Проклятье шамана (18+)

Не убивать, не убивать, не убивать! Только не это! Только не опять! Мысль мучительно клевала ему виски, пока Согур тащил его, беспомощно повисшего на его руках, через площадку к тому месту, где возвышался на своём помосте вставший во весь рост вождь. Есан зажмурился и вцепился в плечо альфы, который рычал и жадно сминал его бедро, за которое придерживал, обхватив другой рукой через грудь. Ноги Есана почти не касались земли, а мысли никак не схватывались в одну цельную картину. Что... Что происходит? Что он сделал неправильно, почему с ним вот так... сейчас? Где то благоговение и почтительность, с которой этот самый Согур ещё вчера склонял перед ним голову, провожая до шатра в качестве помощника? Сейчас от альфы явно несло диким возбуждением, и Есан готов был поклясться: то, что весьма твёрдо толкалось сейчас ему в ягодицу, было вовсе не ножом, ведь оружия у альф не было. Однако Согура это не смущало. Он дышал своей жаркой полынью, которой пах обычно тяжеловато, но терпимо, Есану в висок и явно был доволен собой и тем, кто был сейчас в его руках. Донеся его до вождя, он поставил омегу на ноги, а потом толкнул так, что Есан от неожиданности упал на колени, расцарапав ладони об острые камни площадки. — Я завоевал этого омегу, отец! — хрипло прорычал Согур. — В честном бою перед лицом Звезды Талим! Отдай мне этого омегу как вождь, закрепи мои права над ним и позволь забрать его в свой шатёр! Есан, который в ужасе слушал и не мог поверить в то, что слышит, подобрался, пытаясь понять, в какую сторону лучше будет уходить, когда он вырвется. Но мысли не слушались его, они вихрились в голове, теряясь и обрываясь, не желая помочь ему. Есана накрывало дрожью от страха и накатывало — медленно, но верно — осознание того, что происходит. А ведь происходящее было ужасно! Так ужасно, что сердце и душа вслед за мыслями отказывались в это верить и хоть как-то удерживать Есана на плаву. Шутка! Это же... странная, злая и жестокая... Но, может, это обычай такой? Благодарность? Что-то ещё? Не могут же они на самом деле так поступить с тем, кто столько всего отдал им! Нет! Это так... Так несправедливо! — Да будет так! — страстно и убеждённо проговорил вождь. — Этот омега — твой, Го Согур! Никто больше не посмеет посмотреть на него, а ты теперь полностью властен над ним! В шатре, в седле, за столом и на ложе — твоя воля над ним! В тягости и счастье, в дороге и в становище, под покровом Луны и в глазах Солнца — он твой! Есан вздрогнул на последних словах вождя и последняя надежда звякнула, разбиваясь, у него в груди: голос вождя был слишком довольным и властным, чтобы не понять, что это не шутка, нет. Старик раздувался от гордости из-за того, что перед ним рядом с поверженным омегой — как до этого рядом с поверженным братом-врагом — стоял его сын! И ни тот, ни другой совершенно не чувствовали никакой угрозы для себя. А зря... Чёрное облако, которое Есан уже ощущал над своей головой, было не видно наивным и мелочным людям, что собрались вокруг. Увы, так же, как вчера они ласково приветствовали Есана, так сейчас эти же альфы и омеги искренне радовались его пленению и передаче его как трофея в руки сына вождя. Зачем? Только чтобы закрепить свою власть над ним? Чтобы убедиться, что теперь Есан и его дар, его силы никуда от них не денутся? Это было больно, страшно и несправедливо, но... видимо, так и было! И с каждым словом вождя росло в Есане негодование. На последних он смог, наконец, понять, что всё это на самом деле с ним происходит — и поднял голову. Вождь возвышался над ним, и взгляд его блестящих глаз был властным и уверенным. Он не боялся. Он больше не боялся омегу Кан Есана, которого ещё так недавно называл благословением богов, омегу, который поднял на ноги его племя, поделился своими секретами с его людьми, напитал их тела и души силой покоя и уверенности. Всё это вождь больше не оценивал как дар — он решил, что теперь это добыча. И принадлежит она его сыну. Есан медленно выпрямил спину, но когда попробовал встать, ему на руку, ладонью