Вожак (18+)

Тогда, в их самый первый раз, Сонхва начал с грубости. Как только его губы коснулись солёных от слёз и чуть дрожащих омежьих губ, он не смог сдержать себя: схватил омегу в охапку, приподнял, стискивая в судороге желания, не глядя, усадил на стол в кухне и стал жадно целовать. Всё, что пережил он, всё, что мучило его, тёмным хмелем пролилось в груди, рождая мучительно сладкую волну желания — и она поглотила его, накрыла с головой от ощущения гибкого, упругого, невыносимо приятного тела в руках, от осознания того, что это он, он, его омега Ким Хонджун цепляется за его плечи, рвано дыша, пытается что-то сказать, стонет и послушно приоткрывает тёплые нежные губы навстречу его губам — горячим, бесстыдным, жестоким... У Сонхва мутилось в голове, а перед глазами всё плыло от жажды. Он с хриплым рычанием обцеловывал лицо своего истинного, который наконец-то был в его руках, согласный принадлежать ему, и сам не заметил, как стал причинять своему омеге боль. Его собственная боль — чёрная, жестокая боль, терзавшая его душу, — стала ядом сочиться, проникая в его поцелуи, и они стали жгучими, болезненными... — Хва... а... Хва-а... Он едва слышал жалобные тихие вздохи Хонджуна, но остановиться не мог, стискивая ёрзающего в его руках омегу, засасывая нежную кожу на его шее, прихватывая её губами и с упоением ощущая, какой он везде вкусный — его истинный. — Хва-а... тиш-ше... прошу, мне больно... Сонхва не понимал, что стонет омега, зато внезапно ощутил злобный испуг: Хонджун пытался оттолкнуть его, и ему показалось, что омега передумал, что отчего-то он решил бросить своего альфу, отказать ему — снова! Сонхва зарычал, грубо и хрипло, и рванул на омеге тёплую рубаху, в которой тот зашёл к нему, оставив промокший плащ в сенях. Хонджун вскрикнул, вцепился пальцами ему в плечи, пытаясь оттолкнуть, и тогда Сонхва впился зубами ему в плечо, стремясь смирить, заставить подчиниться. Ему безумно хотелось пометить Хонджуна, сделать своим прямо сейчас, и клыки у него лезли и чесались, но эту свою звериную прихоть он всё ещё мог удержать. Укус же в плечо, видимо, получился очень болезненным, потому что Хонджун злобно зашипел и изо всех сил ударил его кулаком под рёбра, а потом в живот — больно до звёзд перед глазами. Хрипло ухнув, Сонхва отпрянул, но Хонджун схватил его обеими руками за горло и просипел прямо в его безумные от страсти глаза: — Осторожнее, сучий ты альфа, что ты творишь! Мне больно! Больно! — И голос его дрогнул на последнем слове, он отпустил Сонхва, а в глазах у него блеснули слёзы — слёзы обиды, слёзы разочарования... И Сонхва очнулся. Растерянно оглядывая красное лицо Хонджуна, заглядывая в его глаза и невольно ловя в них мутным взглядом дрожащие мокрые звёзды, он торопливо облизнулся и ощутил на своих саднящих губах вкус крови — маняще сладкой, истинной, но такой неправильной! А потом он смог сосредоточиться и увидел на плече, которое Хонджун пытался прикрыть непослушно дрожащими пальцами, окровавленный укус под порванной рубахой. — Ты зверь, Сонхва, — звонким, отчаянным голосом кинул ему Хонджун, — ты просто дикий, злобный зверь! Если ты посмеешь ещё раз!.. В ушах у Сонхва зашумело, всё поплыло перед его глазами от мгновенно взвившегося гулким, болезненным стуком сердца: "Глупец! Ты всё испортил! Мерзкий зверь! Ты будешь всегда один!" Он медленно сполз на дощатый пол кухоньки, опускаясь на колени, и закрыл лицо руками. "Ты не злой и не жестокий, ты просто — такой... — вспомнились ему слова омеги, которого он едва ли не насиловал в гон в человечьей деревне. — Но если ты будешь дорожить тем, кто окажется под тобой, то... может, ты научишься именно любить его, а не просто иметь?.." — Прости меня, — прошептал он, морщась от боли внутри и не умея её хоть немного утишить. — Прости, я... Я просто недостоин тебя... Я не посмею, не бойся... Больше не посмею... — Встань! — Это была не просьба, это был приказ, и Сонхва в удивлении поднял голову. Хонджун смотрел на него пристально, чуть щурясь