Дни святых страстей

Во флигеле Маса сделал нам горячего чаю, принёс баранок и орехов с сушеными фруктами для меня. Я склонила голову, обратившись к нему: — Благодарствуйте. И перехватила рассудочный взгляд Фандорина, который словно пытался разобрать меня, как какую-то механизму, на винтики, детальки и схемы. Отпила чаю — вкусного, обжигающего и оттого восхитительного — и поинтересовалась: — Что вы на меня так смотрите, господин Фандорин? Неужто до того диковинно в кимоно выгляжу? Он моргнул, смахивая с ресниц мысли. Ответил задумчиво: — Нет-нет, этот наряд вам к-крайне к лицу, сударыня. — Если не считать того, что это кимоно втрое больше меня. — Это мужской к-костюм, кимоно вообще шьётся по общим меркам, — бесцветно отозвался Фандорин, опустив глаза в чашку. — И если вам неудобно, могу найти оби, это… что-то вроде к-кушака. Значит, его удивляет не мой вид. Тогда в чём было дело? Что такого он во мне увидел, пока я благодарила его слугу и глотала кипяток? И вдруг Лиза во мне ответила вместо него: Эраст не может понять, кто ты такая. Манеры у тебя как у дворянки, речь временами простецкая, а гадания и спиритизм вообще ни к селу, ни к городу. Я опустила глаза на чашку, которую держала кончиками пальцев. Жесты, вышколенные бабушкой и отполированные мамиными придирками. Локти свободно касались пространства, не льнули к туловищу — привычка больше музыкальная, чем светская. Я отстранилась от себя и подумала, что, должно быть, совсем смешала ему все карты своим существованием, которое не укладывалось в колею одной обычной жизни, а состояло из скрещения нескольких разных. Одна из этих жизней вообще была не моя. Я столько времени провела на границе миров, слушая шёпот ушедших, отголосок вечности, что совсем разучилась разговаривать с настоящими людьми. Не с клиентами, там всё было просто — гадаешь и объясняешь, не думаешь о формулировках и вежливости; с человеком, которому от тебя ничего не надо, но который тебе помогает, разговаривать труднее, чем с духами. — Зачем вы мне помогли? — спросила я в лоб. Ну не ходить же вокруг да около! Фандорин поднял брови, словно ответ был очевидным ровно настолько, что озвучивать его было пошло. Но всё-таки сказал, распробовав моё упорство: — Я не мог вас оставить там. — Почему? — Вы бы умерли. — Почему? Он всё-таки сорвался с ровных ответов, цепочки терпения, словно при разговоре с ребёнком. — Почему — что? Почему умерли бы? — спросил он почти грубо, словно читать лекцию по биологии было последним, чего он хотел. — Почему вас волнует, что я могла умереть? Тут он посмотрел на меня как на совершенную дуру, и я опустила глаза, краснея. Лиза, кажется, качала головой. И меня осенило. — Что-то случилось с нами на сеансе, да? Вас ко мне тянет? Вам не кажется, что вы знаете меня давно? — я убрала из рук чашку и, встав, подошла к нему. — Я знаю вас четыре дня, — возмутился Фандорин, глянув на меня снизу вверх, и тоже встал. — О чём вы вообще говорите? У меня в венах закипела кровь, жар щипал кожу. Может, то далёкое «однажды» должно наступить раньше? Может, вся эта чертовщина и случилась лишь потому, что я тянула с правдой? Ну кто станет спасать незнакомую женщину на третий день знакомства? Выхаживать, выдергивать из постели доктора, раздевать и завтрак менять по её прихоти? Нет, это всё наша гравитация. Вернее, не наша, не моя, а их: они шли навстречу долгие годы, и мир перезрел от ожидания их встречи. И только я теперь стояла между ними. — Когда я говорила о прошлом, я не врала и не придумывала. — Голос ломался, дробился, утекал, а я собирала буквы и нанизывала их на нить, словно могла собрать бусы. — Я действительно медиум и общаюсь с духами, но есть ещё кое-что. Если человек кого-то потерял и не отпустил, я вижу неприкаянный дух за его спиной. Тот, кого так и не пустили дальше. Или та. Всё это время я рассматривала стежки на вороте его халата, а теперь подняла голову и заглянула в глаза. Он не изменился в лице, не удивился, не поверил. И