опирающуюся на землю, наступила нога Согура. Есан всхрипнул от боли, по рядам крассов побеждал испуганный шёпот: люди увидели, что сделал альфа, но ни одного голоса в свою защиту Есан, прикусивший губу до крови, чтобы не закричать, не услышал. Нет, было не так чтобы смертельно больно: целью альфы не было сломать ему руку или причинить настоящий вред — он всего лишь таким вот образом останавливал Есана. — Оставайся на коленях, омега, — хрипло прорычал Согур, не глядя на него. — Обряд ещё не окончен. И твоё место — у моих ног. Есан поднял голову и прищурился на солнце. Сердце его медленно заполнялось чёрной мутью, а горечь, дикая, острая, жестокая горечь разочарования, всё глубже топила его — и сметала на своём пути препоны разума. У ног, значит?.. Он не пытался больше вынуть руку из-под сапога Согура, лишь повёл головой, разминая плечи, а в это время снова заговорил вождь — и заговорил, обращаясь к нему: — Мой драгоценный, благословенный наш омега Есан! Не гневайся, прошу! Но мы все отчаялись, видя, что ты хочешь покинуть нас. Мы не допустим этого, не так ли, вольные крассы?! — Не-ет! — эхом побежало по рядам. — Наш... Ты наш, наш... Есан прикрыл глаза и горько усмехнулся. Вот как... Пришёл сюда своей волей — и они подумали, что могут лишить его этой воли? Почему? Он показал себя слабым? Или, наоборот, слишком сильным и оттого — слишком желанным, чтобы они его отпустили? И, словно отвечая на эти вопросы, вождь заговорил снова: — Ты пришёл к нам в наш чёрный час, когда наши боги отвернулись от нас — и принёс нам свет! Ты дал нам силу тела и духа! Ты сделал нас своими, мы признали тебя, а теперь ты хочешь покинуть нас? Ты ведь не хочешь слушать уговоров, хотя и я, и мои сыновья, и те омеги, которым ты так нужен, — все просили тебя быть с нами, остаться навсегда! Есан поднял взгляд на вождя: лицо старика было искажено гневом, а угроза в его словах была сильнее упрёка. Да... Да, его и впрямь ненавязчиво, мягко, но многие уговаривали оставаться с ними. Не то чтобы он трубил направо и налево, что уходит, но волей-неволей должен был давать какие-то долговременные советы, намекая на то, что время его у крассов не безгранично. А они оказались умнее и сплочённее, чем он думал. Сопоставили, наверно, и решили помешать ему... О, Звёзды, он опять недооценил людей, которые оказались рядом с ним. Может, в этом и было его проклятье? Силы были даны ему большие, но ни чуткости, ни средцеведения не было дано ни капли?.. Он был слеп! Как слепец бродил он среди тех, кого не видел, постоянно натыкаясь на боль и страдания — и не умея им противостоять. Внезапно у него потянуло внизу живота так, что он глухо коротко простонал. И сам испугался этого своего стона — таким страшно нелепым он был здесь и сейчас. Однако тут же накатила на него тупая дурнота, и он, быстро прикрыв глаза, сжал внутри поводья, пришпоривая свои силы и разгоняя внутреннюю муть. Нельзя! Если это отчаяние, эта слабость — ответ его тела на страх и разочарования этого дня, то это непростительно! Слишком дорого обойдётся ему эта слабость. Нельзя! Он стиснул зубы и обмотал вокруг руки чёрное полотнище своей силы, а в другой, той, на которую сейчас наступил поганый Согур, сжал рукоять чёрного хлыста. Не убивать! Не. Убивать. — Свободные крассы, разве это честно — так поступать с нами?! — услышал Есан крик вождя. И эхом разнесло над горами: — Нет! Нельзя! Ты наш, ты наш, Есан... — Есть среди нас и те, — продолжил, обводя свой народ орлиным взором, вождь, — кто трусливо считает, что тебя нельзя удержать, что ты принадлежишь миру, а не нам, но я скажу: это несправедливо! Мы слышали от других племён, что появился недавно за Синими горами чудесный омега, который ходит по свету и ищет тех, кому нужна помощь! Говорили, что он не задерживается долго нигде, говорили — он ищет своё племя! И мы знаем! — Он с торжеством посмотрел на болезненного сощурившегося Есана. — Мы знаем, что этот омега — ты! А мы — твоё племя! Ты нашёл! Только и сам не понимаешь этого! Но это понимаем все мы! Вольные крассы! — снова