и сдвинув сурово брови. — Встань, вожак! Я пришёл к тебе сам! И не уйду, пока не получу того, за чем пришёл! Сонхва медленно поднялся, недоверчиво глядя снизу вверх на Хонджуна, величественно поднимающего вслед за ним, чтобы не упускать его взгляда, подбородок. — За чем же ты пришёл, омега? — тихо прохрипел Сонхва. — Скажи мне... любимый? Глаза Хонджуна распахнулись, а губы приоткрылись недоверчиво, он невольно беззвучно повторил вслед за Сонхва: "Любимый?.." — но тут же зажмурился на мгновение и потряс головой, словно прогоняя наваждение. Сонхва смотрел на него с тоской, и не мог оставить мысли о том, что если сейчас этот парень развернётся и уйдёт, то ему, вожаку Пак Сонхва, незачем будет на самом деле жить дальше. И никакая ответственность за стаю его может и не остановить. Это была слабость, и он вполне чётко это осознавал. Однако так же хорошо осознавал он и то, что надежда — невольная, сумасшедшая надежда на то, что Хонджун всё же сможет оценить его, сможет понять, что он достоин быть рядом, и станет ему принадлежать, — именно она в большой степени помогала ему всё это время держаться на плаву. А вот теперь, когда появилась такая прямая, такая живая возможность получить этого омегу, а он так глупо поддался тьме внутри себя, этой самой надежды, кажется, больше не было. И от этого было больно и страшно, потому что он не знал, что делать дальше. Совсем не... — Меня прислали... То есть я пришёл, чтобы поделиться с тобой своей болью, — неожиданно решительно сказал Хонджун, распахивая свои невозможные, дерзкие и прекрасные глаза, — и забрать себе твою. — Он умолк на мгновение, явно собираясь с силами, и, вдруг залившись краской по уши, тише и глуше сказал: — Я умоюсь в кадке, Сонхва, а потом ты придёшь ко мне в свою спальню. — Сонхва, не верящий тому, что услышал, не удержал хриплый, мучительно тихий рык, Хонджун в ответ дрогнул и повёл плечами, но всё же закончил твёрдо и уверенно: — А пока сиди тут. Приходи, когда потухнет огонь в доме Хванов. Сонхва невольно посмотрел в окно: в большом, ещё не до конца построенном доме братьев Хван, который был через дорогу, наискось, через два пока пустовавших участка, горела одинокая лучина в одном из окон. Может, они ужинали, а может, просто сидели, говорили. Когда же он повернулся обратно, Хонджуна не было рядом, зато скрипнула входная дверь — и всё стихло. Сонхва присел на край лавки и уставился на свечу Хванов. Он слышал, как снова вошёл Хонджун. Он мгновенно почуял обострённым от волнения нюхом его аромат — тревожный, отчаянно горько-сладкий: Хонджуну было нелегко, он явно не был уверен в том, что делает, а это случалось с ним редко. И, конечно, дать бы ему время на раздумье, на то, чтобы выверить свои чувства, обдумать всё лучше, набраться уверенности, но у Сонхва не было этого времени. Совсем. Так что он понимал: ни за что он сегодня не откажется от этого омеги, от того, что тот ему предложит. Он возьмёт его всего, полностью. Он постарается быть с ним добрым, хотя внутри всё поджимается и дико горит от одной мысли о том, что сейчас можно будет сделать с согласным и послушным Ким Хонджуном — своей мечтой, своим истинным, своим любимым... Горе, дикое и страшное, что терзало его, голоса, которые звучали в его голове всё это время, — всё это отступило под натиском необоримого, страстного желания получить Хонджуна, получить омегу, который был единственным, что осталось у Сонхва личного, именно его, не принадлежащего стае! Как принадлежала стае его боль. Как принадлежала ей вся его радость в последнее время. И мечта о мести, мучающая его так сильно, что он готов был выть вместе с Хван Хёнджином, моля Мати Луну о возможности выгрызть глотки тем, кто отнял у него его счастливую жизнь — эта мечта была у них всех общей. Как и мечта о будущем, хотя бы немного похожем на то, которое пророчили им беспечные звёзды ещё так недавно — и так бесконечно давно. Всё это было у него поделено на всех членов стаи. Но не Ким Хонджун. Он должен и будет принадлежать