Дни святых страстей

Дома было тихо до жути и пусто. У меня что-то оборвалось, когда я поняла, что некому меня встретить, выглянуть из-за ширмы и бросить веселый взгляд. Лиза тут же обиделась: Вообще-то, я здесь! Но я знала, что она истончается, и скоро потребует у Эраста отпустить её. А значит, дома навсегда станет тихо и пусто, и хрустеть яблоками будет некому. Это было тяжелее, чем прощаться с мертвецом или отпускать в плаванье моряка. Тут всё было иначе. Ну хватит тебе грустить! Я пока рядом! Мне хотелось сменить платье — то, которым перед уходом из дома на Никитской снабдил меня Фандорин, было неиронично уродским, канареечно-жёлтым, в зеленую полоску. И Лиза, и я не оценили вкус Эраста. Мы прошлись по дому, и я обнаружила, что кто-то рылся в моих склянках и камнях. Слабый душок дурного, отпечаток чёрного чада лёг на стенки бутылок, и я сжала кулаки: — Вот ведь бесово отродье… — Вы обо мне? Я ойкнула, шарахнулась так, что снесла канделябр с комода, всё посыпалось, зазвенело, затрещало, разошлось хором аханья и измученного, испуганного до боли в предсердии стона. Розовский вышел из-за ширмы. Странно, что я не почувствовала его присутствия раньше — только и сегодня от него отчего-то не так сильно разило смрадом. Ты просто привыкла уже к этому проклятому запаху. Вполне могло быть. Он похудел за те сутки, что я его не видела, осунулся, почернел. Белая рубашка под жилетом была какая-то бледная, словно больная, и воротник исхудал, топорщился, остро и — это было заметно — болезненно впивался ему в горло. — Не пугайтесь, я без оружия. Я пришёл извиниться. — Вы чуть меня не убили, — возмутилась я, — и просто «извиниться»?! Розовский кивнул, соглашаясь с моей яростью: — Я растерял своё красноречие. Совсем слова забываю, голова ещё так болит… Простите. — Он тряхнул этой самой головой, опомнился, подобрал взгляд с пола: — Такую чушь несу. Я не хотел причинить вам вред. — Стоило быть более усердным в своём стремлении. Не поворачиваясь к нему спиной, стала поднимать то, что уронила, и когда дело дошло до канделябра, установила его на комод и так не отняла руку от тяжелой чугунной ножки. Розовский усмехнулся (не зло, скорее, просто и как-то лихорадочно), показал пальцем на мою руку: — Это забавно, но после всего, что было, я понимаю, я… Я никогда никого и пальцем… По моей спине холод взобрался на плечи и стал царапать шею. Я прикрыла глаза, отсчитала три, а потом посмотрела за спину к Розовскому — Маша, тонкая, полупрозрачная, протянула к нему руку. Не указывая. Прося. — А Машу? Розовский дрогнул, спросил шёпотом: — Она прямо так и сказала — убил? Я покачала головой. — Нет. Она, вообще-то, не говорила. — Но как же… — Платон Андреевич, — оборвала я нетерпеливо, — Машу убили, а когда я наконец-то её увидела, она показала на вас пальцем — я не думала, что ещё это может значить. С самого понедельника я пыталась понять, кто её убил, и тут вы! Он огляделся и, видимо, найдя, что все стулья были слишком близко ко мне, отошёл и сел на краешек кровати. Потёр лицо ладонями. Уронил глухо: — Не убил. Любил. Вот и вся загадка, Ванда. — А кто тогда убил? Может, вы знаете? Он покачал головой, и воротник сильнее сдавил ему горло, он кашлянул. — Я вам не верю. — Я сам себе не верю, — сказал Розовский, и что-то нараспашку честное услышала я в этом признании, уязвимое, мятущееся, непонимающее… Я всё ещё помнила, что человек, примостившийся на краешке моей кровати, чуть меня не убил, что от него разит ничего хорошего не обещавшим смрадом, что все годы он собирал вокруг себя гадалок и медиумов, а потом разбрасывался ими, словно оловянными солдатиками. А ещё я знала, что терять — больно. И что объяви мне кто-то, что это я виновата в смерти Вовочки, моя рука бы не дрожала. — Платон Андреевич, — тихо позвала я, сделав шаг к нему. — А вы когда Машу видели живой в последний раз? Он поднял голову, сначала не понял вопроса, и я подумала, что где-то всё-таки существует ледяной дракон — вот унёс он Машу, а я теперь смотрю в глаза потерявшего её и не знаю, что делать, потому что отчаянно не получается ненавидеть. Жалеть — что хуже ненависти — получается легко. Любое чувство достану из кармана, кроме ненависти. Потом Розовский ответил: — За два дня. Мы повздорили, она взяла выходные и ушла домой. — Из-за чего повздорили? Он тряхнул головой: — Из-за моего упрямства и глупости. Очень содержательно, — хмыкнула Лиза. — Я не понимаю, что за отношения вас связывали? Ну, любили вы её, что дальше? Одарили барским вниманием? — Какая мерзость, нет! Я хотел венчаться, а она