Дни святых страстей

Оказывается, после слияния с неприкаянной душой даже без сознания нельзя побыть наедине. Я очнулась не в реальности, я пришла в себя где-то в темной, густой пустоте, наполненной её голосом и мыслями. Она что-то шептала, молилась, обрывала саму себя и начинала частить заново, и то и дело среди слов мелькали имена — моё и Фандорина. — Слушай, я ведь даже твоего имени не знаю. Она умолкла, воцарилась щемящая тишина. «Лиза». — Наконец-то познакомились. Пауза повисла какой-то минорной нотой, которую я не разобрала. «Ты понимаешь, что чуть не умерла?» — Чего? Мне захотелось рассмеяться и тут же расхотелось. Не тем тоном сказано, чтобы принять за шутку. Моя маленькая девочка, которая по-мелкому куролесила все тринадцать лет, сейчас говорила тяжеловесно, каменно. «Ох, Господи, да очнись уже!» Я вдруг поняла, что мне не хочется просыпаться, но меня уже тянуло куда-то, словно ветром в спину толкало. — Лиза, — позвала я. Она откликнулась тут же, словно за руку взяла: «Что, что, милая?» — А кто он тебе? Она не ответила. А когда я открыла глаза, стоял Чистый четверг 1899 года, и круглый, плотный японец пеленал мне плечо бинтами. Обнаружив, что я на него смотрю, он обернулся и сказал что-то на своём языке — я не пыталась даже звуки разобрать, потому что на пороге комнаты (спальни, ибо лежала я на кровати) возник Фандорин. Впервые увидела его в халате с восточным узором поверх рубашки. — Как вы себя чувствуете? — подойдя, он коснулся снежными пальцами моего лба. — Жар, к счастью, с-спал. Я покопалась в самой себе, и Лиза милостиво помогла найти последнее воспоминание: полночь, звон часов, Розовский и оглушительный гром выстрела. Потолок опрокинулся и упал на меня, и я упала за ним, и мир скатился, словно его перевернули, как кукольный домик, из окон которого посыпалась миниатюрная, выкрашенная немецким лаком мебель. — Он в меня стрелял. Фандорин подвинул стул к постели и сел. — Да. Повезло, что рука дрожала. У меня в голове каша выкипела из горшочка и вылилась на плиту. Какая-то суматоха и кутерьма, не отличишь себя от Лизы; мысли и воспоминания возникали сами по себе, и требовалось время, чтобы отличить своё от чужого. Такое ощущение, будто я залпом решила подготовиться к выпускному экзамену в институте за одну ночь и теперь не могла отличить Диккенса от Толстого. — Где я? — У меня дома. Он был ближе, чем б-больница, уж простите, а медлить было нельзя. Я скосила глаза на японца, уложившего мне на плечо последний бинт. Фандорин что-то сказал ему, и тот с поклоном ушёл. На мне вместо платья и сорочки было кимоно, раскрашенное завихрениями узоров, похожих на облака. Плечо почти не болело. И это в её представлении «чуть не умерла»? — Нельзя медлить? Хотите сказать… — Ранение не смертельное, но опасное. Хотя, должен з-заметить, вы очень быстро пришли в себя. Прямо чудо какое-то. Знаю я одно чудо. Лиза тут же откликнулась внутри: Не могла же я дать тебе умереть! Я подумала, что Кардек шарлатан. Что все, писавшие о духах, ничего о них не понимают. Или мне дух попался особенный. Японец вернулся с подносом еды, и я поняла, что убить готова за кусок хлеба. А на подносе пускала пар свежая каша, перекатывались наливные яблоки, стояла тарелка с хлебом, сыром, кусками мяса, пирогом — у меня желудок свело от мысли, что я и половину из этого съесть не могу. — Поешьте, вам необходимо набираться сил, — Фандорин собирался уходить, когда в спину ему прилетело: — Постом вы явно пренебрегаете. Он обернулся, вздёрнув бровь: — А вы поститесь? Я со снежным хрустом надкусила яблоко и кинула ему мрачный взгляд: — Если вас не затруднит, дайте мне что-то более подходящее для поста — орехи, например. За кашу благодарствуйте. Уходя, он что-то сказал по-японски, и я в конце концов получила приличный постный завтрак — гораздо лучше, чем то, что готовила Глаша.

