Дни святых страстей

Мне это уже не нравится. Я прекрасно её понимала. Мне не по себе становилось при виде особняка Розовского. Оправив тяжелые юбки, я поднялась на крыльцо, и тут, опережая мой жест и звонок, дверь открылась. Лакей, безликий, высушенный, с тростниковыми пальцами поклонился: — Госпожа Ванда. Вас ждут. Голос — будто говорит сквозь полую бамбуковую трость. Переступая порог дома, я словно отрезала от себя возможность отказаться от мнимой решительности и совершенно искренней неосмотрительности. Как Алиса одним махом сиганула в кроличью нору, так и я почувствовала, что у меня перехватывает глотку. Паника тонущего — смрад, сильнее прежнего, заливался мне в глаза и ноздри — хлопнула по ушам и оглушила. Коридор обступил меня парадным шествием дорогих ваз на высоких подставках. С фарфора на меня смотрели египетские и ориентальные орнаменты, очень жуткие в электрическом свете слабых ламп. Я ожидала, что меня проводят в гостиную, но лакей коротко объявил: — Платон Андреевич ждут в кабинете. Кабинет больше был похож на библиотеку. Темно, душно, пахло старой бумагой и сигарами. Запах книг внезапно мне опротивел, обернувшись чувством тошнотворным и мерзко-заплесневелым. Едва войдя, я сперва натолкнулась на ряды книг за стеклом (многие из них стояли не ребром, а были развёрнуты обложкой, чтобы можно было прочитать название), и лишь затем, повернув голову, встретилась с глазами хозяина дома. Розовский сидел за столом в вольтеровском кресле с высокой спинкой, против света — и всё-таки, чёрные, гладкие и жидкие глаза, словно нефть, я разглядеть смогла. Он был промышленником, предпринимателем, а строил из себя аристократа, но если все книги в этой комнате прочитал — человек он явно опасный. Едва я об этом подумала, как он встал, поклонился и подошёл ко мне. Чёрный запах оседал на легкие, на кожу, на глаза… — Я рад, что вы приняли моё предложение, — баритон был обманчиво-приятным. — Платон Андреевич, всенепременно рад вам служить. «Если он сейчас поцелует руку, я упаду в обморок», — заявил голос в моей голове, звеня цветами колокольчика. Я изобразила улыбку с тенью легкого высокомерия и отчужденности. Медиумы — люди не этого мира. Розовский всё-таки поцеловал мне руку сухими горячими губами, без намёка, лишь из вежливости. — Прошу вас, — он указал мне на кресло, стоящее напротив стола. Оборона у него была прочной, ясной и безапелляционной. Я набросила скользящий взгляд на стол, рассмотрела книги и чуть не поперхнулась вздохом. Посреди стола, развёрнутый ко мне, лежал «Молот ведьм», теснённый красной кожей. Тяжелый, многоумный и грозный фолиант. На мгновение я потеряла лицо, но та, что сидела внутри меня, вдруг со всей силы надавала мне пощёчин. Соберись! Я подняла непроницаемый, как чёрное стекло, взгляд на Платона Андреевича. Раздвинула губы в улыбку: — Интересуетесь историей инквизиции? — Скорее, историей великих ересей. Собирал библиотеку со всего мира. — Он непринужденным жестом указал на стеллажи. — Здесь есть всё: астрология и астрономия, гадания, священные книги разных религий, от европейских до индийских. — Восхитительная коллекция. — Я не считаю себя коллекционером. — А кем вы себя считаете? — Ценителем тонких искусств. Поэзия и музыка хороши для души, безусловно, но когда есть возможность заглянуть мирозданию в глаза — отчего бы ей не воспользоваться? Я улыбнулась. — Хотите вина? — вдруг предложил он. Наверняка заметил, что я бледная. — Пожалуй. Вы так заинтересованы всеми учениями. Нашли любимое? Он медленно разливал вино, наслаждаясь тем, как оно омывает стенки хрусталя. Все жесты — сплошь хозяйские. Любование смягчало движение, плавило черты лица, но не добиралось до глаз. Я