18+)

Стук в дверь раздался неожиданно, Сонхва вздрогнул и очнулся: оказывается, он всё же задремал. По привычке он тут же прислушался к Хонджуну в своих руках и невольно сжал его крепче. Может, показалось? Нет. Стук повторился, и Хонджун вдруг дрогнул и забормотал что-то невнятное. Сонхва досадливо поморщился и, быстро выпроставшись из-под одеяла, прикрыл им мужа, который беспокойно возился, выискивая удобную позу без Сонхва под боком. Снова поправив на нём одеяло, Сонхва накинул на себя старенький тёплый домашний жилет и быстро пошёл открывать. Это были граничники: Субин, Гихёк, а за ними маячили ещё пара фигур в волчьем облике. Сонхва нахмурился сильнее, почуяв беспокойство своих волков, и быстро вышел на крыльцо, прикрывая за собой дверь. — Что? — коротко бросил он. — Сурра? Крассы? Чужаки? — Нет, — так же коротко мотнул головой Гихёк, который был старшим этого отряда, — не кочевье. Это наши бывшие люди. — Кто? — изумлённо переспросил Сонхва и недоверчиво уставился на Субина, а тот вздохнул и отвёл глаза. — Это трое парней из нашей бывшей человеческой деревни, — сказал Гихёк и потёр лоб, а потом как-то устало прикрыл глаза и заговорил размеренно: — Мы поймали их у границы, но они не заходили за неё. Не потеряли навыка, наши метки расчитали и развели становище рядом. Ну, как становище... — Он снова как-то тяжело вздохнул и словно украдкой потёр грудь. — Так, скорый шалаш и костёр. Они ждали, когда мы их обнаружим. Ну, это, как ты понимаешь, с костром было просто. Ты их знаешь: двое — сыновья старосты, альфы, один — старший альфа из семьи его брата, Хон Бин. Сказали, что говорить будут с тобой, что пришли... — Он вдруг умолк, челюсть его дёрнулась, словно слова давались ему с трудом. — Они пришли за помощью, вожак, — закончил за него Субин. — Эти сволочи не постеснялись прийти к нам за помощью. Сонхва прищурился, внимательно оглядывая Гихёка: что-то в его запахе показалось ему неверным, болезненно острым, опасным. — Что с тобой? — спросил он, делая шаг к волку. Тот поднял на него тяжёлый взгляд и снова потёр грудь. — Ничего, — тихо ответил он, — всё в порядке, я просто... — Гихёк, — прервал его Субин. — Ты... — Заткнись, Бин, — не оглядываясь на него, кинул Гихёк и поднял на Сонхва взгляд прямой и упрямый. — У меня всё хорошо. Я готов вернуться. Мы оставили их в Чёрных времянках на новой заимке, там рядом. Пригрозили, что, если дёрнутся, перережем. Но они на самом деле кажутся перепуганными и какими-то... ммм.. пришибленными. — Хорошо, — чуть помедлив и не сводя с него пристального взгляда, сказал Сонхва. — В Чёрных времянках замёрзнуть они не должны. И мы отправимся к ним утром, а сейчас... — Он кинул взгляд на Субина: — Ты назначен командиром, Бин, забирай Рика и Кёно и бегите обратно. — Вожак! — вскрикнул возмущённо заморгавший Гихёк. — А ты останешься сейчас здесь, — холодно отозвался Сонхва и приподнял бровь на мнущегося Субина. Тот тут же спохватился, кивнул и, свистнув волкам, топтавшимся во дворе, кинулся с крыльца, по дороге скидывая плащ и обращаясь. — За мной, — коротко приказал Сонхва бледному и раздувающему ноздри от возмущения Гихёку и, не оглядываясь на него, пошёл в дом.