***

— Вам сюда нерьзя. Я вздрогнула и оглянулась. Моя вылазка из постели должна была стать незаметной, но у слуги, мешавшего необтесанные японские звуки с русскими словами, мнение на сей счёт оказалось иным. Я отошла от окна — выбравшись из спальни, я попала в кабинет — и уточнила: — Почему? Сюда вообще никому нельзя? — Это вам никуда нерьзя, — выдал азиат. — Можно режать и ничего не дерать. Я подумала, что меня наверняка обыскалась Глаша и что на пороге уже толпа топчется. А который час вообще? Нашла глазами часы и ахнула: я спала до обеда! Японец продолжил: — Надо набираться сирь, надо режать. — Чего набираться? — не поняла я. Вообще, сама бы с радостью легла обратно, и так хожу босая — пятки мерзнут. Кимоно как на зло постоянно слезало в плеч — пошито явно не на такую, как я. Японец задумался, выбирая слова. Потом объяснил: — Ки. Сира, это… — Ах, господи, сила, — я кивнула, — энергия ки, конечно… — Госпожа знает, что такое ки? — с явным уважением спросил японец. Я прошла вперёд, остановилась около письменного стола. Несколько книг об инженерии на английском, пергамент и набор для каллиграфии, а ещё — нефритовые чётки, почти переливающиеся в дневном свете от энергии, как переспелый виноград, что вот-вот лопнет. — Я не наберусь сил, если буду просто лежать. Мне нужно нечто иное, не так важно… Но я не знаю вашего имени. Он знал русский достаточно хорошо, чтобы понять, что я намеренно выбрала «вы», не из вежливости. — Масахиро Сибата, — поклонился он. — Госпожа может называть меня Маса. Теперь я поняла, что среди тарабарщины, которую произносил Фандорин, мелькало и его имя. Лиза завозилась внутри: Он очень милый! Я в ответ сделала реверанс, чуть не завалилась из-за подола кимоно, но удержала спину ровной. — Зовите меня Ванда. Бабушка, бесконечно мудрая и невыразимо великая женщина, учила меня уважать других, но ещё больше — уважать чужую веру. Или неверие. Я видела красоту в том, как японцы воспринимали жизнь, и хоть их религия была труднее для понимания и часто вызвала чувство какой-то неясной тоски, жизнь их проходила в гармонии с миром. В то мгновение, когда мы с Масой раскланивались, в кабинет вошёл Фандорин. У меня внутри что-то грохнулось, а потом я поняла, что это не у меня. — Зачем вы встали? Я пожала плечами: — Не могу сидеть на одном месте. Вы так и не объяснили толком, что случилось. Где сейчас Розовский? Маса без слов нас покинул. Пройдя ближе, Фандорин пододвинул кресло к письменному столу и пригласил меня сесть. Я, на самом деле, изнывала от стояния. Эраст Петрович захватил со стола чётки и отошёл к окну. — Розовский с-скрылся. — Что?! Кажется, я поняла, почему он предложил сесть. Фандорин обернулся: — У меня был выбор: либо спасать вас, либо следовать за ним. Я отвела взгляд, озадаченная и задетая его тоном. А ещё он почему-то произнёс это без запинок. — Я бы не умерла. — Врач, которого Маса вытащил из п-постели, считал иначе. — Может, если бы его не разбудили посреди ночи, он был бы сговорчивее, — ляпнула я. Лиза по ощущениям закрыла лицо руками: Господи, что ты несёшь… А я не понимала, что мне делать с тем, что из-за меня Розовский исчез. И думать не хотела о том, каким тоном Фандорин говорил о выборе между ним и мной. Энергетический голод не прибавлял мне сговорчивости, и я вздохнула — глубоко и медленно. Зацепилась взглядом за чётки в пальцах Фандорина, мгновение рассматривала их — они нехотя пропускали дневной свет и едва-едва переливались. — Можно мне выйти в ваш сад? Он посмотрел на меня внимательно и снежно. Я поймала себя на том, что от его взгляда мне уже не холодно. — Пойдёмте, — он подошёл и предложил мне локоть. — Я и сама… — Вы едва стояли, пока говорили с Масой. На это мне нечего было ответить.