тогда она сказала мне: Говори правду. Время пришло. — Я вижу за вашим плечом юную девушку, нежную, как ландыш белый. Её имя — Лиза. Почти как «Бедная Лиза». Не думала, что можно побледнеть за секунду. Фандорин спросил, сипло, быстро, строго: — Кто вам сказал? — Она сама. Я почувствовала, как внутри поднимается горячая волна и, словно смола, медленно скатывается по спине. И я отпустила себя и её, дала ей слово — мои губы стали её губами, мои глаза — её. Шагнула ближе и взяла его за руку. — Лиза и Эраст, помните? Мне всегда ужасно это имя нравилось — Эраст. Представляю себе: лежу я в гробу прекрасная и бледная, вся в окружении белых роз, то утонула, то от чахотки умерла, а вы рыдаете, и папенька с маменькой рыдают, и Эмма сморкается. Смешно, правда? Глаза у него стали совсем большие и безумные; Фандорин коснулся моих плеч, словно я была призраком и не могла кутаться в кимоно. Спросил исступлённо: — Лиза, как?.. Она перехватила его ладони и сжала моими пальцами. Тогда я почувствовала, что это значит, когда руки у тебя любящие. Передавая мне свою силу, она невольно поделилась со мной и любовью к этому человеку. — Это всё уже неважно. Я тебя нашла. Господи, Эраст, знал бы ты, как трудно к тебе подобраться! И как я измучила Ванду… На шаг ближе — и мне, отодвинутой на второй ряд, захотелось зажмурится, таким личным всё это было. — Я знаю, какой ты теперь, мудрый, много умеешь и знаешь. И всё такой же благородный. Но тебе надо отпустить меня. Нельзя так долго цепляться за прошлое, а то тебя совсем снегом занесёт. И когда она коснулась его седого виска, почему-то заплакала я, хотя и тело всё ещё было моим, и это я говорила, я держала его за руку и гладила по голове — то, что творилось внутри, мне не принадлежало, но прошло сквозь меня, словно я шагнула в облако и обратилась росой. — Время почти пришло. Уже скоро. Я наконец поняла, отчего она занимала так мало места и не перехватывала контроль сама — за все эти годы ослабла, истончилась, почти растворилась в яви, неотпущенная его сердцем. А ещё зачем-то отдала часть оставшейся силы мне, не дав истечь кровью. Она притихла, отстранилась от меня, и я, заморгав, медленно возвращалась к ощущению контроля над собой. Фандорин смотрел на меня так, будто я — это она, и пришлось пояснить: — Это всё, что она хотела сказать пока что. Но она права, надо её отпустить, иначе она растворится в пустоте. Фандорин отпустил мои руки и отошёл к окну, отвернулся. Сильным людям тоже нужно время, чтобы собрать себя. Я не выдержала и опустилась на стул. Эта короткая речь съела половину сил, которые я едва восстановила, пока стояла на земле. Лиза начала рассыпаться в извинениях (чистая душа, родная моя девочка), но я шепотом уверила её, что всё хорошо. — Почему вы? — спросил Фандорин. Я обернулась. Он выглядел прежним, устойчивым, но эта вспышка мужества была такой же, как мой прилив сил — через некоторое время уйдёт и оставит пустоту. — Я медиум. Я её вижу. Ну, сейчас, вернее, уже не вижу — она внутри меня. Но видела. А почему именно я — не знаю. Может, она в изнанке увидела, что однажды мы встретимся — ей ведь нужны всё это время были вы, не я. — И что именно вы называете изнанкой? — уточнил он, вновь отворачиваясь. Я смирилась с тем, что говорить придётся в спину. — Мир, куда уходят перед вечностью. Кто-то лишь на мгновение, кто-то подольше, а иных там держат годами из-за земного. Понимаете, если кто-то очень сильно за тебя цепляется, нельзя уйти. И если не отпустят — растворишься, уйдёшь в пустоту. А это настоящая смерть. От души совсем ничего не остаётся. Совсем. — Отпустить, — повторил он, и я поняла, что больше мне пока нечего ему сказать. — Я не буду вам мешать. Он остановил меня у самого порога: — Ванда, с-скажите. Она знает, что я… — Всегда её любили? — я знала, что такое трудно говорить даже сильным людям, и потому прервала его сама. — Да. Она в этом даже не усомнилась. Лиза притихла, не то пришибленная разговором, не то уставшая. Я