Дни святых страстей

Но кни­га жиз­ни по­дош­ла к стра­нице,

Ко­торая до­роже всех свя­тынь.

Сей­час дол­жно на­писан­ное сбыть­ся,

Пус­кай же сбу­дет­ся оно. Аминь.

Б. Пастернак

Да, это действительно я. Покаяние, грусть, извинение, попытка ухватить меня за руку. Снег заворошил мне плечи, я почти укуталась в него и перестала чувствовать холод. Перестала чувствовать. Вернее, я только тут, в тебе, а за его плечом — лишь отголосок, неотпущенное воспоминание. Розовский заметил, что я дольше положенного пялюсь на Фандорина. Предположил, страшно довольный собой: — Вы что-то видите? Или кого-то? Прости. Я не могла тебе сказать, ты бы не согласилась. Я разлепила губы. — Мне… У вас трагическое прошлое, мне жаль, — сбито, комкая слова, как неудачные черновики письма давно умершему возлюбленному. Я отвернулась от него, ища глазами точку опоры. Розовский щелкнул пальцами и через мгновение протянул мне бокал вина, принесённый тенью-лакеем. Я глотнула терпкого вина, вернула чувство собственного тела, сжала кулак. — То, что англичане называют «empathie», крайне изнурительно для тех, кто чувствует больше других. Желудок скрутило от этого понимающего тона. Я всучила ему бокал: — Перейдём к спиритическому сеансу. Мир вокруг меня — карусель. Все вертятся на розовых лошадках. Одна я стою бесприютная. Одеревеневшая. Прохладной рукой она попыталась коснуться меня: Прости. Я знаю, это гадко. Но это не потому, что я тебе не доверяю. Тогда почему же?! Потому что я не доверяю себе. Это хорошо, что ты злишься. Я глубоко вздохнула, села за спиритический стол. Розовский склонился ко мне: — Вам нужна алфавитная доска? — Нет. — Я повысила голос, обращаясь к собравшимся: — Мне нужны девять добровольцев, желательно непугливых. Первым занял место, разумеется, Платон Андреевич. Специально сел по правую руку. Затем слева молча сел Фандорин. Он не был объектом моей злости, но раздражение рядом с ним снова заскребло в голове. Как в таком состоянии вести сеанс? Как звать духов? Медленно, с недоверием крадучись, подбирались к нашему столу смельчаки. Взгляды щупали моё лицо, как слепой пытается рукам даровать зрячесть. Шестерка оставшихся — постный суп: хохотушка с фривольными манерами, прилипшая к безучастному, словно восковая кукла, Фандорину, мрачный мужчина с глубокими, точно порезы, морщинами на лице; какая-то пародия на Бобчинского и Добчинского, почти близнецы; супружеская пара — женщина, исполненная сурового взгляда, и размякший, как хлеб в молоке, супруг. Тот ещё набор, даже не знаешь, кого вызывать с такими людьми. Розовский прищурился и спросил: — Пушкина мы вызывать не будем? — Александр Сергеевич ушёл в бесконечность много лет назад, и его не дозваться. Имейте уважение к мертвым, — отрезала я. Мы будем врать? — уточнил голос внутри. Играть. Сегодня даём «Вия». Чур про веки говорю я. — А можно, — вступила хохотушка высоким голоском, — вызвать покойного императора? Я посмотрела на неё так, что дамочка поперхнулась и от ужаса даже убрала руку с локтя Эраста Петровича. В моей голове отчетливо раздался скрип зубов и тяжелое дыхание. Я хочу её проучить. — Я сказала: имейте уважение к мёртвым. Особенно тем, кого вы лично не знали. Рядом с нами уже есть дух, которого кто-то из присутствующих не может отпустить. Выстрелила в Розовского взглядом. Тот не отвёл глаза, и я глотнула удушающей черноты. А потом почувствовала, что не вру, что дух правда есть — и это не та душа, что забралась в мою голову. — Возьмитесь за руки. Я протянула ладони Розовскому и Фандорину. Когда второй взял меня за руку, что-то укололо кончики пальцев — словно воспоминание давно минувших дней. Не моих дней. Время и пространство загустели, как бабушкино смородиновое варенье — ложка стоит. Медленно, нехотя прошёл по пальцам прохладный поток с изнанки, инеем дыхнув в затылок. Я закрыла глаза, сказала голосу внутри: веди. И стала ведомой. Отпустила контроль и мысли, убрала из тела напряжение — стала не больше, чем скелетом, плотью, кровью. Иначе говоря — проводником. Мембрана между двумя мирами. Меня заденет дыхание изнанки, меня не тронет крик яви. Я откликнусь на любой шорох, обращусь в любую мысль. А потом голос внутри велел открыть глаза. И я увидела. За плечом Розовского — Маша. Меня замутило: я ведь старалась тогда не смотреть на её тело, только на комнату с разводами крови и наспех нарисованным кругом. Маша стояла напротив, вся в крови, с наискось перерезанным горлом. Смотрела на меня невыносимо пустыми глазами. Потом молча подняла руку и указала пальцем на Розовского. Сначала я решила, что она не может говорить, но потом поняла: она не хочет. Она снова посмотрела на меня и облила своими чувствами. Я не успела их оттолкнуть. — Кого вы видите? — шепотом спросил Розовский. Я уже не думала, что отвечаю. Чужая злость и бессилие, животная беспомощность заволокли мне горло дымом, когда я сказала: — Вы её знаете. Зачем вы её убили? А потом дым съел меня целиком.