***

— Чонгук? — тихо спросил он у Гихёка, мнущегося у входа в кухоньку и всё никак не решающегося пройти внутрь. И по тут же взметнувшемуся на него поражённому взгляду, по приоткрытым беспомощно губам понял, что попал. — Вот леший... — Он зло дёрнул челюстью, удерживая ругань. — Он не виноват, — тут же страстно заговорил Гихёк, — ты не подумай! Это я, я сболтнул лишнего... Ну, как выяснилось — лишнего, но мог бы и догадаться! Не виноват он, нет... — Он у вас всегда не виноват, — тяжело вздохнув, проговорил Сонхва. — Так и раньше было, сладу с вами, граничниками, никакого. Снимай, — резко кинул он, кивая на небрежно накинутую рубаху Гихёка, который тут же словно съёжился, опасливо щурясь на него. — Я посмотрю. Всё равно, если не залечить, Хонджун узнает, ему твой же Манчон и выболтает. Лучше я перевяжу, целее будешь и ты, и Чонгук. Он склонился над следом от волчьих когтей на широкой груди Гихёка, небрежно обмытых и нехорошо красных по краям. — Вот лешьи дети, — сквозь зубы процедил он. — Нахер вы его трогаете вообще? — Да не трогает его никто! Кто б посмел? Он ведь ужасно страдает, — жалобно почти заскулил Гихёк, опасливо косясь на горячий, с парком, отвар для обеззараживания в котелке, который Сонхва уже снял с огня. — А... ты что же, прямо горячим?.. — Не трусь, альфа, — насмешливо ответил тот, — как драться, так ты первый... — И он стал чистой тряпицей, обмоченной в отваре, обтирать алые, чуть сочащиеся сукровицей следы. — Мы не дрались, — морщась, но мужественно терпя, ответил Гихёк. — Мы все просто рады, что он снова стал выходить в лес вместе с нами. Да мы Мати Луне дары потайные с первой же охоты после этого оставили под Большим камнем! Лишь бы было у него, дивьего сына, всё хорошо! Все ему пытаются то одно предложить, то другое, но он всё молчит и молчит, ничего ни у кого не берёт, ест только своё — что-то там всегда у него есть в белых плетёных туесках. Из-за такого вот туеска... — Гихёк тяжело задышал, когда Сонхва стал надавливать, старательнее вымывая подсохшую накипь из ран. — Б-больно... — Как не больно, — зло отозвался Сонхва, — волчьи-то когти да со всей дури... Хоть бы волком, так и див бы с ним, а так, лезть человеком... Дурья ты башка... — Он осторожно подул, пытаясь охладить горячий отвар, и стал касаться чуть закровившей раны осторожнее. "Может, и впрямь разбудить Хонджуна? — мелькнула мысль. — Убьёт ведь, если что не так будет с этим придурком..." Но лишь оскалился и упрямо сжал губы. Хонджун измаялся сегодня за день, принял тяжёлые роды у одного из прибывших к ним омежки из Предгорной, потом долго возился с детьми, а потом захотел ласки и они немного увлеклись... Сонхва невольно выдохнул и чуть расслабился, сладко усмехнувшись. Ладно. Просто надо быть чуть осторожнее. И он снова стал вымывать рану. Гихёк же тем временем дух перевёл и снова заговорил: — Просто мы-то все знаем, что эти туески Тэхён плетёт, он и моему Манчону сплёл пару, так я и сказал всего-то, что такого хозяйственного омежку, как Ким Тэхён, что и готовит так, что пахнет вкусно, и красив, как снежный божок, и за словом в карман не лезет, и туески ещё плетёт такие на загляденье — так вот его, такого, если бы не мой Манчон, я бы не упустил. Сонхва закатил глаза и зарычал от полноты чувств. А Гихёк пристыженно закивал. — Я и сам не знаю, что нашло, как повернулось сказать такое. Да ещё и парни заржали, Кёно грязно пошутил о заднице Тэхёна, а я... — Гихёк стыдливо опустил глаза и закончил едва слышно: — ...