Дни святых страстей

— И зачем вы его к-канделябром? — наконец спросил Фандорин. Я, икая, махнула рукой. Маса капал мне в чашку валерианку и, кажется, сбился со счёта и начал заново, потому что слишком много получалось. Эраст Петрович вздохнул, посмотрел сначала на меня, потом на кровать — там, не вписываясь в габариты и потому свесив ноги, лежал Розовский — без сознания, с какой-то тряпкой на голове — и потом Фандорин подошёл ко мне, протягивая хрустящий носовой платок. Мой крик выволок их с чердака, где они слушали наш с Розовским разговор. Я обещала не совершать глупостей и наделала их столько, что гимназисты-второгодники позавидуют — кажется, это читалось в лице Эраста, когда он увидел нашего злого гения распростертым на полу. Но ничего не сказал: не потому что благороден, а потому что не успел — истерика настигла меня быстрее. Они слышали почти всё, но не могли видеть того, что узрела я: конец истории для них был неясным, смятым, как неудачный черновик письма. Маса протянул мне чашку, от которой разило валерианкой так, будто он целый пузырёк туда вылил. Я отвернулась, вздрагивая от икоты — нервы никак не могли успокоиться. Лиза, кажется, тоже икала вместе со мной. Пугливая моя девочка. — Выпейте, — Фандорин забрал чашку у слуги и поднёс её к моим губам. Я оторопело сделала глоток и закашлялась: горечь ужалила горло. Меня стали хлопать по спине. — Ванда, вы н-непостижимая: как человеку с пистолетом гадости говорить — вам не страшно, а как б-безоружный к вам подошёл, так вы канделябром. От кашля у меня заслезились глаза, и я так посмотрела на Фандорина, что он подавился словами. — Имею смелость вам напо… оймнить, что этот безо — ик! — ружный чуть меня не убил! — гундося во всю мощь собственного голоса, заявила я, завывая на гласных. А потом вовсе перевела дыхание тяжелым, слезным манером, свойственным долго плачущим детям, не способным остановить пружину истерики. Эраст Петрович молча взял мою руку, закатал манжет до локтя и тёплыми пальцами надавил на какую-то точку в ложбинке у сгиба. Я кашлянула, ойкнула и перестала икать. Только изумленно хлюпнула носом: — Вы точно не от мира сего. — Как и вы. Так что случилось? Я сглотнула и объяснила: видение, темная женщина, Машина смерть… — Розовский её не убивал, — заключила я. — Только помог замести следы, обставить всё как ритуал, но не убил. Фандорин с пренебрежением посмотрел на него. — Зато вас чуть не убил. А та женщина, кто она? — Не имею понятия, — развела я руками. — Как вы понимаете, спросить сейчас не у кого. И не смотрите так на меня, Маша испарилась. Не хочет больше появляться. И Розовский, наверное, не скоро придёт в себя. Тут Лиза, скомкав остатки истерики, заметила: Мы можем его разбудить. Я фыркнула: — Как?! Фандорин с Масой переглянулись: я разговаривала вслух с самой собой. Лиза неловко повозилась, выбирая выражения, а потом всё-таки пробормотала: Я научу. Легкая волна тепла прошла по рукам. Меня легонько подтолкнули в спину, словно ветер погладил по плечам. Лиза не забрала у меня себя — она указывала, что делать, невесомыми прикосновениями изнутри. Я встала, подошла к Розовскому, жалко лежавшему на постели, подавила приступ омерзения и положила ладони ему на грудь. Рябь прошла по пространству, воздух закачался, изогнулся, загустел и вздохнул. Кожа распалилась, я почувствовала прилив жара к рукам, почти болезненный, колючий, распирающий — словно этой горячки было втрое больше меня и она не умещалась под кожей. Лиза напрягалась, жар опалил мне щёки, а потом исчез, оставив пустоту, которая тут же взвыла. Розовский вздохнул и открыл глаза. Я отпрянула, попятилась, столкнула ширму, которая чуть не грохнулась на Масу. Платон Андреевич тупо смотрел на то, как японец ловит ширму, а Фандорин подхватывает меня под руки и усаживает на стул. Я схватилась за голову, борясь с желанием по этой самой голове постучать — вдруг лучше поймёт, что я не просила демонстрации способностей. Хотя и могла узнать пораньше! — Мы теперь и наложением рук лечим? — пробормотала я. — Вот докатилась… Лиза хотела бы обидеться, да не успела: Розовский заговорил. — Что происходит? Почему я… — он попытался сесть, но тут же опустил голову на подушки. Придётся купить новые. И белье сжечь. А лучше переехать. — Почему, что… Ванда, что вы… Вы меня хотели убить?! Я криво улыбнулась: — Знаете, это уже водевиль! Фандорин сжал мне плечо, чтобы я вновь не наговорила лишнего. И спросил сам: — Кто такая Анук? Розовский снова побледнел, с удивительной для пострадавшего быстротой сел — взмолился было: — Всё не так… — Я видела, как она убила Машу, — отрезала я, и этим, видимо, убила Платона Андреевича. Он опустил голову. И заговорил шелестом: — Вы были правы, во всём виноват я. — Кто она? — повторил Фандорин. — Ваша любовница? Розовский улыбнулся, как если бы услышал вселенскую глупость. — Анук — моя сестра.