обратился он к одобрительно гудящим людям. — Скажите мне, если я не прав! Но разве мир и так не был к нам жесток? Почему же теперь, дав нам тебя, наше сокровище, твои силы, твои знания — он хочет забрать это всё? Разве мы недостаточно поклонялись своим богам? Разве могут быть к нам наши боги настолько жестоки, чтобы отнять тебя? — Голос вождя был полон ярости и уверенности, и толпа, что плотнее подступила к помосту, ответила ему грозным гулом. — Мы страдали, мы потеряли своего шамана, который был нам дан, чтобы стать проводником в этом мире, но боги забрали его! Он сбежал, трусливо отказавшись следовать своей судьбе и за своим племенем! Он сдох где-то в лесу от ран, и чёрные волки разодрали его поганое тело — об этом мы молились, и я знаю: боги услышали нас! И вместо него они дали нам тебя! Так я спрашиваю вас, жестокое и вольное кочевье: неужели мы отдадим этого омегу, только потому, что он в слабости своей хочет уйти от нас?! И толпа послушно взревела яростным и гневным: — Нет! Нет! Он наш! Наш! — Мы встретили его теплом, лучшие наши альфы были смущены им, лучшие наши омеги отказались от своих женихов, чтобы они попробовали завоевать его! Он столько дал нам, а может дать всё — и мы будем непобедимы! Мы отомстим вонючим саакалам, которые пролили нашу благородную кровь, загнав нас в подлую и жестокую ловушку! Они сбежали за Синий скат — так неужели теперь, когда у нас есть силы, данные нам драгоценным, мы отступим?! — Нет! — дико заревела толпа. — Нет! Нет! Ты наш! Ты — наш, омега! Есан слушал и в ужасе закрывал глаза. Он был не просто слеп — он был ослеплён! Намеренно ослеплён! Ничего из того, о чём говорил вождь, он не видел! То есть... Он видел, как смотрят на него альфы, но не чувствовал в их тенях жадной и коварной похоти, там было желание — сильное, молодое, здоровое, и он снисходительно прощал им его, думая о том, что почтение к нему, к его силам, не дадут этому желанию стать чем-то жестоким и злым! Да и были у него заботы посерьёзнее жарких взглядов незрелых мальчишек! Да, он видел, как порой дерутся альфы между собой, но с улыбкой прощал им, списывая на горячку юности, ворчал, перевязывая их раны, а диковатые страстные взгляды списывал на свой мягкий аромат, которым старался успокоить их буйство. Но никогда ему и в голову не приходило, что альфы дерутся... из-за него! И ни один из омег, к которым он приходил, чтобы лечить их самих, и их детей, — ни один из них не сказал ему поберечься! Не призвал его к осторожности! Не предупредил, что вокруг него затевается вот это! Слепец! Страшный слепец! И если это не проклятье — то что это?! Что?! Есан зябко повёл плечами. Он чувствовал себя загнанным, но больно было даже не от этого. Он снова ошибся. Расслабился, ощутив тепло и добрый ответ от тех, к кому был сам добр. Этой своей добротой, которая незаметно для него стаяла до грязи в их сердцах, они и смогли его обмануть! А он дал им себя обмануть, проникнувшись столь желанным для него теплом! Почувствовав, что они к нему тянутся, ощутив на себе их восторг, почти поклонение, он решил, что на этом они и остановятся! Он забыл о том, что жадность в людях бесконечна! И никогда не бывает им достаточно того, что у них есть, — они всегда хотят большего! И тянутся, загребая своими грязными руками всё, до чего могут дотянуться, — пятная светлое, разбивая хрупкое, клеймя нежное. Что самое обидное, они, кажется, не понимали, как жестоко поступали с ним. По их мнению, это должно быть, наверно, лестно для него: он настолько ценен для них, что они, словно драгоценный камень, хотят его спрятать и не отдавать никому. И его чувства, его желания были им не важны. Только вот он не камень... И уже то хрупкое, нежное и светлое, что возвёл он в сердце своём в отношении них, лопнуло и пошло чёрными трещинами. Сейчас он не видел вокруг себя людей, с которыми делил покров шатра и пищу. Это были жадные существа, которые хотели превратить его доброту в обязанность. Вернее... Нет, кажется, даже его доброта им была не нужна. Они хотели его себе как трофей, как знак