Дни святых страстей

— Нет, нет и нет! Я с остервенением взбила подушку. Волосы трещали от злости. Она подсела на край кровати. — Пойми, так ты станешь сильнее! Сможешь видеть то, что вижу я. — Я не должна такое видеть, я живая! Сон чесался в глазах. Сначала едва не уснула на Вечерни, а потом всю ночь спорила с этой. Деревья за окнами запальчиво внимали ссоре. — Я не дам тебе войти в моё тело! Знаешь, это тебе не спиритический сеанс. Это на всю жизнь! — Не на всю, — тихо возразила она. Как будто опавшие в траву листья шелестели. — Со временем я уйду совсем. Испарюсь, когда придёт время. Уже скоро. Я замерла и осела. — Ты о чём? — Изнанка зовёт. Но пока я вот такая, — она взмахнула руками, и те прошли сквозь ширму, — бесплотная, неприкаянная, меня не заберут. Я прикована к тебе, понимаешь? — Поэтому лучший способ уйти — это стать мной? Ты недоговариваешь. — Я не стану тобой. Это не похоже на вселение во время спиритического сеанса. Это слияние. Она мне врала. Милая, светлая девочка в белом платье — она уже научилась не плакать и не стонать ночами, не пугать птиц на крыше, притихла совсем, остепенилась. Была спокойным духом, беззлобным. Но всё никак не уходила. Что-то — впрочем, я прекрасно понимала, что или кто, — держало её на этом свете. — Послушай. — Я потёрла лоб. — Разрешить слияние — это значит добровольно раскроить сознание. Ты будешь в моей голове. Сможешь управлять моим телом. Я буду слышать тебя ежесекундно. Она разозлилась: — Ах, да какая разница! Ты получишь силу! Сможешь ей управлять! Ты ведь видела тот туман за плечом вчерашнего посетителя? Если бы я была в тебе, ты смогла бы заглянуть за туман. Воздух дрожал, как от огня. Подними руки — будет видно кости сквозь розовую, прозрачную кожу. — У способности видеть сквозь туман слишком высокая цена, — процедила я, отбросила подушку и встала. Со мной она сегодня была как дракон — дышала огнём. Глаша уже суетилась на кухне. Я не стала завтракать — кусок в горло не лез, тем более, жидкий выбор блюд на Страстной неделе аппетита не вызывал. Отделалась чашкой кофе, потом стала собираться. Чёрное платье, чёрная шляпа с чёрной вуалью. Она появилась за моим плечом, мелькнув в зеркале дуновением ветра. — Я больше не буду спорить, — тихо сказала она. — Но предложение остаётся. Тебе понадобится скоро больше силы, чем у тебя есть. — Откуда ты знаешь наверняка? — В моем мире нет времени. Всё сжато в одну точку: и что было, и что есть, и что будет. Я усмехнулась: — А если войдёшь в моё сознание — я тоже так буду чувствовать? — Нет. Ты смертная, такое тебе даже со мной не откроется. У всего есть грань. Я не дам твоему сознанию перетечь в моё. Я хотела ответить что-то резкое, но не успела. Она метнулась под кровать, в комнату вошла Глаша — тоже вся чёрная, траурная. Со скромным букетиком лютиков в нетвёрдых пальцах. — А можно я не пойду, барыня? — дрожащим голосом спросила она. — Страх такой — на Страстной неделе хоронить. Я спустила на лицо вуаль. — А когда ещё? Лучше, чтобы тело где-то лежало? Ты о душе её подумай, глупенькая! Но если хочешь, не иди. Она громко хлюпнула носом и махнула рукой: — Пойду-у. Кто ж там ещё кроме нас-то будет? Кроме нас было трое: две каких-то бледных служанки (подруги, вероятно) и Эраст Петрович. Вглядываясь в туман за его левым плечом, я вдруг поняла, что не вижу ничего. Глаша ушла здороваться с товарками покойной, а я замерла поодаль. Ни подходить, ни говорить не хотелось. На кладбищах у меня обыкновенно болела голова. Взглядом зацепилась за огромный, пышный букет белых роз на могиле. Меня от их вида передернуло. — Это