Дни святых страстей

Едва я вернулась домой, Глаша засуетилась с завтраком и чаем. Ей бы следовало ещё посидеть и успокоиться, но я знала: чтобы не сойти с ума от мыслей, надо занять руки. Потому и сама, едва служанка скрылась в кухне, занялась всем и сразу. Вытряхнула простыни и достала из-под кровати закатившееся яблоко — оно, разумеется, было целым. — И что там? Много крови? Духа вызывала? — донеслось с подоконника. Я глянула на неё поверх стола, который тщательно мыла. — Никого она не вызывала. Кто-то сделал видимость, уже когда убил. — Страх какой! Я криво усмехнулась. Да, страх. На моей улице. Под моим носом. Глаша принесла завтрак, тени юркнули в углы, и я предложила служанке поесть вместе. Она посмотрела на меня странно, но не возражала. И долго, долго терпела, пока наконец не дождалась пустых тарелок: — А вы туда заходили? Ну, к ней? Я кивнула, дожевывая кусок хлеба — Глаша пекла его сама, на муке и воде, и временами он подгорал, а иногда оказывался сырым. Постный завтрак противно горчил в горле. — И что, она правда, — Глаша понизила голос, оглянувшись по сторонам, — кого-то вызвала? За моей спиной послышался смешок. Глаша не почувствовала. — Никого она не вызывала. Да и зачем ей? Маша никогда не верила в духов. — Верила, не верила, а на святки гадала! И зря, что ли, она у Розовского служила? Небось нагляделась в его доме всякого. Я вспомнила, какой тяжелый воздух стоял в комнате, заболоченный, недвижный. И как сверкало на столике что-то золотое — не то браслет, не то цепочка. На самом простом блюдце лежало, с отколотым краем. Может, стоило взять в руки? — У Розовского, — повторила я. — Это же тот, предприниматель, кажется? — Он самый, — закивала Глаша. — У него медиумов больше, чем прислуги. Блаженных всегда одаряет, гадалок… Щедрый, говорят, барин для тех, кто истинно ведает. Я скривилась. — Такая щедрость плохо кончает. Ладно, иди, ещё убираться везде… Стоило Глаше скрыться, как за спиной кто-то сладко потянулся. — А почему щедрость плохо кончает? Иногда меня поражало, каким ребёнком она могла быть. Я обернулась. — Потому что это не подачка, это рабство. Тех медиумов он не отпустит от себя, пока не станут бесполезными — а там уже и на улицу выкинуть их, как щенков, можно. Блаженные другой разговор, с ними он спасителя играет. — Про спасителя не надо, может, в страстной-то понедельник? Я пожала плечами и принялась разбирать камни. Сферу розового кварца бросила на постель — пусть любуется. Через несколько часов порядок воцарился среди склянок, камней, колод, благовоний и всего прочего. Я заставила постель ширмой, подожгла ладан. Глаша постучала, тихонько доложила: — Посетитель к вам. За моей спиной стихло само по себе. Неожиданная покладистость. Я кивнула служанке, разрешая пустить, и поймала своё отражение взглядом. Недосып начинал медленно проступать под глазами, а ещё на утренних службах стоять. На Страстной я всегда носила темные, скромные платья, почти траурные, но вчера — одурев от близости Пасхи — зачем-то решила подготовить темно-фиолетовое, и теперь казалось, что я белая, как снег. — Доброго д-дня. Я вздрогнула, вернула взгляд посетителю — знакомое по утреннему разговору лицо, невозмутимое и красивое. Что-то неуловимо маячило за его плечом, но я не могла ухватить туман, заставить проступить черты чужой жизни. Моих сил на это не хватало. Я только чувствовала лёгкий ветерок. От него пахло снегом и зимой. Даже виски инеем прихватило. — Не думала, что вы придёте. Прошу, — я широким жестом охватила комнату. Он снял цилиндр и, кивнув, присел за стол. — Что, не разглядели в г-грядущем мой визит? Он мне не верил, но пришёл. Не интерес, но допрос. Замечательно. За спиной напряжённо притаилась. Странно, она ему не доверяет? Боится? — Я в грядущее за посетителями не заглядываю, много чести. Будете кофе? Он держал меня на мушке внимательного взгляда, но всё-таки иногда совершал перебежки и осматривал комнату. Я попыталась стереть со зрачков привычку и взглянуть на окружающее так же, как и он. О чём он думал? О колоде карт, лежащей на столе? О связках лаванды, которые я повесила высушиваться? Нет, он видел комнату целиком: совсем не тёмную, без теней, с большими окнами, с камином, десятком зеркал разного размера и формы, книжными полками, где вместо гримуаров стояли французские философы и русские классики. — Как вас зовут, господин Фандорин? — Эраст Петрович. — Называйте меня Ванда, без отчества. Эраст Петрович, мысленно повторила я имя. Оно могло многое рассказать, о ещё большем умолчать — если, в отличие от моего, было настоящим. Турка на всю комнату разразилась крепким ароматом кофе. Я разлила чёрный напиток в маленькие чашки и протянула одну ему. Вблизи рассмотрела глаза: похожие на первый лёд, прозрачные, не