милости к ним богов. Они хотели превратить его силы в оружие против своих врагов. И он с горечью пожалел о том, что показал как-то вождю, что может сбивать людей с ног полотнищем силы. Он тогда всего лишь хотел добиться его внимания и избежать необходимости показать силу на полную, уворачиваясь от насильников. Кто же знал, что это может вот так против него обернуться? У Есана снова нехорошо заныло внизу, и он невольно потёр живот ладонью, прикусывая губы. Да что же это такое?.. — Мы боялись тебя, благословенный Есан, — вдруг негромко и даже проникновенно сказал вождь, прерывая его горькие быстрые мысли, и вокруг всё стихло, чтобы слова старика были слышны всем. — Мы думали, что ты и впрямь почти божество, что ты не от этого мира, а значит, не можешь принадлежать в этом мире никому! Но это не так! Ты — человек, драгоценность! Глухой ропот толпы был ответом на эти слова, а в них звучало такое торжество, что Есан невольно поёжился от дрожи неприятного беспокойства. Что?.. — Ты — наш человек, Есан! — чуть громче и внушительнее продолжил вождь. — Одарённый для нас нашими богами, мудрый и чистый, как лесной ручей, — но всего лишь человек! Нельзя, не убив живой ток, овладеть ручьём в лесу! Но тобой, драгоценность, можно! Ты так силён, ты столько всего можешь, но внутри... Внутри ты слаб! Мы видели это! Мы следили — и видели тебя всего! — Эти слова вождь почти крикнул, и толпа вдруг смолкла, а он продолжил в звенящей тишине: — Ты устаёшь! Твои руки дрожат иногда, не в силах поднять тягу! Ты боишься мечей и копий, ты не можешь смотреть на драку — даже во имя твоё! Ты слаб, драгоценность, а значит, тебя можно покорить! Ты плачешь иногда, чистый наш! Твои слёзы — драгоценные нити, но они говорят о том, что ты слабее, чем хочешь показать нам, своему народу! Наши разведчики видели, как ты предаёшься отчаянию, прячась от нас в глубине леса! Ты не божество! Твои помыслы не заняты лишь молитвой и обращением к духам! Тебе ведомы отчаяние и боль! Ты наделён силами, но ты — человек! А любого человека можно покорить! Любого можно оставить себе! Любого можно заставить остаться там, где хочет сильнейший и достойнейший! И сегодня мы нашли достойнейшего для тебя! И он, пройдя несколько боёв, сегодня дрался за тебя с сильнейшим из своих противников! Есан выслушал всё это, не поднимая головы. Пока вождь — то хвастливо, то яростно — наслаждался своим словоблудием, он, прикрыв глаза, мерил крылья своей силы. Он проверил её глубину — и остался недоволен, так как отчего-то её было не так много, как он думал. Да, он понимал, что всё это время он не так щедро, как раньше, подпитывал её, и, честно говоря, не стремился к этому, отвлекая себя от боли и страдания всем, чем мог. Кто же знал, что эта сила ему понадобится — вот так, внезапно и так сильно?! И всё же... Внутренняя томная слабость заставляла его тень меркнуть, и он с трудом собирал её потоки, направляя себе в руки. Мысли его слегка туманились, видимо, от сердечной боли и горечи разочарования, но всё же, всё же... Это было ужасно странно! И посреди таких вот сомнений и растерянности, громом среди ясного неба прозвучал торжествующий голос вождя: — И ты не просто человек, драгоценность! Ты — омега! Там, в глухой чаще, ты не просто плачешь — ты зовёшь себе альфу! А значит, тебе не чужды желания тела! И первым нашим подарком тебе будет то, что ты больше не станешь пить свои тайные травы, которые убивают омегу внутри тебя! Есан вскинул голову и с изумлением и недоверием посмотрел на вождя. А потом медленно нашёл взглядом Шиёна, своего доверенного, своего помощника... Нет... О, Звёзды, нет!.. — Да, драгоценность! — Старик и не скрывал торжества. — Твой помощник, узнав твою тайну, не потаил её от меня! Я приказал ему подменить твои травы, а ты, ослеплённый доверием, и не заметил. Как не заметил и то, каким отличным лекарем является наш Жи Шиён! Он занимается этим с детства, но и вполовину не так мудр, как ты! И ты столь многому его научил — и ещё научишь! Конечно, он не хотел терять такого наставника, как ты! В награду