только ему, своему истинному альфе. Раз не испугался зверя внутри Сонхва, хотя и увидел, расчуял его. Расчуял — но не отвернулся с презрением, не оставил с брезгливостью, не бежал в страхе, что не справится. Нет. Этот омега согласился принадлежать своему альфе. Согласился разделить его самую страшную боль — боль от потери опоры в жизни. Согласился разделить его самый большой страх — страх одиночества. Хонджун заберёт их: и боль, и страх — и растворит в своей покорности и нежности... наверно. Сонхва на самом деле часто представлял, как он будет трахать Хонджуна, это часто снилось ему, но он не был уверен в том, что будет в спальне. И это было неважно, о, так неважно! Там его будет ждать его мечта, его омега — это было главное. Пусть только подпустит... пусть только даст ещё одну возможность доказать ему, что Сонхва может быть рядом, что он достоин своего истинного! Свеча в доме Хванов мигнула странно, словно испугавшись чего-то, и потухла. Всё внутри Сонхва поднялось от жадной радости и глубинного, подозрительного недоверия: неужели?.. Ему на самом деле будет можно?.. И он крадучись, бесшумно двинулся в сторону спальни. Дверь была приоткрыта достаточно, чтобы он мог бесшумно проскользнуть туда — и замереть от того, что увидел. Хонджун лежал на его ложе на животе, умостив растрёпанную голову с влажными, кудрявящимися по шее волосами на скрещенных руках, под которые была подложена тощая подушка. Лицо его было отвёрнуто к стене, а поперёк его тела, прикрывая поясницу и задницу и спускаясь до середины бёдер, лежало свёрнутое вдвое покрывало, которое сшил когда-то Сонхва его папа из отлично выделанных заячьих шкурок. И их серый мех подчёркивал неожиданно светлую, молочно-нежную кожу омежьей спины и ног во мгле едва освещённой луной комнаты. У Сонхва встал мгновенно, но он лишь утробно, низко заурчал, предупреждая беспечного, невыносимо наивного омегу о том, что тот в опасности, что если не готов — лучше прямо сейчас бежать... Хотя нет, бежать было поздно. Но Хонджун и не думал убегать. Он ответил на рычание медленно и осторожно приближающегося к нему альфы глубоким нежным вздохом и не пошевелился даже, позволяя подойти близко... присесть рядом... тронуть. — Джуни, — прошептал Сонхва, ведя рукой по тёплой шелковистой коже его спины. — Джуни, я ведь не смогу уже... Он быстро, ловко взобрался на постель, сбоку от лежащего посередине омеги, который лишь дышать стал чуть быстрее да пальцы его сжали крепче подушку. — Джуни, мой чудный, мой хороший... Как же я тебя хочу... Не сводя пристального взгляда с боком видного ему лица омеги, Сонхва повёл уже обеими ладонями по тут же чуть прогнувшейся спине Хонджуна, огладил осторожно его половинки поверх меха и спустился на ноги, чуть прихватывая жадными пальцами его тугие бёдра. А потом осторожно перекинул свою ногу через эти бёдра и опустился на омегу. Всё ещё не веря себе и не сводя пристального тревожного взгляда с прикрытого глаза Хонджуна, видного ему смутно из-за темноты, Сонхва снова и снова с упоением выглаживал спину его, то едва касаясь и рождая по его коже мурашки, то с силой вминаясь в неё, ощупывая, словно прицениваясь. Не выдержав долгого напряжения, он осторожно потянул на себя мех, прикрывающий от него самое желанное, и глухо зарычал, когда понял, что под ним у омеги ничего нет, что Хонджун снял и исподники и лежал сейчас перед своим альфой полностью отданный ему во власть. — Джуни, мой желанный, мой Джуни, — хрипло прошептал Сонхва, облизывая сохнущие от томительного жара, охватывающего всего его, губы, и опустился на омегу всем телом, — попался, ласочка моя хитрая, попался... Я больше никуда тебя не отпущу... Он обнял Хонджуна под грудью, другой рукой обхватил его горло и стал тереться о его половинки пахом, сначала медленно, закатывая глаза от нарастающего внизу возбуждения, а потом всё сильнее и быстрее, рыча отчаянно и сладко. Член ныл, альфа внутри выл, умоляя впиться в желанное омежье тело, вдавить его в ложе и брать глубоко и