заметила, что за спиной у него нет ничего: ни тумана, ни образов, ни прошлого. Медленно отступало чувство тошноты. Голова всё ещё кружилась, но жить можно. Оказывается, к смраду ничего не стоит привыкнуть. — Альбигойцы. Я задумалась. Как-то не вязалась названная им ересь с той, которую творил он сам, собирая вокруг медиумов всех мастей. Вслух я сказала иное: — Красивый край — Окситания. Приют последних трубадуров, прекрасных дам и добрых людей. Розовский вернулся и протянул мне бокал. Взгляд плескался точно так же, как и вино, и легкая улыбка, щекочущая его губы, ознаменовала переход от пролога к первой главе. — Мы с вами, судя по всему, читали одни книги о ересях. Я показательно обвела глазами контур кабинета, зажатого книжными шкафами со всех боков. Словно мы сами оказались вжатыми в переплёт, сложенными посреди страниц. — Сомневаюсь. Вино было сухим и терпким, с привкусом чего-то французского. Как глоток летнего пряного воздуха, как вдох на лавандовом поле. — Видите ли, — запоздало пояснил Розовский, припомнив мой вопрос, — проблема христианства — в чрезмерной жертвенности. Большой добрый бог придумал всё, но оказался слишком злым на самом деле. За его спиной солнце медленно, обморочно закатывало глаза, и я видела, как редкие точки летают в свете — пыль или что другое. Он смотрел на меня внимательно, с интересом коллекционера, вбирал глазами — я могла рассказать по порядку, как его взгляд ощупал лоб, брови, виски, ресницы, глаза, нос… избегнул губ и вернулся к ресницам. Он сам-то добрый человек? — Значит, вы думаете, что мы здесь по воле злого бога? — спросила я, пробуя замёрзшую реку на прочность: лёд треснет или выдержит? Он, по крайней мере, не был безумным. Скорее, страдал от избытка ума и знаний: такие люди первые оказываются в лечебницах за белыми дверями и решетками на окнах. Ему повезло больше: он просто собирал коллекцию тех, кто если не сможет понять, то хотя бы ответит на вопросы. — Я думаю, что большой добрый бог не был бы так жесток с человечеством, как тот, кто стоит над ним на самом деле. — Вы не верите в доброго бога или бога вообще? — рискнула уточнить я. — Я верю в себя. Даже если сказано, что мы дети божьи, то значит, мироздание подчиняется мне. Меня замутило. «Может, мы уйдём?» — пискнула она. Хотелось сжать её за за руку, но она была абсолютно права: отсюда стоило бежать. Я вскинула глаза и отрезала: — Мироздание слышит всех, но никому не подчиняется. Он улыбнулся, словно наконец-то услышал то, что хотел. Нефтяные глаза отпустили меня с мушки, перестали целиться в лоб. Розовский встал. — Пойдёмте. Гости уже ждут. За его спиной темнота прикарманила солнце. Он не стал предлагать мне руку или локоть, но это был не жест вежливости, а сытое понимание хозяина: добыча не сбежит. Шагая за ним по коридорам, я взмолилась: пусть там не будет других медиумов! Медиумов действительно не было. Были гости: светские, не обременённые грустью лица. Розовский объявил: — Дамы и господа, жемчужина московского спиритизма почтила нас своим присутствием! А потом он быстро начал представлять мне кого-то, и вдруг среди безликих масок полыхнул знакомый взгляд. Я узнала Фандорина сразу, и тут же, выбивая из груди воздух и слова, из тумана за его спиной вышел сперва робкий силуэт, а потом я разглядела детское лицо, белое подвенечное платье, копну солнечных волос. — Это же… — вырвалось было, но она тут же зажала мне рот. — Вы слышали? — довольно кивнул Розовский, не поняв причин моего замешательства. — Да, Александр фон Дорн, исследователь восточных религий. Прямиком из Японии — и сразу к вам. Я не слушала. Из-за его плеча на меня пусто смотрел призрак той, кого я пустила внутрь самой себя.