он получит второго моего сына своим альфой! А ты... Это будет тебе нашим подарком на обряд Принадлежности. Под пристальным взглядом Есана Шиён, опустил голову и скрылся за плечами людей, пряча от преданного им учителя свой взгляд. "Как... Как так получилось, что я не заметил? — в ужасе думал Есан, прислушиваясь к своему телу и замечая, осознавая в себе всё больше и больше слабостей, говорящих однозначно, что очень скоро у него начнётся... течка! — Как... Почему я был так слеп? Почему я так верил им? Ведь не знал их, они были мне чужими — совсем чужими? Почему же то, что они так нуждались в моей помощи так подкупило меня?! Они... Они все так смотрели, они так говорили со мной! Они были чужими — и я завоевал их! О, моё поганое самолюбие! Неужели моё желание убежать от страданий вылилось вот в это?.. Эта жажда их ласки и внимания, их признания и даже... поклонения! Да, поклонения! Вот, что подвело меня... что сгубило... Что сгубит всех их. — Он опустил голову, словно признавая поражение, и начал собирать тоску, что чёрной змеёй стона вилась по его "тени" в один сильный жгут. — Вы хотели ослабить меня течкой? Меня — страданием? О, глупцы! Моё страдание — именно то, что мне сейчас и нужно. А когда меня накроет последней невыносимой болью в моей жизни — я буду далеко. Снова мне течки не пережить, но сдохну... Сдохну я свободным". Он открыл глаза и поднял голову, окидывая вождя и стоящих рядом с ним альф в богатых плащах — главных и самых уважаемых крассов, пристальным взглядом. С ними он расправится первыми. Сразу после этого самодовольного молодчика, который, возможно, что-то почуяв, наступил на его руку сильнее. — Моё жестокое кочевье! — выкрикнул между тем вождь. — Признаём ли мы право альфы Го Согура на драгоценного омегу Есана? — Да! Да, да! — раздалось со всех сторон. Нога Согура исчезла с руки Есана, альфа вздёрнул его за плечи, заставляя встать на ноги и крепко сжал ту же руку которую до этого давил, в своей широкой ладони. Она была такой тёплой — эта ладонь... И сжал Согур его не грубо, а скорее... бережно? Он не смотрел на Есана, его чёрные глаза были устремлены только на отца, а губы приоткрылись в хищном оскале, но большой палец вдруг мягко прошёлся в немудрящей ласке по запястью Есана, словно... извиняясь? Есан повернул к нему голову и тихо сказал: — Не надо, Согур. Отпусти меня. Прошу. Пока — прошу. На лице альфы отразилось изумление, он повернул голову к омеге, а потом горделиво вздёрнул подбородок и так же негромко и чётко ответил: — Я больше никогда не отпущу твоей руки, Есан. Ты — мой. — Я не хочу быть твоим, — пытаясь убедить его прямым взглядом, мягко сказал Есан. — Я прошу: откажись от того, что ты пытаешься взять силой. На губах Согура промелькнула покровительственно-презрительная усмешка. Именно он, видимо, совсем не испытывал к Есану ни трепета, ни уважения. — Только силой можно взять то, что хочешь, — холодно сказал он. И эти слова прозвучали в наступившей внезапно тишине звенящим громом. — А если ты слабый, то... — Он окинул Кана голодным взглядом. — То возьмут тебя, омега Есан. Есан тяжело вздохнул и чуть дёрнул губами в усмешку. Он сжал в свободном кулаке полотнище силы и сказал так же громко, как до этого альфа: — Ты молод, Согур. Поэтому я пощажу тебя. Но на будущее: учись отличать слабость от обычной человечности и доброты. Лёгким движением руки охватив Согура за плечи змеёй хлыста, он отбросил его от себя, предварительно выдернув из его ладони свою. Альфа под дикий вскрик толпы отлетел к центру площадки и грузно упал прямо на всё ещё лежащего там в бессознании брата. Есан проследил его взглядом, а потом медленно повернулся к вождю. Тот, застыв с искажённым криком ужаса ртом, остекленевшим взглядом тоже смотрел на своих поверженных сыновей. А Есан, крепко сжав хлыст во внезапно ослабевшей руке, упрямо стиснул зубы и, двинув кистью, обвил полотнищем силы ноги вождя и дёрнул на себя. Старик со сдавленным вскриком повалился на спину, а стоящие рядом с ним альфы отскочили и, оскалившись, выхватили мечи. Они