жёстко, чтобы напиться властью над ним, сопротивлявшимся так долго, чтобы видеть, как входит альфье естество в покорное омежье нутро и ощущать, что этот омега — такой гордый и злой с другими, такой непокорный и упрямый — сейчас полностью подчинён ему, зависим и слаб под ним! Но Сонхва медлил, продлевая для себя эту сладкую пытку, потому что безумно приятно было отчего-то вот так просто тереться о Хонджуна, чувствуя его трепещущее тело в руках и слушая его сначала робкие и удивлённые, а потом и всё более звонкие и потерянные стоны. Сонхва зацеловал ему шею и, жалобно урча, вылизал жестокий укус на его плече. И Хонджун лишь слегка вздрогнул, но ни слова не сказал, дышал трепетно и влажно, похныкивая и цепляясь тонкими длинными пальцами за покрывало, заминая его под себя. Сонхва широко и сладко облизал ему спину и бока, задрав его руки вверх и удерживая их своими. А потом, почувствовав, что омега под ним расслабился, он опустился лицом на мокрую от густой, одуряюще пахнущей омежьей смазки складочку между половинками Джуна и стал пить его, облизывая эти половинки и ощущая себя самым счастливым и по-настоящему желанным альфой. Когда он раскрыл половинки уже вполне себе откровенно, жадно и призывно стонущего Хонджуна и впился губами в средоточие его желания, а потом вошёл в него языком, то с наслаждением ощутил, как, словно пробиваемое молнией, задрожало в его руках гибкое сильное тело омеги, и услышал, как поплыл над ложем высокий и чистый, жаркий стон: — О, да! Да, Хва... Пож... Пожалуйста-а-а!.. Сонхва не надо было уговаривать: он желал этого омегу страстно, и сейчас, едва усмиряя своего зверя внутри, он вылизывал своего истинного, он чувствовал, как тот отдаётся ему, как поднимает задницу выше — раскрываясь для него, призывая его. Стоило ему оторваться, вылизав начисто, как снова блеснул влагой омежий вход и снова лёгкие Сонхва забило невероятным ароматом немного пьяного, свежего и вкусного хлеба . Хонджун звал его. Хонджун его безумно хотел. И Сонхва, резко, торопливо поднявшись на колени, дёрнул бёдра омеги на себя, приподнимая их выше, и вошёл в него — легко, словно по маслу, не встречая на пути сопротивления. Однако Хонджун всё же вскрикнул, выгнулся, заскрёб ногтями по покрывалу и застонал: — Боль... больно, с-су... к-ка... Нет, подо... Но Сонхва едва ли мог бы уже остановиться. Он опёрся рукой в спину омеги, заставляя его прогнуться ниже, раскрыться больше, и, чуть двинув назад, снова вошёл до упора в горячую узкую сладость. — Мой! — прорычал он, запрокидывая голову и закатывая глаза от сводящего с ума ощущения обладания, и двинулся снова так же. — Мой! Мой! Хонджун жалобно задышал с тонкими короткими стонами, повёл задницей, словно пробуя скинуть альфу, но Сонхва лишь крепче прихватил его: волна бешеного желания накрывала его, и он не мог уже ей сопротивляться. Он навалился на омегу и зашептал заполошно, чтобы успеть: — Маленький мой, ласочка, тише, не противься сейчас, сейчас всё будет хорошо, пожалуйста, только не сопротивляйся мне... Я не пораню, я не... мхма-а... — Он двигался всё быстрей, настойчивей, толкался и толкался, чтобы не прекращалось это невероятное ощущение наслаждения горячей омежьей узостью, но ещё мог говорить: — Джуни, о, мой Джуни, ты неверо... м-м... Я хочу тебя, омега, хочу, ты мой, Джуни, любимый мой, любимый мой.. Только не противься... покорись мне сейчас... только сейчас — покорись мне... Джуни... Мой... мой! Мой! И дальше — лишь алые дикие огни перед глазами, лишь ощущение упругого тела, нежной кожи под губами — горячей, шёлковой, отзывчивой к его касаниям... И голос — высокий, срывающийся на рваные вдохи, мёдом льющийся в душу: — Хва!.. О, там!.. Да!.. Да!.. Хва-а... Хва-а... Е... щё!.. Он вспомнил потом ещё то, что вдруг жадно, до судороги захотел увидеть глаза Хонджуна, чтобы кончить, глядя в них. Перевернув омегу — грубо, заставив того жалобно охнуть, — он снова вошёл в него и заглянул ему в лицо. Глаза Джуна были мокрыми и плыли, он явно тоже плохо