Живые

      Этот кошмар окончен. Сейрейтей уже несколько дней почти непрерывно заливает ледяной дождь, смывая с улиц мощными потоками воды все ужасы и переживания вместе с кровью и слезами. Грохочет так, словно всю округу накрыл огромный и сильный водопад. Кажется, даже стены зданий слегка вибрируют от натиска капризной стихии. Никто лишний раз не рискует и не выходит из бараков, боясь промокнуть до последней нитки и замёрзнуть от нещадно хлещущего ветра.       Кира не чувствует холода в онемевшем теле и, вскинув голову, смотрит на чёрное небо. Ледяные капли, словно кончики игл, покалывают полуприкрытые веки и щёки. Мокрая одежда неприятно липнет к до ужаса бледной коже, очерчивая обманчиво худощавый силуэт и подчёркивая пустоту, появившуюся после смертельного ранения. В голове всё никак не может уложиться мысль о смерти, такой скорой и молниеносной, когда сам не понимаешь, что произошло, но уже чувствуешь, как теряешь сознание. Последняя картина, возникшая перед закатившимися глазами: шокированные взгляды офицеров третьего отряда. Такие испуганные и неосознанные...       Кира медленно поднимает руку и кладёт ладонь на неподвижную грудь. Пальцы чувствуют только мокрую и шероховатую ткань косоде. Ни пульса, ни дыхания, вырывающегося изо рта призрачным облачком тёплого пара. Рука скользит ниже и проваливается в пугающую пустоту, натыкаясь на твёрдые тёмные стержни, впивающиеся в плоть. Изуру ощущает себя сонным, не способным полностью проснуться и осознать случившееся. Во всём есть какая-то странная эфемерность, как и в нём самом с недавнего времени. Смерть будто перестала существовать сама по себе.       В небе белой паутиной сверкает молния, и Кира опускает голову под тяжестью громового раската. Казалось, от его мощи трясутся даже кости. Взгляд падает на землю, омываемую мутными потоками воды с мелким песком. Среди этой взвеси багряными лентами тянется чужая кровь, нехотя растворяясь туманным облаком – руины Сейрейтея ещё хранят ужас закончившейся войны. Воспоминания отдаются крупной дрожью, проходящей сквозь череп и позвоночник, и вниз по остаткам рёбер.       Громыхает ещё раз, и Кира робко обнимает себя за плечи: одно – привычно мягкое, второе – неожиданно твёрдое, из искусственного материала. Он неторопливо шагает мимо разрушенных зданий, скользя по ним нечитаемым взглядом. Лейтенант почти не видел чужих сражений, только наблюдал за их последствиями. На улицах до сих пор мерещатся неподвижные трупы с искажёнными от страха лицами, лежащие в озёрах смешанной крови. Сколько боли в подобных картинах и в глазах окружающих, чудом выживших в этом кошмаре...       Только в Изуру живёт странное смирение и холодная отчужденность. Разглядывая руины, он не испытывает скорби или жалости, но чувствует некую ауру горького отчаяния и смертельной усталости, даже тяжести, давящей на плечи случайных прохожих. Многие шинигами с опаской заговаривают об истошных криках, которые они слышат ночами то ли во снах, то ли наяву. Был ли это вороний плач о погибших или отчаянный вой выживших, никто не мог сказать точно.       Сейчас пустующее пространство заполняет только шум дождя, за которым не слышно ничего другого. Тяжёлые капли барабанят по остаткам крыш и плещутся в глубоких лужах, расходясь кругами по их мутной поверхности. Пахнет сыростью и кровью, перебивающими все другие запахи. Готей выглядит жалко, словно побитая собака, волочащая прокусанную до самых костей лапу. Восстановление былого величия представляется сложным и болезненно долгим, нужно снова воскреснуть из гор пепла, чтобы расправить новые, ещё более мощные крылья.       Кира бесцельно бродит по улицам, вода с тихим плеском, волнами расступается перед ним при каждом шаге. Походка спокойная и плавная, а плечи опущены под тяжестью собственных и чужих грехов. Они – единственная ниточка, что связывает Изуру с этим миром. Она вьётся вокруг тонких запястий, врезаясь в бедную кожу, и сжимает горло, благо, сейчас уже не нужно дышать.       «Живой мертвец», — шепчут вызывающие диссонанс слова окружающие, с трудом веря в них. Кира невольно стал чудом, вышедшим из-под руки капитана двенадцатого отряда, диковинкой, которая стала притягивать множество опасливых и любопытных взглядов. Чаще неприятных, холодных и липких, пытающихся проникнуть под кожу, чтобы докопаться до самой сути. Изуру стал избегать людей и старался лишний раз не показываться, желая избавиться от ненавистного внимания. Чаще гулял по ночам, больше не испытывая как таковой потребности во сне, но мозгу всё же требовался отдых, и тогда лейтенант будто проваливался в темноту без ярких сновидений или реалистичных кошмаров. Он просто отключался на какое-то время и открывал глаза, когда голова переставала быть такой тяжёлой от вороха мыслей. Мёртвому телу уже многое было не нужно, старые привычки теряли свою значимость. Зато появлялось больше времени для различных дел или долгих минут спокойствия наедине с собой, в которые многое начинаешь ценить. Например, особенную атмосферу шумных дождливых ночей, когда никого нет рядом, и ты предоставлен сам себе. Это тонкое и эфемерное единение с ненастной стихией, пробирающее до самых костей. В подобные моменты собственное существование ощущается каким-то иным, призрачным и неземным, слишком нереальным. Хватает лишь одной самой нелепой мелочи, чтобы разрушить эту хрупкую магию, вернуть которую бывает неимоверно сложно.       Неожиданно ссутуленную спину обдаёт таким сильным жаром, что Изуру вздрагивает. Вокруг него обвиваются чужие руки, заключая в до боли крепкие объятия. Одно мощное предплечье пересекает низ живота, – будь оно выше, то точно бы провалилось в пустоту – а другое ложится на грудь и сжимает плечо, плотно обхватывая его цепкими пальцами. Горячее дыхание почти обжигает место между плечом и шеей, даже пропитанный холодной дождевой водой ворот косоде не может отвести тепло. Всё тело в момент невольно покрывается гусиной кожей, мышцы мелко дрожат. Где-то там, в прижимающейся к спине широкой груди, громко и часто бьётся сердце, каждый его удар ощущается небольшим толчком.       Кира замирает в замешательстве, руки безвольно повисают в воздухе, не зная, куда деться. Взгляд мечется по округе, погружённой во мрак, а потом опускается на чужие предплечья. Крепкие, рельефные, с несколькими проступающими под смуглой кожей нитями вен. Чуть выше – обнажённые и напряжённые плечи с тёмными полосами браслетов. Они бросаются в глаза почти сразу, весьма знакомые, ведь когда-то Изуру сам носил такой же на правой руке, скрытый широким рукавом косоде – взрывоопасная мелочь, которая могла пригодиться в бою.       Кира немного успокаивается, он бы даже облегчённо вздохнул, если бы чужие руки не сжимали так крепко и отчаянно. Пусть дыхание само по себе уже не нужно мёртвому телу, но оно остаётся как чисто механическое и необходимое для воспроизведения звуков действие, прогоняющее воздух сквозь голосовые связки, и как проявление той или иной эмоции. Не больше и не меньше.       — Хисаги-сан... — тихо, почти шёпотом зовёт Изуру, робко касаясь напряжённых предплечий.       Лейтенант девятого отряда ничего не отвечает, только прижимается ещё теснее, рвано вздохнув. Кира смущённо затихает, так и не решаясь разорвать обвившие его кольца рук. Он прикрывает глаза, ладонь плавно опускается на грудь. Под ней чувствуется совсем слабая, но частая пульсация, будто бьётся собственное сердце, а не чужое, ощущающееся где-то между лопаток. На несколько секунд Изуру даже забывает, что мёртв – настолько его окутывает живое тепло. Это странное, обманчивое, но приятное чувство, вызывающее глубоко в душе некоторый диссонанс. Скорбеть по отнятой жизни бессмысленно, но порой находит жуткая тоска и паническая мысль, что уже ничто не будет, как раньше.       — Прости, — тихо и жарко выдыхают в изгиб шеи, до самых мурашек, быстро пробежавших по телу.       Шухей медленно и как-то нехотя размыкает объятия, возвращая Кире свободу действий. Изуру поворачивается к нему и смотрит как-то озадаченно, будто безмолвно спрашивая, всё ли в порядке.       — Мы толком и не виделись после окончания войны... — начинает издалека Хисаги, неловко ероша короткие чёрные пряди на мокром затылке. — Только так, издалека... Я тогда толком не знал, что случилось с тобой, а потом как-то услышал разговор офицеров и...       Шухей тяжело вздыхает и на пару секунд прикрывает глаза, пытаясь совладать с эмоциями. Он слегка мотет головой, до сих пор не веря в случившееся, на крепко сжатых кулаках белеют костяшки. Когда лейтенант продолжает, голос становится тише, его едва можно отличить от шума дождя.       — А потом вся эта история с «чудом хирургии»... Много всяких слухов пошло. Но я не думал, что это действительно так...       Бескровные губы Киры складываются в скромную и горькую улыбку, пальцы на искусственной руке слегка дергаются.       — Как видишь... — Изуру аккуратно убирает прилипшую к лицу чёлку, заправляя длинные и мокрые пряди за ухо, взгляд невольно падает на живот, где ярко выделяются очертания огромной раны. — Это правда.       — Знаешь, — произносит Хисаги после короткой паузы. — Никогда бы не подумал, что буду так благодарен капитану Куроцучи...       Глаза лейтенанта третьего отряда удивлённо распахиваются. Шухей смущённо опускает голову и нервно прикусывает нижнюю губу, прежде чем ответить.       — Даже представлять страшно, если бы тебя действительно не стало...       — Но тот человек мёртв, Хисаги. Умер ещё тогда...       — Не говори так, чёрт возьми! — брюнет порывисто хватает чужое запястье и крепко сжимает, кожа под ладонью кажется ледяной. — Ты хоть понимаешь, каково слышать подобное и тем более от тебя?       — Так пугает эта правда? — Кира поднимает на лейтенанта свои большие лазурные глаза, не выражающие ничего, кроме холодного спокойствия.       — Конечно, — хрипло выдыхает Шухей, замечая непривычную жёсткость в чужих чертах. — Сам понимаешь, насколько больно терять близких людей.       Страдальческий изгиб светлых бровей становится ещё ярче, тонкие губы поджимаются, почти превращаясь в белую нить. Кира отворачивается и медленно поднимает левую руку, запястье которой всё ещё греет смуглая мозолистая ладонь.       — Чувствуешь?.. — вкрадчивым, с трудом различимым в шуме дождя голосом спрашивает блондин, на его лицо падает несколько выбившихся из-за уха прядок.       Хисаги растерянно замирает, пальцы скользят по запястью на лучевую артерию и слегка надавливают. Они чуть смещаются то вверх, то вниз, но в итоге останавливаются, не в силах отыскать заветный пульс – его просто нет. Чувствуется только реацу, страшно спокойная, как у мертвеца.       — Ничего нет, верно? — скорее утверждение, чем вопрос.       Кира мягко высвобождает руку и прижимает к себе, ощущая остатки чужого тепла. Обидно поневоле стать чьим-то экспериментом, обманчиво живым чудом, ходячим экспонатом, извлечённым из-под стекла...       — Если ты думаешь, что после всего этого от тебя отвернутся, то выброси этот бред из головы, — Шухей берёт лейтенанта за плечи и пытается заглянуть в печально опущенные глаза.       Лазурная радужка упрямо прячется под дрожащим веером мокрых ресниц, и поймать чужой взгляд оказывается довольно сложно.       — Но все так смотрят, будто хотят залезть под кожу... — Изуру ёжится, хмурясь. — Кто-то с любопытством, кто-то со страхом. А потом отводят взгляд и делают вид, будто меня вообще не существует, однако, всё равно продолжают разглядывать. Внимания слишком много, я понимаю, чем это вызвано, но... Иногда оно очень откровенное. Хочется просто куда-то исчезнуть...       — Кира, — мягко зовёт брюнет, накрывая горячими ладонями бледные щёки. — Всем нам нужно время, чтобы прийти в себя после войны. Да, будут говорить, будут шептаться и бросать взгляды, никто в один день не перестанет этого делать. Постепенно многие привыкнут, так что самое сложное – это терпение. Я знаю, что тебе тяжело, что ты чувствуешь себя уязвимым, но потерпи. Совсем немного. Если трудно, ты знаешь тех, с кем можно поговорить, поделиться переживаниями – приходи, когда захочешь. Только не закрывайся ещё больше, ладно?       — Не могу ничего обещать, — тихо отвечает Кира после короткой паузы, по ощущениям растянувшейся на целую вечность. — Сейчас многие заняты своими делами, не думаю, что кто-то будет рад моей компании... М!?       Лейтенант удивлённо смотрит на собеседника, стиснувшего в своих ладонях его холодные щёки. Тонкие чёрные брови были возмущённо нахмурены, но во взгляде плещется странная смесь теплоты и боли, а губы были тронуты тенью лёгкой улыбки.       — Укушу, — шутливо грозит Шухей, поглаживая чужие скулы. — Не говори глупостей.       — Но... — Кира попытается возразить, однако сразу же замолкает, встретив строгий взгляд тёмно-серых глаз.       — Не торопись с выводами, — Хисаги устало вздыхает, отстраняясь. — Лучше пойдём отсюда – дождь ещё не скоро закончится.       