вернулась в спальню, и Маса принёс мне орехи и сухофрукты, перетертые с мёдом. Сказал: — Госпоже надо беречь сиры. Вы сришком много отдаёте. Меня клонило в сон — может, это потому что Маса закурил по всему дому какие-то благовония, или я правда устала, а может в чае, густо пахнущем чабрецом и ромашкой, спряталась сон-трава. Я закивала, соглашаясь, и сама не заметила, как закрыла глаза. Мне снилась непрерывная цепочка жизни, большей, чем та, что даётся одному человеку. Жизнь души, или может души Мира — я видела, как из ничего возникло всё, как звезды стали расходиться в стороны, тесня пустоту и колдуя бесконечность; потом из капли воды возникла Земля, к ней притянулось Солнце, чья-то рука, старая, добрая, заставила их вращаться. И мелькнули все времена одним махом, одним оборотом, словно балерина сделала фуэте. А потом вся эта жизнь стала моей, я увидела бабушкин дом, коридоры, высокие двери, кружева с золотой нитью, рассыпанные по воздуху духи, старые книги. И её руку в кольцах, что гладила меня по голове. Дом растянулся, разлился на капли и снова собрался в узкую студенческую комнату с железной кроватью и кучей книг повсюду. Потом вновь всё унеслось волной, и моя жизнь хлынула в ещё одну, очерченную шагами вальсов, белыми платьями, лентами, беззаботным детством и ясной, красивой юностью. Когда я проснулась, небо готовилось к закату. Я расправила кимоно и ушла искать Фандорина. В этом доме повсюду были ковры, и я ходила босиком, стараясь издавать меньше шума — нельзя попусту тревожить чужой воздух. Лишь кимоно шуршало, путаясь в пятках. Он был в кабинете, сидел около камина и медитировал. На столе я заметила исписанные ровными, отточенными иероглифами листы. Воздух вокруг Фандорина рябил, словно от пламени, и светлел. И искры, вылетая из камина, вспыхивали сильнее обычного и положенного. Я хотела было незаметно уйти, но Фандорин вдруг протянул руку и жестом пригласил войти. — Как вы себя чувствуете? — спросил он, прежде чем открыть глаза. — Лучше, благодарю. Маса, кажется, чем-то меня опоил. Я хотела было сесть в кресло, но передумала и бухнулась перед камином, охапкой подобрав подол и длиннющие рукава кимоно. — У меня есть идея. Хотите найти Розовского? Фандорин внимательно посмотрел на меня. — Что вы п-предлагаете? — Я вернусь домой и дам ему знать, что жива. Он захочет меня увидеть. — Хотите играть главную роль в ловле на живца? Я пожала плечами: — Хочу разобраться, что с ним не так. И без него Маша не явится. — Это опасно. За одни сутки второй раз идти ему под руку… — Вы боитесь за мою безопасность или волнуетесь, что, если со мной что-то случится, она исчезнет тоже? — я спросила прямо и колюче, и Лиза дернула меня за волосы. Фандорин не ответил. — Простите, — глухо обронила я. — И за последние дни тоже простите, я невыносима, я знаю. Ещё носитесь тут со мной, как с писаной торбой, пока Розовский чёрт знает где. Нет, Эраст Петрович, я должна вернуться. — Я вам не позволю, — возразил он. Таким тоном завершают разговор и прощаются навсегда. Но я ведь не прощалась. — Простите, но мне ваше позволение не нужно. Искра от полена вылетела из камина и чиркнула о ковёр. Тут же испарилась. Я встала, прошлась по комнате и снова села — не у камина, но ближе к Фандорину, опять на пол. — Ну, послушайте. Я ведь не предлагаю вам умыть руки и дать мне его задержать самой. Всего лишь выманить. Пусть он только явится на порог, а там вы с вашим японцем его схватите. Я знаю, вы сможете. Фандорин наконец-то взглянул на меня прямо. — В вас стреляли меньше суток назад. Я пожала плечами: — Вы не позволите этому случиться вновь. Рябь прошла по его лицу; я подумала, что слишком многих он потерял, и Лиза тихонько согласилась. Но потом он вдруг сказал: — Хорошо. Ваша в-взяла. Но вы будете делать так, как я скажу. Я закивала. Потом посмотрела на огонь и спросила: — Кто учил вас медитировать? Он помолчал, словно выбирая ответ. Я подумала: когда-то давно я читала, что нет ничего