голубые, но небесные. Господи, какой красивый. Глубоко вдохнула, своровав у него воздуху с запахом крепкой снежной зимы. — Я не похожа на гадалку? — спросила я, сев напротив. — Нет. — Но вы, тем не менее, пришли. Зачем? Тонкие изящные брови приподнялись: — А вы не знаете? Я отодвинула чашку. — У вас искаженное впечатление о медиумах, Эраст Петрович. Я не умею читать мысли, не вижу будущее ежесекундно, я не умею колдовать и наводить порчу. Мой удел — видеть тех, кто остался на грани или подошёл к ней слишком близко. Пришли вы явно не за гаданием и не для встречи с чьим-то духом, значит, дело в Маше — это, конечно, напрашивается само собой, но всегда лучше уточнить. Вам что-то ещё нужно узнать? Он усмехнулся уголком губ. Холодный взгляд (не ледяной, не морозивший, холодный сам по себе без причины) защекотал мне ресницы. — Зачем она п-приходила к вам? Я пожала плечами и, допив кофе, опрокинула чашку на блюдце. — Один раз зуб болел, второй хотела узнать, стоит ли ей в служанки идти. — И как, стоило? Веером разложив перед ним карты, я с первого раза достала шестёрку пентаклей. — Я ей говорила, что окажется в зависимом положении. Не послушала. Вы знаете, у кого она работала? Эраст Петрович кивнул: — Да, у Розовского. — Видимо, я права. У него не работают, у него служат. Перевернула чашечку обратно, заглянула на дно. Тяжелая цепь лязгнула перед глазами, а над ней, в сиянии ночи взорвались звезды. Я проморгалась. — Пентаграмму нарисовали после убийства. Для чего, к-как думаете? — Не знаю. Грешить на такое легче. Может, хотели, чтобы полиция заподозрила кого-то вроде меня. Вы меня подозреваете? — Нет. Вам бы не было смысла говорить, что пентаграмма н-нарисована после. В нем было слишком много снега. Я дёрнула плечами, ёжась. Под манжеты залезал холодок. — Расскажите, что вы знаете о п-пентаграммах, — попросил Фандорин. — Это сильный знак, могущественный, его просто так не рисуют. Вы читали сочинение господина Гёте? — Имеете в виду «Фауста»? — тут же отозвался он. — Там, если не ошибаюсь, Мефистофель явился именно б-благодаря пентаграмме. — Криво начерченной, да. Свет чистого понедельника — небывало ясный, белый, яркий — запрыгнул в окна и юркнул в зеркала, и комната тут же вспыхнула и побледнела. На полке рядом с одним из зеркал стояла лампадка, и я мельком глянула на неё: огонёк горел ровно, точно оловянный солдатик. Поднявшись, я зарылась в полку с книгами: там, скрываясь за спинами французских философов и плечами Толстого с Достоевским, ждали своего часа книги о ересях и религиях. — Этот знак придумали для защиты. Он уберегал от краж и зла, отводил порчу. — Достав нужную книгу, быстро пролистала — память живо подсказала место — и раскрыла. Принесла Фандорину: на развороте несколько пентаграмм. — А потом люди извратили его, перевернули в самом буквальном смысле. Воображение дорисовало этой перевёрнутой звезде рога, а страх заставил креститься при виде пентаклей. С раскрытого талмуда на нас взглянула морда козла, вписанного в звезду. Фандорин больше ничего не спрашивал — ему и не было ничего от меня нужно. Я улыбнулась. Что-то дёрнуло спросить: — Гадать вам не надо, грядущее вас явно не интересует. Хотите, карту вам вытащу? Он поморщился. — Я не за м-магией к вам пришёл. Вы знаете Розовского? — Лично, слава богу, нет. Он коллекционирует таких, как я. Собрал себе армию медиумов и астрологов, да радуется. Он дёрнул уголком губы на моем «слава богу». Я мысленно улыбнулась, представив себе его лицо, если бы он узнал, что я и в церковь хожу часто. Когда дверь за ним закрылась, я опрокинула его чашку на блюдце и заглянула в кофейную гущу. Та сложилась в изящную женскую руку в перчатке. Интересно. Тишина стояла такая, что хотелось пощелкать пальцами — не оглохла ли? Я юркнула за ширму. — Чего молчим? Она сидела в изголовье, подтянув ноги к груди, и смотрела в пространство. Никогда такой не видела её. Я потянулась было поправить сбившийся край платья, но тут же опомнилась. Она сама, слабо очнувшись, отдёрнула подол. — Что с тобой? — Ничего. — Качнула головой, повторила, как правду: — Ничего. — Что, и посетителя обсудить не хочешь? Такой красивый. Она страшно посмотрела на меня и повторила: — Красивый. Я знала, что она видела больше меня, поэтому спросила: — Что, он что-то плохое прячет? Я ничего такого не почувствовала, только снегом веет… Она выпрямила ноги, а потом и вовсе встала. — Ничего плохого. Только слишком много боли. Я… можно мне просто побыть? Я кивнула и вышла за ширму. «Просто побыть» — значит, испариться на время. Исчезнуть. Раствориться в воздухе. В зеркале мелькнула пустая, идеально заправленная кровать без единой складки на покрывале. Ещё раз глянув на силуэт женской руки, я унесла чашки на кухню. Что-то здесь было не так.