До бараков девятого отряда добираются быстро и молча. Редкие фонари едва освещают дорогу, которая пролегает в кромешном мраке.       Комната встречает темнотой и чуть тёплым воздухом. Позже, когда включается неяркий свет, помещение выглядит несколько уютнее из-за успокаивающих пастельных тонов. В ушах до сих пор неприятно шумит, пусть звуки с улицы и кажутся ощутимо приглушёнными.       Кира осматривается и проводит взглядом мокрую дорожку на полу, что остаётся от Шухея. Вода стекает с одежды мелкими и быстрыми ручьями, оседая в воздухе едва заметной влагой. Пропитавшаяся ткань неприятно липнет к коже, подчёркивая каждую мышцу и плавные изгибы тела, заметно отдаёт холодом.       — Держи, — Хисаги, порывшись в шкафу, протягивает другу лёгкое кимоно и полотенце.       Блондин сдержанно поблагодарит его и поспешно отходит, чтобы переодеться. Шухей корит себя за неуместное любопытство, но всё же не может противостоять соблазну и немного поворачивается, глядя поверх плеча на чуть ссутуленную спину. Глухо шуршит ткань, ослабленный пояс широкой белой лентой соскальзывает с талии. Полы косоде распахиваются, и Хисаги невольно затаивает дыхание, наблюдая за тем, как медленно оголяются чужие плечи. Тёплое жёлтое освещение слегка золотит бледную кожу, по которой, лаская, так хочется провести рукой. Одеяние повисает на локтях, и лейтенант прикусывает внутреннюю сторону щеки, сдерживая громкий вздох. Ниже правого плеча красуется пугающая пустота, поддерживаемая лишь несколькими тёмными стержнями, закреплёнными в плоти. Края раны покрывают жуткие рубцы, более светлые, чем основной тон кожи.       Восстановленная рука выскальзывает из широкого рукава, едва сверкнув в тусклом свете чёрной матовой поверхностью. Косоде мягко падает под ноги, сворачиваясь там бесформенным мешком тёмного цвета. Когда Кира тянется к поясу хакама, Хисаги поспешно отворачивается, доставая футоны из шкафа. Сердце гулко бьётся в груди, сознание с трудом принимает увиденное. Мёртвый, но в то же время живой, говорящий, движущийся, но такой потерянный и печальный…       Шухей вздыхает, невольно вспоминая годы в академии и совсем молодого Изуру, скромно улыбающегося мальчишку с большими и воодушевлённо сияющими глазами. Со временем тот стал более угрюмым, а лазурный взгляд – мрачным, парень превратился в тень: тихую, почти незаметную, иногда даже пугающую, если вынуждали обстоятельства, до боли преданную и очень ранимую. Сейчас же от обманчиво худощавой фигуры веет чем-то потусторонним, одновременно привлекательным и отталкивающим. Изуру в целом вызывает некий манящий диссонанс, сильно путающий восприятие и мысли.       Хисаги снова оборачивается: беззащитная спина с остро выступающими позвонками скрывается за мягкой тканью кремового цвета, приятно льнущей к телу. Кира плотно запахивает юката, из-за ворота одежды едва выглядывают тонкие линии ключиц. Пока блондин неторопливо завязывает пояс, Шухей быстро сушит волосы полотенцем и переодевается сам, не особо заботясь о внешнем виде: чёрное кимоно остаётся небрежно распахнутым на широкой груди.       Мокрые вещи раскладывают сушиться, а футоны расстилают на полу на некотором расстоянии друг от друга. Лейтенант девятого отряда, потушив свет, блаженно растягивается на своём спальном месте, ощущая всю полноту тяжести в уставшем за день теле. Краем глаза он замечает, как Кира хочет положить руку на грудь, но в последний момент ладонь вздрагивает и опускается на низ живота – там заканчивается смертельная рана. Ткань юката заметно провисает в месте, где есть пустота, грудная клетка кажется страшно неподвижной. До странного неловко чувствовать себя единственным дышащим человеком в этой комнате.       Шухей быстро засыпает под приглушённые звуки дождя, повернувшись на бок. Кира же не спит, спокойно лежит на спине и переводит взгляд с потолка на спящего друга. Во мраке мало что можно разглядеть, зато слух улавливает едва слышное сопение. Хисаги дышит медленно и глубоко, его силуэт едва заметно шевелится при вдохе и выдохе. Лицо наполовину скрыто в подушке, одна рука прижимается к телу, а другая вытянута на полу, в небольшом пространстве между футонами.       