соображал, что делает и что делают с ним. Он упёрся взглядом в красное от страсти лицо Сонхва, который долбил его, разведя широко его колени и упираясь в них, и губы его шевельнулись, произнося имя альфы. Сонхва замер, внезапно ощутив, как острая, тонкой иголочкой нежность завилась в том мутном, жарком вареве страсти, что кипела у него внутри. Он склонился над Хонджуном и стал медленно целовать его горячие губы. — Джуни, хороший мой, — прошептал он между влажными касаниями к этим воспалённым губам, — мой омега... я люблю тебя... всегда любил... — И я... тебя... — через вдох, едва шевеля языком, пробормотал Хонджун. — Всегда... Пожалуйста... — Что? — Пожалуйста... Ещё... Сонхва хищно усмехнулся, щуря глаза от вспыхнувшего в груди огня, и с хриплым стоном вошёл в Хонджуна по яйца, приподнял его задницу и стал быстро двигаться в нём, придерживая его на весу. Хонджун, выгнувшийся было и застонавший, вдруг потянулся к своему члену и стал ласкать себя, не отводя взгляда из-под длинных мокрых ресниц от лица альфы. Сонхва тут же жадно стал следить за узкой сильной ладонью, терзающей омежье естество, и почувствовал, как накатывает на него ещё одна волна возбуждения от этой картины. Он тихо и бархатно зарычал, подбадривая омегу продолжать, и тот, чуть выгнувшись, ускорился. А потом запрокинул голову и с громким, откровенным, срывающимся в высоту стоном кончил, брызнув жемчужной струёй себе на грудь и подбородок... Это было так прекрасно, что Сонхва не удержался: чуть замедлившись, он снова склонился над Джуном и стал страстно слизывать омежье семя с его груди, поднялся к его шее, к губам и подбородку, забирая себе всего его — подрагивающего, словно от лёгких судорог, и стонущего в голос. И так это его захватило, так было жарко и прекрасно, что, выпрямившись, он яростно забился внутри Хонджуна, в несколько мгновений достиг края — и обвал... обрыв внутри под собственное рычание, оглушающий восторг — и блаженная, всепоглощающая тишь... Сонхва так мечтал об этой тиши, так хотел её, оказывается... чтобы ничто не пугало, не мешало, не путало мысли. Чтобы не ощущать ничего, кроме того, что самое дорогое, ценное, нужное — рядом с ним, дрожит, и дышит в его руках, и шепчет: — Мой Хва... Мой альфа... Я рядом, рядом... не плачь... мой вожак, мой волк, я рядом... Я буду рядом... обещаю...

***

Дрогнув от наслаждения, Сонхва очнулся, словно вынырнул из сладкого тумана, и недовольно поёрзал. Ему снова приснился этот их первый раз, разделивший их жизнь на тоскливое "до" и полное надежд "после". И он снова, как уже много раз до этого, проснулся с крепким стояком и мутным, томным желанием повторить всё, что увидел во сне, с тем, кто был виновником этих его стыдных снов. Тем более, что Хонджун горячо дышал ему в шею, прижимаясь к нему всем телом и обнимая его за пояс. А колено его упиралось прямо альфе в пах, соблазняя на откровенное "потереться, завалить и пристроиться". Сонхва стиснул зубы и прикрыл глаза. Не простит ведь, да? Или?.. Он обнял Хонджуна за плечи, чуть разворачивая к себе боком, и повёл ладонью по его горячей щеке, плечу, скользнул по его груди и снова забрался ему под ночную рубашку. Коснулся соска омеги и приник к горячим губам. Хотелось безумно, хотелось страстно... И можно было, конечно, справиться с этим, просто поласкав себя рядом с ним и спустив ему на живот — потом бы вытер, облизал, и следа бы не осталось, дело житейское. Но омега вдруг завозился в его объятиях, его руки потерянными крыльями слабо обняли Сонхва за шею, и он задышал как-то странно, прерывисто и жарко, а потом с его приоткрытых губ сорвалось нежным и мягким стоном: — Хва-а-а... ах-х... Хва-аа... — и Хонджун, как-то жалобно хныкнув, потёрся пахом о бедро Сонхва, которое оказалось у него между ног. "О, да..., — ухмыльнулся Сонхва, ощущая приятную крепость в штанах мужа, — не только мне дарит стыдные сны эта ночь, да, Джуни? О, мой сладкий... уж я знаю, как тебе помочь..." И он нырнул под одеяло, осторожно стягивая с Хонджуна штаны.