Дни святых страстей

Сколько ещё раз ты будешь падать в обморок? Я почувствовала резкий и ужасный запах нюхательной соли, дёрнулась и открыла глаза. Поняла, что полулежу в чьих-то руках, скосила глаза — Фандорин. Хоть не Розовский, прикосновения этого типа я бы не вынесла. Шнуровка на моем платье была немного ослаблена, локоны налипли на виски — меня и водой пытались разбудить. — Вы очень нас напугали, — сказал Розовский. Я попыталась сесть. Фандорин придержал меня под локоть, и прикосновение ударило в кожу холодом, а в щеки — жаром. Я поджала губы и попросила девицу внутри меня не краснеть. — Не все встречи с духами проходят бесследно. Что я говорила? — я помнила всё, но прикинуться дурочкой не мешало. Тут я поняла, что кроме Фандорина, Розовского и меня в гостиной никого больше нет. Мы в ловушке, — запаниковала она, но я взглянула на Эраста Петровича, и страх лопнул. Как мало надо для успокоения. — Вы сказали интересную вещь. — Розовский сел рядом. — Что я убил её. Кто явился вам? Меня замутило, но уже не от близости к изнанке или смрада, а просто от той безучастности и спокойствия, с которым он это спросил. Ни удивления, ни гнева. Словно он уже убивал не раз, и теперь его интересует только имя. — Машу, — просипела я. — Мария Овсянникова, я видела её. И тут произошла перемена. Платон Андреевич побледнел, губы в миг стали синими, и я вдруг поняла, что смрад на самом деле шёл не от него — Розовский сам был им окутан, точно саваном, но не был его источником, сердцем. — Она сказала вам, что я убил её? — треснул голос. Разошёлся ломаными линиями, точно наступили на тонкий весенний лёд. Я вспомнила секунды, тянувшиеся в изнанке словно струя густого мёда. Облепившее меня со всех сторон негодование, злость, боль. И мне не захотелось уточнять или пояснять Розовскому, как устроен этот безмолвный мир. «Вселенная подчиняется мне», — сказал он несколько часов назад. Я вспомнила металлический запах крови и золотой браслет у зеркала. Вспомнила, как Маша зимой пришла ко мне румяная и счастливая с морозу, притащила моченых яблок, хотя я не просила. И как она медленно угасала в последние месяцы — словно уже была призраком. Её измучила работа на Розовского. Мне не захотелось его утешать. Мне захотелось сделать ему больно. — Да. Она сказала, что вы её убили. Встав, я нависла над ним и — безжалостно, безоговорочно — заклеймила: — Вы убили. На самом деле, я не была уверена в этом. Жест мог означать что угодно, и я бы непременно выяснила, что именно Маша хотела сказать, если бы у меня было время. Та, что теперь была частью меня, вдруг всполошилась, словно издалека услышала какой-то шум, мною незамеченный: Дура, что ты творишь! Он же и тебя убьёт! Меня больно дёрнули за волосы, но я больше не хотела никого слушать. Маша не заслужила смерти, и уж точно — не такой, а этот коллекционер живых диковинок разглядывал меня как куклу на витрине. Даже когда Фандорин дёрнул меня за запястье, шепча в спину: — Не провоцируйте его, — я не послушалась. — Нет, нет-нет, — поникнув головой, Розовский уронил руки на колени и едва заметно дрожал плечами. — Она как луч, я не смог бы, я не мог, я не хотел. Маруся всегда говорила, что я лучше, чем думал, чем мне говорят… Думаете, поднял бы руку? Думаете, я бы смог?! Я гнула своё, заталкивая нож жестоких слов глубже в его сердце, по самую рукоять. Глаза потеряли опору, заволоченные злобой и слезами. Мигрень обгладала мне кости и давилась отравленной плотью. — Что эта девочка вам сделала? Она одна в целом мире была, сирота, всю жизнь выживала и никому даже слова дурного не сказала. Вы её светом польстились? Думали, она вас излечит? Поздно! Столько зла, столько смрада — такое не спасти. И тут Розовский вытащил револьвер. Откуда — я не успела заметить, за слёзной пеленой баюкая собственные чувства и раздувая костерок ярости необдуманными словами. Девочка в моей голове закричала, я захлебнулась на полуслове и шарахнулась назад, почти упала, но Фандорин схватил меня за плечо и оттолкнул себе за спину. У него в руке тоже был револьвер. — Не пугайте женщину, Платон Андреич. Я подумала, что они сейчас друг друга застрелят, и от этой мысли внутри меня взвыло. Розовский стоял снежно-белый, с синюшними губами и черными провалами глаз, больше похожий на призрака, чем на человека. Но не стрелял. Револьвер дрожал вместе с рукой. — Я не убил, — сказал он, и буквы, дробясь, выкатились через зубы, точно по паркету рассыпали стеклянные шарики. — Я любил. Разница в две буквы. Убить — любить. Всего-то. — Тогда опустите револьвер. Не глядя на Фандорина, Розовский лишь указал дулом в сторону: — Уйдите, Дорн, право, это не ваше дело. Госпожа Ванда хочет говорить со мной. — Эраст, уйди, — взмолилась я чужим голосом. Она вдруг взбрыкнула, захватила поводья, завладела мной — на мгновение, и меня окатило с ног до головы всё, что она думала, чувствовала. Ударило под дых. Больше, чем раньше, шире, чем лоскуты несвязного детства: сад, встреча, глаза в глаза, Бологое, белое платье — и ничто. Фандорин оглянулся, когда мгновение её власти ушло, и всё же я взглянула на него глазами любящей женщины — на мгновение став мной, поделившись со мной своей силой, она разделила со мной и любовь к этому странному, замерзшему человеку. Я моргнула, стряхивая наваждение, как изморозь. Заставила себя вспомнить злость на Розовского, стала горстями отмерять её. Потом разберусь с этими двумя. — Если любили, к чему весь этот спектакль? Пентаграмма, свечи, ритуал… Платон Андреевич, это так вам мир подчиняется? — я говорила тише, тушевала ненависть, но не потому, что у него был револьвер, а потому что целился он не в меня. Фандорин, конечно, не ушёл. Черта с два он оставит женщину в беде. Голос — словно бархатом гроб выстилаю. Я отпустила весь контроль и шагнула из-за спины Эраста, прямо под дуло. — Маша из-за вас даже там страдает. Ей покоя нет. Загубленные души не уходят. Сказать вам, что с ними случается? Их расщепляет в пустоте. Ничего не остаётся. На ваших руках больше, чем просто её кровь. На вашей душе её вечная гибель. Он вдруг взмолился, револьвер заходил ходуном, касаясь провалом дула то меня, то Фандорина, то стен: — Я её не убивал! — Тогда вы сделали ещё хуже. Вы дали ей умереть. Часы на стене пробили полночь, и в ту же секунду Розовский выстрелил.