я поддержал. Ну, кто же знал?.. Чонгук ничего такого и не говорил, да, Тэхён ему помогает, но он же к детишкам приходит туда, не к Гуку же... Просто Гук уже обернулся, кинулся сначала на меня, порвал грудь, а потом на Кёно, но тот успел обратиться, так что лишь по морде схлопотал и загривок потрёпан, но то... — Дивьи дети! — зло выдохнул Сонхва. — Нет, ну какого же хрена-то! — Ш-ш, — испуганно шикнул на него Гихёк, тревожно глядя в проём двери кухни, — разбудишь своего омегу — оба огребём. Сонхва, продолжая глухо рычать, тем не менее утих, и дальше они почти не говорили. И только когда перебинтованный и напоенный горячим чаем Гихёк уходил, он помялся на пороге и поднял на мрачно глядящего на него Сонхва глаза, а потом проговорил тихо и неуверенно: — Ты ведь ничего ему не сделаешь? Ну, Гуку... Прошу, вожак, не злись на него, на нас злись. Не на него. Он... Ну... Ты же понимаешь? Он не виноват. Сонхва зло фыркнул и кивнул ему на дверь, не удостаивая ответом. Не виноват, как же. Чонгук чудил много и был основной головной болью Сонхва в последнее время. Не единственной, нет, но именно той, из-за которой трудно было быть спокойным. Всё, что было вне стаи, все тревоги, которые дарили ему их соседи, новые жители слободы, что ещё не стали своими, люди из Предгорной или Долинной, возможное кочевье и границы, — всё это меркло в сравнении с тем беспокойством и болью, которую доставлял ему Чон Чонгук, альфа, который в последнем набеге кочевья потерял истинного омегу и теперь тосковал страшно. Уже, правда, не пил вусмерть, уже не разносил свой дом, уже не валялся пьяным на подступах к Чёрному обрыву, явно не желая больше жить, но не решаясь сделать последний шаг. И — да, был ещё Ким Тэхён, сын главы Предгорной деревни Ким Сокджина. До несчастья с суррой о нём болтали, что уж очень часто навещает он домик Чонов в Долинной. Гадали неугомонные соседушки, к Чонгуку этот омега мостится или — вообще — к Роёну, с которым был всегда откровенно ласков. Конечно, говорили сплетники, ходит красавчик Тэхён ко всем там, очень помогает многим, особенно молодым папашам, незаменимый помощник он Мин Юнги, главе Долинной, это да, но... Но сплетни люди слишком любили, чтобы упустить такой жирный повод, который давали Чоны и Ким Тэхён. Им-то было вроде как наплевать, ни с кем раньше Чонгук не дрался, хотя конечно, о сплетнях не мог не знать. Но лишь смотрел своими чёрными глазищами — и болтуны проглатывали вопросы и неудобные догадки и не смели напрямую тревожить ни милашку Роёна, счастливого своим небогатым, но честным семейным счастьем молодого папы, ни трудолюбивого и доброжелательного красавца Тэхёна. Оба они были под защитой Чонгука — молчаливой, мрачной и уверенной. А вот Сонхва, как мог, слухи эти обрывал и мрачнел, когда слышал их: его задевало, что поддерживали их не только слабые на такие проявления внутренней пакости люди, но и волки — добрые и честные волки, которые тоже занимали себя, как могли, и поддавались влиянию порой своих мужей-людей. После гибели Роёна Тэхён поселился в небольшом доме, где раньше, до ухода в Долинную, жил Чонгук и куда его перевезли почти силком волки, чтобы был он под присмотром. Мин Юнги сначала был против, отпускать Чонгука не хотел, говоря, что его там полюбили, что нужен он им, что они и сами за ним присмотрят. Но Сонхва мягко, но уверенно поговорил с ним и убедил: Чонгук был на грани, обратись он волком — никто в человечьей деревне иначе, чем убив, с ним бы не справился. Так что он должен быть среди своих. Юнги подумал и, тяжело вздохнув, согласился. Чонгука напоили до бессознания и увезли в волчью слободу. Обратно он не рвался. Просто разгромил дом, а когда волки и Тэхён восстановили его, взял и выгнал Тэхёна, закрыл перед ним двери этого самого дома и отказывался какое-то время пускать его. И только то, что плакали у него его малыши, двое сироток, заставило его снова открыть двери перед мающимся перед ними верным омегой. Впустить — впустил, но затаился и запил горькую. Тэхёна больше не трогал. Правда, говорили, что и к детям особо не подходил. А десять дней назад вышел в лес на границу, в смену к своему прежнему командиру — Гихёку. Никого не поставив в известность, что собирается снова быть граничником. Но все приняли как должное и взяли в дозор. Однако не прошло и большого времени — и вот пожалуйста. "Не наказывай, — горько усмехнулся Сонхва, вспоминая