Дни святых страстей

Явь медленно стягивалась рваными лоскутами, наконец-то становясь подобием одного, почти понятного рисунка. Анук — сестра. Розовский — коллекционер, но не источник. Маша — луч света, с которым смрад ужиться не может. Так просто, что тошно. — Вы все эти годы искали медиумов не для себя, так ведь? — мягко спросила я. Розовский поднял голову и посмотрел на меня. Удивленно, будто понимание было запретным. Лиза тоже не оценила мое мягкосердечие: Ты чего это любезничаешь?! А я не любезничала. Просто вспомнила, что сегодня — день смерти Христа. После импульса с канделябром злость отступила. Надо же, если бы все проблемы решались одним ударом подсвечника! — Отец привёз её, когда мне было тринадцать. Её мать — цыганка — умерла, и отец решил взять её себе. Вернуть, если точнее. Он знал, что та женщина родила дочь, но она запретила подходить к табору. А когда она умерла, цыгане отказались от девочки. — Почему? Незаметно, как тень, подошедший Маса передал мне кусочек хлеба. У меня от усталости дрожали пальцы. Я ответила за Розовского: — Они решили, что в ней слишком много злонравия, да? — Откуда вы… Отмахнуться, все силы приложив к тому, чтобы просто не уронить руку. — Чёрный смрад. Вы его не чувствуете, а медиумам он может открыться. — Вот почему некоторым было душно в моем доме, — самому себе кивнул Розовский. — Что случилось дальше? — Фандорин подтолкнул колесо истории. — Анук была чудесным ребёнком, — впервые я разглядела искреннюю улыбку на лице Розовского. Словно солнце толкалось в губы. — Я, знаете, всегда мечтал о младшей сестре, чтобы её защищать. Но она не нуждалась в защитниках. Её чурались кухарки, крестилась прислуга… Хотя она ничего не делала, клянусь вам. — Ей и не нужно было, — негромко пояснила я. — Что-то плохое случалось в вашем доме? Не знаю, несчастные случаи? Он оглядел пространство невидящим взором — искал в комнате памяти нечто такое, что подходило по габаритам, мной обозначенным. — Когда ей было двенадцать, конюх спьяну поджег конюшню. Лошадей спасли, но он сам сгорел. — Ещё? Розовский пожал плечами: — Зачем вам это? Анук ведь не могла такое устроить, она была девочкой. — Платон Андреич, — вздохнула я, чувствуя усталость, измученность, клекотавший, как гул ушедшего поезда, страх, не успевший выветриться из квартиры, раздражение, жалость к нему, к Маше, к себе, злость к этой чёрной женщине, словом — мне нельзя было ни с кем разговаривать ближайший день. — Рассказывайте. Не вам судить. — Я её брат. Кому, как не мне? Он наклонил голову, сорвавшись взглядом с моего лица ниже, к рукам. В плечах ворочалась усталость и тревога, жалила кожу; я провела рукой по лбу — чуть теплее обычного. Или это пальцы холодные? Фандорин заслонил собой Розовского. — Вам надо сменить повязку на плече, — негромко сказал он, и я опустила глаза на небольшое — пока — ржавое пятно, расползающееся по небывало-жёлтому рукаву. Странно, что боли не чувствовала. Лиза? Это уже не я, оно само, — пропыхтела моя товарка. Я провела рукой по плечу Эраста и мягко отстранила его, встала, опираясь кончиками пальцев о чужой локоть. Сказала Розовскому: — Анук убила Машу, потому что вы Машу любили. Недолюбленная женщина — это трагедия, а уж цыганка тем более. Но как вы могли, — я захлебнулась, выровняла тон, продолжила сухо до царапин: — как вы могли подчищать за ней, изображая весь этот ритуал? Зачем так долго отнекиваться, отрицать, зачем звать меня?! Хотели свалить всё на гадалку? Он опустил лицо, зарылся глазами в густой воздух. — Она лишь однажды обмолвилась, что соседствовала с вами. Я вспомнил это случайно, в запале ужаса. И еще… я надеялся… Вы сможете поговорить с Машей. А Анук, она… Она моя сестра. Вам не понять, это кровная связь. — Не вся её кровь — ваша. Зато грехами поделились поровну. — Я развернулась к Эрасту Петровичу: — Делайте, что вы там хотели. Пока я находила бинты и прочую медицинскую снасть, Фандорин с Масой переставили ширму так, что Розовского стало не видно — лишь отголосок смрада напоминал о его присутствии. Я опустилась на стул, и, уже предсказывая грядущую неловкость, следила за тем, как Фандорин расстегивает мне манжет — он не разбирался не только в выборе подходящего, уместного фасона и цвета, но и в крое платья, рукав которого нельзя было закатать полностью до плеча. — Только не краснейте, пожалуйста, — попросила я с легким