смотрели на него настороженно, злобно сверкая красным в зрачках, но по ним было видно, что он пока ещё не до конца верят своим глазам. Ведь Есан не подходил к вождю, они не видели ни сверкающее чёрно-алым полотнище, ни огромную чёрную змею хлыста, что ластилась послушно к ногам Есана. Не убивать! Не убивать! — Жестокое кочевье! — хрипло крикнул Есан, обращаясь именно к ним, стоящим с вытащенными и взятыми на изготовку мечами. — Я не хочу причинять никому вред! Отпустите меня, смиритесь с моим уходом и не смейте преследовать — и останетесь живы! Толпа за его спиной и с боков, в страхе раздавшаяся, когда он ударил первый раз, испуганно зашепталась, загудела обеспокоенным ульем и стала таять: люди пятились, раздаваясь в стороны и пытаясь укрыться за спинами друг друга. Но в это время вождь, очнувшийся, встал на ноги и, указывая пальцем на Есана, заверещал: — Возьмите его! Воины! Что стоите! Взять! Есан, раздув в подступающем всё сильнее бешенстве ноздри, снова взмахнул их стороны в сторону посверкивающим молниями полотнищем силы перед собой и за спиной, и её потоком откинуло всех, кто стоял слишком близко, опалило их лица его усиливающейся злобой, пока всё ещё не калеча, а лишь указывая на их место. Несколько из приближённых вождя, что двинулись в его сторону, тоже опрокинулись на спины, а остальные, ощутив горячее дыхание силы на своих лицах, угрожающее зарычали и снова оскалили в испуганном гневе зубы. Сейчас они все были похожи на шакалов, загнавших свою добычу, а потом увидевших, что вместо прекрасной, но слабой лани пред ними опасная пума — гордая, жестокая и сильная. Но их всё ещё было много. И без демонстрации настоящей силы они его не отпустят. Это Есан тоже понимал. Так что он, прикрывав глаза, успокоил дыхание, выждал, когда на ноги вскочат те, кто упал, и жёстко хлестнул им по этим ногам хлыстом. Послышался хруст сломанных костей, небо пронзили отчаянные крики боли и яростное рычание взбешённых этой болью альф. Вдруг вождь выхватил у одного из пятящихся от Есана меч и, спрыгнув с помоста, медленно пошёл на омегу. Его лицо, обезображенное какой-то нечеловеческой злобой, было поистине страшно, на нём были и ненависть, и жуткое откровенное желание. Не отпустит. Он не отпустит Есана! Не убивать! Нет! О, нет, только не это! — Стой! — крикнул яростно и отчаянно Есан и, вытянув руку, обхватил змеёй хлыста вождя за плечи и приподнял над землёй. Толпа ахнула, альфы с мечами попятились, рыча проклятья, а вождь задёргался в тисках хлыста, испытывая мучительную обжигающую боль. — Ты не слушал меня, когда я говорил тебе, что моей силы вам не одолеть, вождь! — сквозь зубы, напрягая всё тело, чтобы удержать рвущегося вождя своей слабеющей "тенью" Есан. — Я предлагал тебе дружбу, но ты пожелал себе не друга, а раба! Так вот этому не бывать! — Ты наш! — яростно прохрипел ему в ответ вождь, дико вращая глазами и пытаясь выпутаться из захвата опаляющей его плоть силы. — И мы никуда тебя не отпустим! — Мне не нужно ваше разрешение, чтобы уйти! — Есан понял, что больше не может держать его: низ живота начинало слишком ощутимо крутить огнём, и пока это было лишь на руку, так как ощутимо усилило "тень", но это было ненадолго. Он смог приподнять вождя чуть выше и с силой швырнуть на землю. Старик, вскрикнув, ударился спиной, но тут же перевернулся и сел на корточки, опираясь руками о землю. Взгляд его был по-прежнему полным жадной ненависти: теперь покорить прекрасного омегу было делом его чести. И Есан, увы, это тоже понимал. Если вождь сейчас проиграет эту схватку, ему не остаться у власти: слишком многое он поставил на этот план, слишком завёл и обнадёжил своё племя. Отпустит Есана — и ему конец. А его сыновья ещё какое-то время не смогут встать на его защиту. Однако дорогу себе Есан уже наметил: толпа трусливо разбежалась, так что он увидел спуск с горы, который вёл прямо в лес. Он снова сосредоточился и стал разводить морок. Сизый туман, видимый только ему, медленно завихрился у земли, а потом стал подниматься, опутывая людей снизу вверх, струясь по