жалостливые глаза Гихёка. — А как быть-то? Спустить всё? Нет... Нет. С Чонгуком надо поговорить. Или, может, с Тэхёном? Что у них там происходит, если альфа так отвечает на слова о нём? О, леший... Ещё же и эти... — Сонхва передёрнуло от мысли о людях, которые ждали его в Чёрных времянках и о которых он успешно забыл, пока обхаживал Гихёка. — Нет, нет. Это утром. Люди... Эти мерзкие люди... Ненавижу!.." Заглянув в гостевую комнату и невольно смягчённо улыбнувшись, он вернулся в спальню и, скинув жилет, скользнул под одеяло к сладко сопящему Хонджуну. Обнял его и прикрыл глаза, с наслаждением вдыхая его аромат. Что подумает его омега, когда узнает, что предатели, которые частично были виноваты в том, что случилось с их родными тогда, когда на них напала поганая морва, пришли к ним за помощью? Не побоялись, не постеснялись, не постыдились... А ведь Сонхва выяснил, что они предали волков, что знали заранее о готовящемся нападении морвы! Хитростью и уловками вытянул он нужное из молчаливого и упрямого Ким Намджуна, кузнеца-полукровки, который как раз был одним из тех людей, но в самом заговоре не участвовал и серьёзно пострадал, когда хотел предупредить волков. Нет, выдавать своих Намджун не хотел, покрывал их перед Сонхва, явно боясь волчьей мести человеческой деревне, где жили его родные. Но... Сонхва тяжело вздохнул. Он подозревал людей и до разговора с Намджуном, а когда представилась возможность во время весенних посиделок, разговорил подвыпившего слегка Намджуна. Нажал запахом, да, не без того, нажал. И кузнец, не в силах сдержаться, когда требовал более сильный волк, проговорился. И сам, наверно, не понял, что проговорился. Но всё на свои места поставил его неохотный рассказ о том, как именно получил он шрам на голове, который ещё очень серьёзно кровил, когда Намджун прибежал к Сонхва с просьбой взять его с собой в новую волчью слободу, в стаю. Никому об этом Сонхва не рассказал, кроме своего названого брата Ким Сынмина. Да и тому рассказал только потому, что не в силах был в одиночку терпеть эту боль и мучительные сомнения свои в том, правильно ли поступил, не став наказывать по заслугам людишек своего бывшего племени. Сынмин, выслушав его, тяжело вздохнул и положил руку ему на плечо. — Ты был прав, Хва, — негромко, но уверенно сказал он. — Нам не нужна была тогда лишняя кровь тех, кто не смог бы ответить нам достойно. Волки разорвали бы их. Ты же помнишь Сана? Узнай он, что был прав, когда с самого начала подозревал их в измене, что бы он сделал? И с каким бы грузом сейчас на душах мы были бы? И смогли ли бы восстановиться так быстро? Ну... — Он слегка поджал губы. — Почти быстро. Ты понял... Сонхва кивнул и с благодарностью обнял Сынмина. Он понял, всегда его понимал. И в самые тяжёлые моменты жизни обращался к этому мрачному и неразговорчивому, но бесконечно доброму и мудрому альфе. И в том, что они сейчас с Хонджуном была частью заслуга и Сынмина. Кстати, Хонджуну он о предательстве людей не рассказал. Хотя знал, что омега их подозревает — все они подозревали. И вот теперь им снова придётся с ними столкнуться. И что делать? Сонхва обнял Хонджуна и прижал к себе его тёплое тело, повёл по его спине и забрался ладонью под его мягкую ночную рубашечку. Как обычно, его шелковистая кожа приятно взбудоражила кровь, но сейчас Сонхва был слишком напряжён из-за своих мыслей, так что лишь прикрыл глаза, поглаживая Хонджуна и с удовольствием ощущая, как под пальцами у него ожили острые мурашки и муж чуть выгнулся, невольно подставляясь под его прикосновения. Сонхва прикрыл глаза — и тут же перед ним встали картины, горше и тоскливее которых ничего не было в его жизни: сожжённая слобода... дым над отчим домом... труп папы на пороге... и дикий волчий вой, который заглушал все остальные звуки в его шумевшей и разрывавшейся от боли голове. Той самой боли, которая первой сообщила ему, что именно он теперь — вожак волчьей стаи.