намеком на другую девочку, смущавшуюся любого прикосновения, и стала стучать пуговицами, расстегивая корсаж. Фандорин вздернул бровь, глядя, как я вылезаю рукой из охапки жёлтых пышных тканей. Повязка пропиталась кровью, но сорочку не задела, — последствия экзерсисов с канделябром. Маса притащил тёплой воды и, поклонившись, ушёл сторожить Розовского. — Думаете, сбегу? — спросил тот. — Скажите лучше, где Анук сейчас, — прикрикнула я на ширму. — Она жила в вашем доме, да? Розовский молчал. Я скосила глаза на Эраста, ловко, быстро, машинально расправлявшегося с повязкой. Ни боли, ни прикосновения холодом тронутых пальцев не чувствовала. Он посмотрел на меня, сквозь меня, и стало больно. Я — зеркало. Я — мембрана. У меня нет своего, только наносное, занесённое ветром с изнанки. Где вообще я? Я есть? Ну что ты такое думаешь! — возмутилась Лиза. — Ты есть! Ты меня тринадцать лет выхаживала, как тебе не быть? Но меня не было — в глазах Фандорина. Там была только она. Я видела, как сквозь моё отражение в прозрачном льду проступили её черты, зеленые глаза, светлый пух волос. Её! — Вы меня вообще не видите, да? — шепотом спросила я. Фандорин вздрогнул, соскользнул пальцами с бинтов на кожу, и под той вспыхнуло что-то от этого прикосновения — что-то больное, острое, игольчатое. Хотела продолжить ровно, но всхлипнула, не выдержав колкости льда: — Что в конце останется от меня? Что-то останется? Если убрать Лизу, не будет ничего. Когда всё это свершалось, я думала: вдруг судьба? Но когда в кувшин наливают воду, разве зовётся это судьбой? Здоровой рукой я закрыла глаза, заслонилась от Фандорина, чёрного человека, витков воздуха, пружин судьбы и случайности. Не вижу — этого нет. Не вижу себя. Лиза тут же завозилась, она-то была, она живым жаром шпарила даже с того света: Кончай хандрить, Вандочка, ну что ты? Без тебя меня нет, значит, ты есть, есть и будешь после меня. Но я не слушала. Фандорин молчал. Хрипло заговорил Розовский: — Да, она в доме. Что вы с ней сделаете? В полицию пойдёте? О, вам поверят, цыганка ведь! Беззвучный стон перекатился в горле. Я глотала слёзы как касторку, морщилась и часто моргала. — Я не из п-полиции, — отозвался холодным голосом Эраст, и мне обдало плечо дыханием снега. — Но ваша сестра совершила преступление. — Возьмёте на себя роль палача? — сквозь ширму процедилась усмешка, взобралась по моей спине, покрытой тонкой сорочкой и впилась в затылок. Я поледенела. Лиза ахнула — она-то знала, что с этой ролью Фандорин уже жил много лет. Он молча, словно не услышав, наложил последний слой бинтов, помог мне залезть в рукав и отстранился. Выверенные, четкие до рези в глазах жесты, чтобы ничего не расплескать. Чтобы даже не пустить рябь на воздухе. Застегивая лиф на платье, я думала о том, что времени на самом деле не существует, и поэтому мы все были всегда. И Лиза есть и будет, и я, и он. Это была одна из выученных истин тонких миров, которая впиталась в меня, как бабушкины духи — в стены её спальни. Она легко позволяла себе такие ничего незначащие прыжочки, игру в классики по грамматическим устоям. И расплачивалась потом за них. Теперь же мысли спутала старая аксиома: ты никогда не рождалась, ты была всегда. Я никогда не рождалась? Будь твоя бабка здесь, такую бы взбучку устроила, — возмутилась Лиза. У меня не было сил спорить с ней даже мысленно. Фандорин ушёл за ширму, и я услышала его отмеренный, выглаженный голос без запинок: — Вы уедете из Москвы. Но один. Даю вам сутки на сборы. — А как же Анук? — наверное, хорошо, что я не видела Эраста, а только слышала. Каким он стал в эту минуту, если Розовский даже не вздумал спорить? — Отныне она не ваша забота. Преодолевая собственное небытие, я встала и вышла к ним. Розовский поник совершенно, размяк силуэт рубашки и загнулись углы воротника. Фандорин тенью призрака возмездия возвышался над ним. Я подумала: может, всё это происходит лишь потому, что мы живём на изломе века? Время скручивается в пружину, готовясь пойти вспять, и случаются вещи, которые даже на двенадцатую ночь не придумаешь. Фандорин оглянулся. — Я хочу увидеть Анук, — хотела уведомить, но получилось, что просила. Он разобрал меня на винтики взглядом. — З-зачем? — Затем, что Маша заслужила справедливости больше, чем все мы. Лиза вздохнула: Какое же у тебя громадное сердце… А я вообще его не чувствовала в ту минуту.