их ногам, обхватывая холодными тающими пальцами — и заставляя отводить глаза и осоловело моргать в попытке вспомнить, а что они вообще здесь делают. Но их было слишком много — слишком! Есана интересовали лишь те, кто был способен воспротивиться его уходу. И он пошёл в сторону помоста, ведя туман за собой. Альфы, что стояли там, стали зевать и потягиваться, равнодушно отводя от него глаза, некоторые, внезапно обессилев, присаживались прямо на землю. И ни один не пытался остановить Есана. Тот же уверенно шёл между ними — и видел лишь благословенную тропку. Да, он слышал ропот и гул толпы за своей спиной, но это был лишь трусливый отзыв на то, что он показал им свою силу — не более. Бояться надо было тех, кто сейчас был не в себе, но долго держать их в таком состоянии точно не получится. Есан всё сильнее чувствовал, как боль внизу начинает овладевать его сознанием слишком сильно. Из-за этого след тумана не будет слишком долгим. Так что, пройдя толпу крассов в богатых плащах насквозь, он зашагал быстрее, а потом, собрав последние силы, стрелой понёсся по тропе к лесу.

***

Сколько он бежал, он не понял сам. Тело разрывало от боли, но он отвлекал себя, тратя на это последние силы своей "тени". Ему надо было всего лишь добраться до следующего горного кряжа и найти пещеру, в которой он умрёт. Один, от мучительной боли — но нетронутым ненавистным кочевьем! Это было главным для него. То, что от погони ему не уйти, он понял, увы, слишком поздно. Обессиленный, он опустился у внезапного выскользнувшего из-под корней дерева ручья, чтобы жадно погрузить в него руки и, набрав ледяной воды, припасть к ней жадным губами. Тогда и услышал это — крики и гул погони. Они были близко. А сил у него не было. Их было не так много, но достаточно, чтобы схватить слабого омегу и... "Нет! Встать!" — яростно приказал он себе, схватил вожжи последней силы и почти насильно вздёрнул себя на ноги. — Беги! Пока можешь, пока не упал замертво — беги!" И он снова пошёл, а потом побежал. Грудь рвал воздух, который внезапно стал огнём, лицо горело от внутреннего жара, ноги ломило: удобные плетёнки он оставил в своём шатре, как и все свои вещи. Лишь чёрные обмоты были на нём, а они долго не продержатся, конечно. Корни деревьев, острые камни тропы, сушняк под ногами — всё это порвёт их вскорости в клочья. Но Есан бежал. Когда начинал просто теряться в бессознании, подстёгивал себя мыслью о том, что сделают с ним альфы. То, что в погоню пустились именно уязвлённые его силой воины, он не сомневался. Как и в том, что именно они сделают с ним, найдя его в бессознании. Ему не выжить. Разрываемый на части, насилуемый и избиваемый, он последние мгновения своей жизни будет сожалеть, что не согласился пойти вслед за Согуром на его ложе. И это — осознание своей грядущей неизбежной слабости — пугало его больше всего. Пугало — и стегало хлыстом, толкало в спину, давало возможность двигаться истерзанным ногам. Они загоняли его, как раненого оленя, зная, что у него начинается течка и скоро он не сможет двигаться, скоро он и сам их будет желать. Он был уверен, что их подстёгивает именно это. Там, среди его преследователей, были наверняка те, кто сражался за него и проиграл братьям Го. Уверенные, что ему некуда от них деться, они, кажется, даже не очень и спешили. Он слышал их перекликания. Они звали его, они орали пьяно и яростно — звали и обещали злое наслаждение, а потом — счастливую жизнь под одним из них. Увы, он слишком хорошо их слышал. Обострённый от ужаса слух не подводил его ни на мгновение, а он как раз был готов оглохнуть, лишь бы не слышать их ненавистные голоса. Проклятый корень, о который он запнулся, словно внезапно вырос под его ногами. Есан кувыркнулся и почувствовал острую боль в локте, боку и лодыжке, тут же поняв, что вывихнул её жестоко и больше идти, а тем более бежать, не сможет. У него не было ни ножа с собой, ни жгута, чтобы удавиться. И сил — тех самых, которые можно было бы направить внутрь, чтобы выжечь себе сердце, тоже уже не было. Он истратил всё на свой бесполезный