упрямилась. Говорила, что надо сначала от скверны избавиться, книги оккультные выбросить, но это же целое состояние. У меня рука не поднялась. Из-за того и повздорили. Громко так, знаете. Он умолк, стал перебирать пальцы — нервные, осунувшиеся, дрожащие. Что-то всё равно не густо, — заявила Лиза, а я подумала, что после моего выступления с обвинительным приговором — чудо, что он вообще со мной откровенен. — Она с кем-то ещё ссорилась, не помните? — Машенька незлоблива была. С кем ей ссориться? Лиза собралась было взъесться, я почувствовала готовую вот-вот раздаться грозную тираду о том, что нельзя давать шанс тому, кто в тебя стрелял, — но не успела. Дух возник прямо передо мной, и едва я успела увидеть белесые Машины глаза, как она прошла сквозь меня сизым росистым облаком, окатила хладом замогильным, и мир реальный в моих глазах потух, сделался белым и ненужным — зрением завладела покойница. Чернота. На чёрном — чёрное. Атлас и бархат, парча чернее ночи, и иссиня-чёрные волосы, глаза… От чёрного взгляда становится страшно, я ворочаюсь, стону, но не могу вырваться из паутины видения. Кожа — смуглая, а губы ярко-брусничные. Женщина улыбается — так скалятся хищники, загнавшие жертву в тупик. Тьма. Жадная, прожорливая, ненасытная. И лик её другим не виден. Царство Небесное подобно человеку, посеявшему доброе семя на поле своем; когда же люди спали, пришел враг его и посеял между пшеницею плевелы и ушел; когда взошла зелень и показался плод, тогда явились и плевелы… — Отче наш, иже еси на небесех! Лик Богоматери суров и презрителен, дитя смотрит хмуро, недоверчиво, и у них греха не вымолишь, не отмолишь. Их персты, простертые к ней, чисты; её руки — нет. Что однажды окропила кровь, то более не станет чистым. У неё сердце окроплено чужой кровью и святой водой, но остервенелое желание отмолить себя, и грех свой, и грех чужой — ответа у Них не находит. Они молчат. Не порицают. Не наказывают. Не прощают. Свечи плавятся, капает воск в складки платья, и скоро гляди — лики заплачут кровью. Той, что на её руках. — Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да прибудет воля Твоя, яко на небеси и на земли… Свет прыгает со склоненной головы на смуглые руки, с рук на чёрный подол, с подола — на лики тех, кто остервенелым молитвам внимает с безразличием и бессердечием. Глаза младенца светятся, и ей хочется выскрести их, как соскребают с лона мёртвых зародышей. Молитва захлебывается и обрывается, непроизнесенное «Аминь» замирает призраком над головой. У меня сжимается сердце. Червонная женщина молчит, и тишина её страшнее молитвы. А потом роняет тихо: — И пала тьма на грешника. Поворачивает голову быстрым, нечеловечески животным движением, и чёрный зрачок сжигает всё. Вспышка, тьма, снова свет, Машина комната, что в круговерти угадывается случайно. Тень чёрная, но живая, смрад, который бьет в голову, и истошный крик. Маша не успела обернуться — серебряное, будто зеркальное лезвие полоснуло по горлу. Свечи, круг, всё это появится позже, в приливе рассудочного здравомыслия — чужого, окутанного смрадом. Я вынырнула из чужой жизни, будто меня за шкирку вытащили из омута. Схватилась за стол и чуть не свалила всё, что на нём. Кожа горела, под ней быстро, реагируя на частый пульс, переливалась инородная сила, теснила плоть. Лиза тушила пожар, и сквозь слезный взгляд казалось, что воздух движется, течёт, плавится. — Что с вами? — Розовский встал, но я выставила руку ладонью вперёд, и хоть пальцы у меня дрожали, что-то в этом жесте заставило его остаться на месте. — Не подходите! Иначе я вас… Не знаю, что «я вас», второй дух, на мгновение занявший сосуд моего сознания, выплавил оттуда какую-то мне неясную силу, что толкалась в кончики пальцев. Лиза умасливала её, прятала, но для этого требовалось время, и у нас его не было. — Что это было? — задыхаясь от жара, духоты и тесноты, я привалилась к стене. Ты слышала всё, что нужно, — отвлекшись от баюканья чужой силы, Лиза завернула мои мысли в дугу и заставила сделать крюк, вернуться к машиному крику. Он вдруг разложился на буквы, которые я, точно бусины, нанизала и собрала в имя. Оттолкнувшись от стены, я вновь опёрлась на край стола, и канделябр качнулся к моему локтю. — Кто такая Анук? Розовский вскинул глаза и с заячьим испугом зачастил: — Нет-нет, только не она, вы не сможете её погубить! Умоляю вас! В приливе страха он бросился на меня, я же, раньше, чем успела понять, что Розовский собрался на коленях молить о неизвестной мне пощаде, испугалась сильнее него — и замахнулась удобно лёгшим в руку канделябром.