Кира почти бесшумно поворачивается и сворачивается на левом боку, натягивая одеяло до самого подбородка. Ему как-то тревожно, возможно, из-за затянувшегося дождя, а, может, из-за непривычной обстановки. Чужая комната, футон, одежда – всё заставляет чувствовать себя немного неловко, даже проявленная лейтенантом девятого отряда доброта кажется излишней. Максимум, что случилось бы с блондином под тем ливнем – мокрая до последних ниток одежда. Неприятно, но не смертельно, тем более Изуру уже не рискует простыть из-за такой непогоды, его тело сильно изменилось, а мозг с трудом справляется с этими переменами, постепенно принимая и привыкая. Из-за этого невольно чувствуешь себя лишним в компании других шинигами, которым доступно многое. Кира потерял всё в той войне, и теперь чувствует себя лишь телом с чужими воспоминаниями. Если бы он мог видеть сны, то постоянно мучился бы от кошмаров с реками крови и криками, от которых закладывает уши.       Изуру негромко вздыхает. Забавно, что эта привычка остаётся с ним и после смерти. Губы слегка растягиваются в горькой усмешке, а потом уголки рта снова грустно опускаются в своё привычное положение. Кира скользит бесстрастным взглядом по спящей фигуре, пока не останавливается на руке, увитой тонкими лентами вен. На тыльной стороне ладони остро выступают суставы, длинные пальцы лежат неподвижно.       Изуру робко протягивает левую, сохранившуюся руку и кладёт её рядом. Она кажется более хрупкой по сравнению с чужой, бледнее и тоньше, от неё не веет приятным теплом, которое ощущается от мозолистой ладони Шухея. Только самые кончики пальцев чувствуют разницу в температуре, потому что находятся достаточно близко, но не настолько, чтобы коснуться. Для этого требуется совсем чуть-чуть потянуться вперёд, сократить это жалкое расстояние.       Кира сжимает пальцы в кулак, но руку не убирает. Внезапно в тишине раздаётся негромкий шорох, и парень вздрагивает, когда на его ладонь ложится чужая, мягко сжимая. Темнота не позволяет разглядеть лёгкую улыбку и сонно прищуренные серые глаза, да и Изуру смущённо опускает голову, прикрывая часть лица одеялом. Если бы бледные щёки мог залить нежный розовый румянец, то они бы стали похожи на ароматные спеющие персики.       Хисаги ничего не говорит, лишь поглаживает большим пальцем побелевшие от напряжения костяшки. Через какое-то время кулак разжимается, мышцы заметно расслабляются, раскрывая чувствительную середину ладони с нежной кожей. Шухей мимолетно касается её, заставляя чужую руку слегка дёрнуться, и проводит линию до запястья, медленно и легко вырисовывая какие-то причудливые узоры, вызывающие странный трепет. Изуру затихает, прислушиваясь к собственным ощущениям. Немного щекотно, но приятно, невинная и простая ласка даже как-то успокаивает. Разомлевший Кира прикрывает глаза, вслушиваясь в ставшую несколько интимной тишину. Дождь снаружи ещё бьёт по крыше, но уже не так яро, глухо шелестит под ветром листва, совсем рядом раздаётся едва различимый шорох ткани. Умиротворённое сознание начинает постепенно погружаться во мрак, но неожиданно ладонь опаливает жаром, и Изуру удивлённо распахивает глаза. Увиденное вводит его в странное замешательство, даже кончики пальцев под чужими шероховатыми губами едва заметно дрожат. Кира чувствувет неровность тёплой щеки, исполосованной старыми шрамами, и мягкий поцелуй на запястье. Сначала один, потом второй, третий...       Увлёкшегося Хисаги останавливают только робко коснувшиеся его губ кончики пальцев. После этого он с большой неохотой отпускает чужую руку, застенчиво скрывшуюся под одеялом. Брюнет какое-то время наблюдает за неподвижной фигурой напротив, пока усталость снова не побеждает организм.       Шухей просыпается поздним утром, лениво потягиваясь после сна. Комнату заливает неяркий свет, стоит тишина, нарушаемая лишь собственным дыханием. Парень поворачивается и видит рядом аккуратно свёрнутый футон и юката. Он удивлённо смотрит на вещи и не понимает, как умудрился пропустить момент, когда лейтенант третьего отряда покинул его комнату.       Хисаги садится и тяжело вздыхает, ероша волосы на затылке. Он боится, что ночью напугал Киру своими действиями, однако, тот никак не выражал своё недовольство, не было похоже, что всё это казалось ему противным. Ленивые размышления о случившемся заканчиваются тем, что Шухей улыбается и фыркает от появившейся в его голове догадки. Только вот сам Изуру вряд ли признается в том, что был слишком смущён, чтобы по утру встретится с внимательным взглядом серых глаз.