***

Свежий прохладный воздух — май стоял холодный, деревья едва-едва нацепили толстые почки — немного помог мне. Но этого было мало, и я сошла с дорожки прямо на землю, ступила под руки ясеня. — Сегодня полнолуние, — зачем-то сказала, не глядя на Фандорина. Он молча стоял рядом, не понимая моих действий, но не мешая им. Я прижала ладони к коре, закрыла глаза и почувствовала, как медленно, трудно движется планета — преодолевая всё неверие, все смерти, сопротивление пространства и воздуха. Понемногу отпускало чувство пустоты, ясень тихонько шептал сказки о больших деревьях и маленьких людях. Ладони стало греть, и я прижалась щекой к стволу, не боясь, что кора оцарапает кожу. — В полнолуние люди совсем с ума сходят. Я зря давила на Розовского, он мог и в вас попасть, простите. — Прилив слов стал предвестником возвращения сил. Я открыла глаза и посмотрела на Фандорина, на туман и бледное лицо, проступающее из него. — Не стоило говорить ему это, но я слишком разозлилась. И Маша была зла. — Вы её видели? — спросил он ровно, без пренебрежения, но и без особого доверия. Я вздохнула. — Вы не верите? Как я могу вам доказать, что не вру? Чётки всё ещё были в его руках, и я то и дело прилипала к ним взглядом. Фандорин пожал плечами: — Вам не нужно н-ничего доказывать, сударыня. Меня очень давно никто не называл сударыней. Ясень молчал, из земли выглядывала трава и делала вид, что ей совсем неинтересен наш разговор. — Мне нужно, чтобы вы мне верили, — тихо сказала я. Лиза напряглась. — Есть вещи, которым вы не захотите верить, но которые окажутся правдой. Он всё-таки шагнул ближе, и я подумала, что мы долгие годы шли навстречу друг другу, не понимая этого. Что та душа, которая сейчас дышала рядом с моей, была нашим магнитом, который медленно, но неумолимо тянул нас к одной точке пространства и времени. — Что вы имеете в виду? Я подняла голову, заглядывая в глаза и окунаясь в снег. Морозом и ландышами веяло сильнее, чем раньше. — Однажды вам придётся отпустить ваше прошлое насовсем. Дать уйти тем, кого вы потеряли. Он смотрел на меня, хмурясь — то, что я говорила, было слишком общим, обтекаемым, могло быть понято как угодно. Так цыганки предсказывают счастье доверчивым дуракам — но Фандорин дураком не был. Я протянула руку и попросила: — Дайте чётки, пожалуйста. И едва нефритовые шарики коснулись кожи, как ту обожгло невидимой глазу вспышкой тепла. Я выдохнула сквозь плотно сжатые зубы. — Что теперь будет делать Розовский? Скрываться? Чётки перекатились в ладони нехотя, приноравливаясь к руке. Сила в них была большая, не каждый вынесет. И пахло от них старьём и кровью. Фандорин следил, как я осторожно касаюсь чёток, словно те были углями. — Будет искать меня. Я вскинулась: — Тогда и меня? — Вас он скорее всего записал в м-мертвецы. Эта новость почему-то меня не удивила и не испугала. Я прижалась спиной к ясеню, и тот уверенно и устойчиво придержал меня. Наверное, с Фандориным также: уверенно и устойчиво. Я вспомнила, что Розовский был окутан смрадом, как и весь дом, напрочь им пропитался. И всё-таки, не был источником. — Он больше не будет убивать. Да и в меня он выстрелил не со зла. Фандорин вздернул бровь: — Вы с-сами его обвинили в убийстве. Ну, или не вы, а дух… Опустив глаза в приступе стыда, я пояснила почти шёпотом: — Маша его не обвиняла, это я… сорвалась и стала давить. А дух просто пальцем на него указал. Не знаю, что она имела в виду. Ветер толкнул меня в плечо и попытался стянуть с него плед; я поёжилась. Фандорин помолчал какое-то мгновение, рассматривая меня, а потом предложил тоном мягче обычного: — Пойдёмте в дом, Ванда. И мы ушли. Я в последний раз коснулась ветки ясеня, словно руку пожала, и тот неслышно вздохнул, прощаясь. Силы медленно возвращались ко мне.