Bad Reputation

      По дороге к актовому залу Ибо начал осознавать свое загнанное вглубь беспокойство, и понял, что игнорирует его уже долгое время. Его личный рейтинг подозреваемых неумолимо менялся с каждым днем, и он ничего не мог с этим поделать. Ван Ибо не допускал и мысли, что не успеет завершить расследование до конца фестиваля – потому что успеет. Но прямо сейчас он чувствовал: что-то упущено. Столь сложная схема, так с чего они взяли, что будет легко вычислить исполнителей?       За три месяца в этом городе Ван Ибо прошел долгий путь; успел посмотреть на эту загадку как на веселый детектив в прайм-тайм, как на адреналиновый вызов самому себе, как на проверку своей наблюдательности и даже как на серьезное расследование. И хотел быстрее поставить точку. Но, кажется, для Сяо Чжаня есть плохие новости.       Увы, доверие почти невозможно восстановить.       Ибо осознавал свои чувства – страх, злость, бессилие, отчаяние. Но это ему не помогало, и он отправлялся на новый круг мыслей, новый виток догадок и соединений точек, приходя все в то же место назначения. Вдох. Что же делать?       Выдох. Не сейчас. Завтра.       В актовом зале было непривычно тихо. Ван Ибо не хотел прерывать репетицию, и потому не вошел в зрительный зал, а свернул вправо и направился к сцене со стороны гримерки. Он вовсе не планировал подслушивать, но, подойдя ближе, услышал тихий голос лао Фань, преподавательницы сценического мастерства. А затем до него донесся голос Чжань-гэ.       Ты был тенью для моего света,       Чувствовал ли ты наше единство?       Ведь теперь ты исчезаешь, словно звезда на небе¹.       В который раз загипнотизированный обволакивающей мягкостью этого голоса, Ибо остановился в коридоре, не в силах больше сделать ни шага. Только голос – без микрофона, без музыки он звучал интимнее, ближе, чем обычно. Как признание, или тайна, рассказанная на ухо, как полуночный разговор в постели с тем, кого любишь, откровенный, доверительный, пропитанный светлой печалью о прошлом и тихой радостью настоящего.       Где же ты теперь? Неужели я все это придумал?       Где ты теперь? Неужели ты был лишь в моем воображении?       Где ты теперь, моя Атлантида, затонувшая в морях?       Ибо прислонился плечом к стене и прикрыл глаза, всецело отдаваясь этому голосу. В нем было столько печали, столько невысказанных тревог и любви, и черт возьми! – столкни их судьба раньше, услышь он прежде эту песню, в любой из самых темных, самых сложных моментов своей жизни, уже никогда не уехал бы, никогда не оставил бы его, как сильно бы ни тянуло все поменять!       Я исчезаю,       Я исчезаю, я совсем потерян…       Ван Ибо вряд ли когда-либо плакал на песнях. И вряд ли когда-нибудь заплачет еще раз.       Он успел смахнуть слезинки к тому моменту, когда Сяо Чжань вышел из актового зала – не потому что стеснялся показать свою слабость, а потому что не хотел его тревожить. Впрочем, Сяо Чжань все равно схватился за сердце. Притворно, потому что на губах играла лукавая улыбка.       – Ван Ибо! Хорошо, что я вовремя увидел тень. Иначе ты снова бы меня напугал, – рассмеявшись, он легким движением поправил темный шелковый шарф на шее.       – Прости, Чжань-гэ.       Следом вышла лао Фань, моложавая приятная женщина лет сорока пяти, и, ответив на вежливое приветствие Ибо, обратилась к Сяо Чжаню:       – Вы хотели порепетировать еще? Я оставлю ключи…       – Да, – поспешно ответил за него Ибо. – Большое спасибо за доверие.       Он почувствовал на себе короткий вопросительный взгляд Чжань-гэ, который явно не понимал, что происходит, но тут же поддержал:       – Спасибо, лао Фань. Под мою ответственность.       Оставшись наедине, они снова пересеклись взглядами.       – Зачем нам ключи? – Сяо Чжань отдал ему звенящую связку. – Ты что-то узнал?       – Идем.       – Узнал, да? Что-то важное?       – Вроде того, – ответил Ибо. Взяв Сяо Чжаня за руку, он повел его в гримерку, выслушивая безостановочный поток вопросов:       – Мы же об этом думали, разве там могло остаться что-то важное? У тебя новые мысли? Или ты хочешь что-то проверить?       – Мгм. Хочу что-то проверить.       В гримерке было слишком темно для гипотетических поисков, и Сяо Чжань справедливо предположил, что ярко-белый свет ламп на зеркалах им поможет. Правда, Ибо не планировал ничего искать. Зайдя в гримерку, он закрыл дверь на ключ, мягко притянул к себе за руку недоумевающего Сяо Чжаня и вовлек его в нежный поцелуй, прижав спиной к стене.       Да, он узнал. Наверное, даже что-то понял. Но все это завтра, все завтра…       – Ибо, я хотел успеть на собрание первокурсников… – с наигранным недовольством протянул Сяо Чжань.       – Там и без тебя справятся, – Ибо осторожно потянул за его шарф, и тот по первому зову послушно соскользнул с шеи. – Смотри-ка, Чжань-гэ такой находчивый.       – Тональник не помог, пришлось что-то придумывать…       – Ты всегда можешь сказать мне не кусаться.       – Но не стану.       Смех и комфортное молчание, комфортное для нового поцелуя, осторожного поначалу, но нарастающего с каждой секундой, становясь все более нетерпеливым и напористым. Завтра Ибо будет думать, как защитить любимого человека от боли. Но пока что – сегодня – он отказывается думать о ком-либо другом, кроме него.       Ван Ибо ощутил осторожное касание пальцев на своей шее, ощутил, как эти пальцы идут вверх знакомой, но с каждым разом лишь более волнующей дорогой, чтобы забраться в его волосы. Уже не заигрывая и не проверяя границы, уверенно и нежно – как если бы знали, что все, что они когда-либо захотят сделать, им позволено. Было позволено уже давно.       Губы быстро соскользнули на шею и плечи, обновляя следы укусов; руки, снимающие одежду, все время сталкивались в беспорядочном, лихорадочном танце. В одно мгновение, потянув Сяо Чжаня на себя, Ибо поменялся с ним местами и вжался спиной в стену, еще теплую от его тела. Прошептал, будто в бреду:       – Свяжи меня.       Сяо Чжань отстранился, тяжело дыша; его огромные блестящие глаза вопросительно вглядывались в Ибо, силясь понять, насколько серьезны его намерения. Намерения были самыми серьезными и самыми безрассудными.       – Ты хочешь... ? Здесь?       – Да. Хочу попробовать.       Они одновременно прыснули от смеха.       – Вот ребенок, – Чжань-гэ качнул головой, оглядевшись вокруг. – Здесь нет ничего подходящего…       Ибо протянул ему шелковый шарф, который все еще держал в руке. Сяо Чжань опустил на него изумленный взгляд.       – И кто тут находчивый? – после паузы пробормотал он с улыбкой и, взяв Ибо за подбородок, накрыл его губы своими губами.       Все, что осталось в мире – этот поцелуй и нежный, прохладный шелк шарфа, выскальзывающего из руки, словно вода. Сяо Чжань не спешил выполнять желание; казалось, прошла целая вечность, прежде чем он отстранился и тихо произнес:       – У меня другая идея. Позволишь?       – Да, – не дослушав, ответил Ибо.       Сяо Чжань зеркально взял его за руку, сплетая пальцы; неспешно, будто все еще давая совершенно ненужный шанс передумать. Ван Ибо сразу понял, что нужно делать. Им не потребовалось много времени и слов, чтобы связать обе руки вместе и даже переплести шарф в подобие обвязки – и неважно, что от шибари это было далеко. Их запястья тесно прижались друг к другу; пульс слился в один, сумасшедше-частый, и убыстрялся от каждого прикосновения губ к коже. И никто из них уже не мог сказать, где заканчивается его тело и начинается тело другого, чья рука ласкает их сейчас, кто из них не может сдержать тихие, задыхающиеся стоны и, стараясь приглушить их, прижимается губами к разгоряченной, влажной груди. Шарф, резко ограничивший движения, не стеснял их, совсем наоборот; крепко держа их руки вместе, он размывал единственную оставшуюся между ними границу – физическую. Чувствовать наслаждение другого как свое собственное. Сильнее, чем свое собственное. Сильнее, чем что-либо.       Приходить в себя не хотелось; сознание накатывало волнами, приближаясь и отступая. Ван Ибо лишь крепче сжал ладонь Сяо Чжаня. Неважно, что будет дальше - он не отпустит. И всегда будет рядом.       Может быть, и эту уверенность ему удастся передать через крепко сцепленные руки?