Розовский п-прислал, — вчерашний знакомец неслышно подошёл и приподнял цилиндр. Я посмотрела на него сквозь вуаль, и невыносимо легкий ветерок прошёлся по спине. Иные люди с туманом за спиной пугали, иных хотелось пожалеть и приласкать. С Эрастом Петровичем всё было иначе. Холод не пугал, но и не пускал близко. Когда-то давно, наткнувшись на книгу сказок разных народов, я прочла там японский миф о ледяном Драконе. Тот забирал у людей самое дорогое — тех, кого они любили, и уносил в свою ледяную пещеру. И эти любимые кем-то люди, похищенные и покрытые коркой льда, стояли там как статуи целую вечность. Глядя в глаза Эрасту Петровичу, я начинала верить в ледяного дракона — может, тот унёс кого-то, дорогого этому незнакомому, неясному мне человеку? — Решили заглянуть в моё будущее? — спросил он, потому что я молчала дольше всех приличий. Я улыбнулась и покачала головой: — Я не провидец, я медиум. Иголку в стоге сена найду, только если она нужна кому-то из духов. — Духов, значит. Ах, эта ироническая улыбочка! Ну ничего, господин незнакомец, когда-нибудь и вы в них поверите! — Можете сомневаться сколько хотите, только не издевайтесь. Мне хватает соседей, которые думают, что я ведьма. С чего бы Розовскому присылать такой роскошный букет, Маша ведь всего служанкой была? Эраст Петрович кивнул: — Служанкам такие б-букеты и не присылают. Я нахмурилась, вглядываясь в цветы. Воздух вокруг них стал ходить ходуном, мир сжался до клочка кладбищенской земли… На меня дыхнуло чёрным смрадом. — Он был там, — просипела я, отгоняя запах. Со стороны могло показаться, что ко мне оса пристала. — Где? — В доме, — я закашлялась и отступила от могилы ещё дальше, сняла перчатку и коснулась подвернувшейся под руку берёзы. Впечатление духоты медленно отступало. Кончики пальцев царапала кора. — Он был в доме, от цветов тот же дух. — Дух? — переспросил Эраст Петрович. — И что он вам сказал, д-дух? — Ах, да не тот дух, что с изнанки, а запах! Не смотрите так, вы не почувствуете. Он был в доме в день убийства. От всей комнаты разило, как сейчас от роз. Он смотрел на меня, решая, достойна ли моя болтовня доверия, и я вдруг вспомнила кофейную гущу в виде руки, вновь попыталась заглянуть под туман, но меня лишь окатило сизой росой. Он интересовал меня, этот господин. Не полицейский, но аристократ. Что заставило его вечно бороться со злом? Я наконец сформулировала для себя то, что просилось со вчерашнего дня. Он был как вечный странник. Вечно бежал — очевидно, что за кем-то, но возможно, что и от кого-то. Пока Эраст Петрович перебирал в голове поводы для веры и недоверия, рядом со мной вырос безликий, как молочный суп, господин и протянул мне конверт и одну белую розу. — Госпожа Ванда, это вам, — поклонился и всё держал конверт с цветком на вытянутой руке. Я приняла их и сквозь перчатку почувствовала тепло. Возьмись голыми руками — обожглась бы. Чёрный смрад заливался в легкие и начинал клекотать в горле. Едва вручив мне послание, человечек ушёл. Я бросила розу на снег без всякой жалости. Раскрыла конверт, от которого уже не метафорически запахло дорогущим мужским одеколоном.

Любезнейшая Ванда!

Наслышан о ваших способностях. Хотел бы сам узреть их — завтра, в Великую среду, в доме на Пречистенке в десять вечера.

Платон Розовский.

Меня подхватила под руку Глаша. Зачастила, как птица: фью-фью-фью. — Барышня, Ванда Ивановна, что это с вами? Опять обморок? Я качнула головой. Сказала самой себе: — Нет-нет. Он нашёл себе новую игрушку. — Игрушку? — переспросил Эраст Петрович. Усмешка вышла слабенькая, кривенькая: — Меня.