побег. Есан отполз к широкому стволу сосны на краю небольшой просеки, и, сжавшись в комок, стал сосредотачиваться. Да, смерть его будет страшной, сейчас ему предстоит выдержать насилие и боль, но он сделает всё, чтобы они не потащили его обратно в племя. Он убьёт одного и заставит их убить его на месте. И тут же в отчаянии он понял, что это тоже было невозможно: внутри было пусто, зато чёрной, горячей болью наливался низ живота, а сзади несмотря на смертельную усталость, накатывающее временами бессознание, дикую боль в ноге и боку, пожар в горле и груди, становилось всё более влажно. Течку остановить он был уже не в силах. Ничего остановить в своей поганой жизни он был не в силах. Он закрыл глаза, болезненно вслушиваясь в приближающиеся грубые голоса, возбуждённые крики и смех, и стиснул дрожащие пальцы в кулаки, вкладывая в это бесполезное движение последние силы. — Чонхо, — позвал он. Не открывая сознания, не пытаясь связаться — это было бы уж слишком жалко и тупо. Просто. Имя. Чтобы было рядом. — Чонхо, прости меня.. Прости... Всё правильно сейчас. Мне просто страшно, понимаешь? Чонхо... Волк мой... Я люблю тебя... Вой, откликнувшийся на этот его зов, был, конечно, обманкой слабнущего от боли сознания. Есан улыбнулся дрожащим губами и шепнул: — Да, спасибо... Ты здесь, ты... в моей голо... Дикий крик пронзил лесную глушь, а вслед за ним послышались хриплые визги, отчаянное рычание, вскрики боли и ярости. Недалеко, где-то очень недалеко разворачивался бой не на жизнь, а на смерть. Есан задрожал от ужаса — такими отчаянными были эти крики. Жуткая боль раздираемой вживую плоти звучала в них откровенно и страшно. Потом он услышал свист мечей, яростные проклятья и дикий вопль: — Волк! Убейте! Волк! По... мо... ги... те! — И снова звуки глухих ударов и крики, крики, крики... Есан зажмурился и закрыл ладонями уши. В безумной попытке проснуться, он стал отчаянно щипать себя за щёку, однако это было лишь больно — и всё. Отзвуки страшной драки чего-то огромного и сильного с жалкими людьми, неспособными противопоставить ему ничего, кроме своей слабости, доносились сквозь туман страха до Есана и становились всё слабее. Они не отдалялись, они... стихали... Он не молился, он не мог думать, не мог осознавать — он лишь дрожал от ужаса, чувствуя себя загнанным и понимая, что, расправившись с его преследователями, то, что напало на них, придёт за ним. Так и было. Присутствие кого-то ещё на просеке он почувствовал не сразу. Сначала он ощутил всем телом наступившую тишину. Самую страшную, последнюю, наверно, в его жизни — мёртвую тишину. Ни птиц, ни ветра — ничего не было вокруг него. Только страх, что окутывал его мутной пеленой. Есан не открывал глаз, не разжимал стиснутых зубов, не отпускал колен, которые он обхватил, пытаясь спрятать в коленях свою голову. Живот грызла боль, спину протягивало острыми мурашками, лодыжка наливалась огнём, а он сидел и ждал смерти. Смерть приближалась медленно, но он слышал её. У неё было тяжёлое дыхание, она не таилась: под её лапами хрустнули ветки. Она склонилась над Есаном и вдруг обдала его запахом... Далёкий и желанный, аромат заставил его в отчаянии глухо простонать: смерть решила дать ему самое болезненное и сладкое воспоминание, прежде чем кинуть его в провалы Вальду на свидание к Серым соснам. Смоляные сосновые ветви, опожаренные летним солнцем — диким, сладким, возбуждённым — вот, чем пахла его смерть. Это было жестоко — и прекрасно. Он почувствовал веяние лёгкого ветерка на своей макушке и плечах — и запах, невозможный, дико желанный и до слёз родной, — усилился. А потом на его плечи опустились тяжёлые тёплые ладони. — Лисёнок... Любимый мой лисёнок... Посмотри на меня... И Есан понял, что от ужаса и боли сошёл с ума. Это было так хорошо, это принесло ему такое счастье, что он засмеялся, распахнул глаза и кинулся в руки тому, кого здесь точно не могло быть. — Чонхо! — выдохнул он в крепкую, мокрую от пота и чужой крови шею. — Чонхо! Забери меня к себе, морок! Я больше не хочу жить! Я хочу уйти с тобой.