за пределами текущего мгновения. Лиза объяснила устройство изнанки, где нет грамматики и шелухи времён. И вдруг почувствовала это на себе: мгновение, когда ничего, кроме камина, стен кабинета и слегка рябившего воздуха не было. В кабинете — вся вселенная. — Один мудрый человек. — Давно я не видела такой гармонии с пространством. — Видели? — Воздух вокруг вас посветлел. Так бывает, но редко. По крайней мере, не в первопрестольной. Он склонил голову к левому плечу, рассматривая меня. Так и сидели на полу, он — по-турецки, я — подобрав под себя ноги и спрятав голые пятки под полой кимоно. — Вы были на Алтае? — наконец спросил Фандорин. Я кивнула. — Да. Но недолго. Большинству вещей меня научила бабушка — она была не из этих мест, знаете ли. Вместо гостинцев из путешествий приносила новые слова. Вот вы знаете, что такое примус? Фандорин покачал головой. Я села иначе, обхватила коленки руками. — Вот и я не знаю, а бабушка знала. Хотя мне кажется, она единственная вообще знала. Это слово не из нашего времени. При-и-мус-с-с, — протянула я, растягивая, а потом вятягивая губы. — Не знаю, как будто что-то кошачье! У нас ещё было время, чтобы не говорить о делах. Я прищурилась: — А вы, что, правда изменений в пространстве не чувствуете, когда медитируете? Он пожал плечами. Какое-то озорное настроение напало на меня; может, это от Лизы — она-то меня тринадцать лет проказам учила; может, мне просто захотелось увидеть, как Фандорин улыбается или хотя бы светлеет лицом. Я протянула ему руку: — Возьмитесь-ка за мою ладонь! Его пальцы были едва прохладными, но не ледяными. Я велела ему закрыть глаза и сама тоже зажмурилась. Сосредоточилась на наших руках и том, что вместе с кровью по венам текло. Воздух стал едва заметно густеть, в груди защекотало, и улыбка против воли полезла сквозь плотно сомкнутые губы, словно смех. Коже моей стало жарко, воздух заколебался, и в следующее мгновение что-то, похожее на чирканье спичкой прошло по нашим рукам и ударило в кончики пальцев. Я открыла глаза и рассмеялась. Фандорин отнял руку и посмотрел на собственные пальцы так, будто те были не его. — Ну полноте вам хмурится, Эраст Петрович! Вы столько лет жили плечом к плечу с этим миром и гордились своей проницательностью! — я развела руками: — Ничего не поделаешь, не всё-то вы знаете! От чересчур глумливого жестикулирования кимоно разозлилось и стало сползать с плеча. Фандорин первым это заметил и потянулся поправить шёлк. Я почувствовала не прикосновение руки, а касание взгляда — будто холодная вода окропила мне ключицу. Он что-то собрался сказать, но я покачала головой. Когда он коснулся моих губ, слова уже не имели значения. Окунаясь в его руки, я лишь спросила саму себя: кто из нас целовал его? Я не знала. Ясным было иное: он целовал не меня. Это ощущение припорошило губы снегом. Я обнаружила, что пропустила реальность, пока думала, и уже лежала на ковре. Он всё-таки не поправил ворот кимоно, и не прерывая мучительно прекрасный, но ледяной поцелуй, провёл пальцами от шеи до ключиц. Я совсем забыла, каково это — оказаться в чьих-то руках. Прижигать поцелуи, словно раны. Вообще забыла, что такое близость. Что-то наконец отпустило меня, и я отпрянула, оттолкнула его руки и села, поспешно кутаясь в кимоно. Лиза молчала. Словно её не было тут, словно она закрыла ладонями глаза. Я встала и, пройдя несколько шагов, бухнулась у камина. Меня трясло. Губы медленно отогревались, словно я целовала снег. — Вы не понимаете, кто перед вами. Я — не она. — Я знаю, Ванда. — Сомневаюсь. Он сел рядом, но не близко. Стал смотреть на огонь, и глаза его медленно теплели от отсветов в камине. Вот и бы и сердце так отогрелось. Я сомневалась, что такое возможно. Возможно. Только не со мной, я лишь голос. А ты — живая и горячая. От слов Лизы кружилась голова. Перенапряжение играло злую шутку, я чувствовала, как медленно тяжелеют веки. Невольно соскальзывая в сон, она пробормотала моими губами: — Усы тебя старят…