Слепой ангел

После того, как однажды я услышал её голос, я уже не мог существовать без него. Он был для меня как наркотик, и меня снова и снова магнитом тянуло к дому Анафиэля. Затягивало, засасывало, как в бездонную всепоглощающую чёрную дыру. Как глупых путешественников затягивает в вязкое болото. Я надеялся, что меня не заметят, надеялся и дальше снова и снова приходить к её окну, бесшумно стоять рядом и слушать её песни. И какое-то время всё шло лучше некуда: она меня не замечала, её отец тоже, лишних свидетелей тоже не было. Во всяком случае, я хотел верить в то, что всё было именно так. Что всё шло, согласно моему плану. Однако, в какой-то момент, в одну из ночей всё слишком резко переменилось. — Как долго ты ещё будешь приходить ко мне и просто молчать? По началу, я решил, что она снова собирается петь, но в этот раз она не стала продолжать фразу, с выжиданием выдерживая паузу. В ожидании ответа. Моего ответа. — Не бойся, я никому не скажу, что ты приходишь сюда. Мне правда нравится твоя компания, — Люси улыбнулась мне. Светло и ярко. — Боюсь, узнай ты, кто я на самом деле, моя компания тебе уже не будет столь приятна, как и до этого, — горько улыбнулся я в ответ, решив, что новость о том, что я был её киллером, пусть и в прошлом, а по совместительству — дьяволом, который находиться здесь совсем не должен был, определённо не обрадовала бы её. — Почему? — наивно спросила она, взмахивая своими длинными ресницами. — Потому что… — Потому что ты демон? Её вопрос застал меня врасплох, и я даже подумал дать дёру, но она остановила меня, успокоила своим голосом и не позволила сбежать. — Я знаю об этом. Так что всё хорошо. — И ты не боишься меня? — насторожено спросил я. — Нет. Я молчал, она тоже. И я не мог понять: Люси была просто слишком наивной и доброй, или слишком глупой? — А стоило бы. — Почему? — Да чёрт возьми! Я ведь могу запросто убить тебя прямо сейчас! — не выдержал я. — Как можно быть такой наивной и глупой? Как можно знать, что рядом с тобой находится демон и спокойно продолжать петь около его уха песни? Как можно продолжать спокойно выглядывать в окно, зная, что в любой момент пуля может пробить тебе лоб?! — Говоришь, прямо как взрослый… — задумчиво пробормотала та, полностью игнорируя всё то, что я сейчас высказал ей. — Должно быть, ты очень старый, раз так говоришь… Меня бесила её непоколебимость и невозмутимость, словно я был каким-то её давним знакомым, другом — не иначе. — Я не старый, мне всего-то сто двадцать семь лет, — проворчал я в ответ и фыркнул. — И правда, — хихикнула Люси. — Всего-то. — Я чую в твоём голосе нотки сарказма. — Нет-нет, что ты! Я полностью с тобой согласна, что ты абсолютно не стар, — с умным видом проворковала она, тихонько смеясь. — Да-да, конечно. Я вижу, — я закатил глаза и улыбнулся. Возникло сильное желание потрепать её по голове. — Как тебя зовут? — вдруг спросила она, сильнее высовываясь в окно. — Винсент, — ответил я, даже и не намериваясь спрашивать её имени, поскольку уже давно знал его. В этом то и был мой промах, поскольку это несколько насторожило её. — А меня… Люси. Ты знал, да? — осторожно спросила она. — Нет, не знал, — солгал я, отводя взгляд в сторону. — Тогда почему не спрашиваешь? — Задумался. — О чём? — О соловье. О котором ты распеваешь каждую ночь, — ответил я. — О чём он мечтает? — это был действительно важный вопрос, который волновал меня с самого начала, едва я услышал эту таинственную песню, пропитанную нежностью, грустью и тоской. — О свободе, — не задумываясь, ответила Люси, усаживаясь на подоконник и свешивая ноги в сторону улицы. — А ещё о дружбе и любви. — Как наивно. — В этой песне поётся о соловье, которого держали взаперти. Его поймали влиятельные люди и посадили в клетку, потому что у него был очень редкий, певчий голос, который сильно выделялся среди остальных птиц. Однажды одна девушка увидела горе и несчастье соловья, она видела, как в его глазах угасала жизнь. И тогда она решила высвободить его. Отпёрла железные прутья его тюрьмы и отпустила. Он юрко выпорхнул в окно, взмыл в небо и запел. Не тоскливо и уныло, как в закрытой комнатушке, обставленной дорогой, но бесполезной для него, роскошью, что предоставили ему хозяева, а счастливо, блаженно и лучезарно! — Люси расправила свои белоснежные крылья и засияла ещё ярче, случайно проехавшись ими по моему лицу. Они несильно ударили меня, а мягкие перья приятно защекотали мои щёки и нос, к моему удивлению не оставляя на них никаких ран или ожогов. Должно быть, это не распространялось на их крылья. — Когда у девушки были непростые времена или плохое настроение, она часто подходила к окну и пела свои песни, а благодарный соловей, которого она выпустила тогда, прилетал к ней, садился на кисть руки и беспечно пел рядом с ней. Из них получался отличный дуэт, — искренне улыбнулась она. — Но…когда лето подходило к концу, а осень вступала в свои владения, окрашивая листья деревьев в яркие краски и нагоняя тёмные хмурые тучи, соловей улетал. Улетал туда, где было тепло и уютно, где не было холода, ледяных дождей и осенней хандры. Он прилетал к этой девушке в начале сентября, прощался с ней и улетал на юг, оставляя её наедине со своими мыслями, проблемами и тоскливой песней, которую он спел ей в качестве прощального подарка. Девушке было грустно, ведь храбрый соловей, что рвал её сердце и душу на части, что срывал двери её клетки с петель, как однажды это сделала она, подарив ему свободу, улетал на длительное время, оставляя сражаться со всеми бедами самой. Но ближе к лету он снова возвращался. Возвращался и пел под её окнами своим невероятно обворожительным и глубоким голосом, касаясь своей песней каждого уголка её души, приносил в город на своих крыльях тепло и лето, и словно говорил ей: «Я здесь, с тобой. Не бойся, теперь мы снова вместе. Любая боль, любые трудности нам ни по чём, ведь у нас с тобой есть самое ценное — свобода и наша с тобой дружба!». Я заворожено слушал Люси, не в силах отвести взгляд и сказать хоть слово. Шестерёнки в моей голове со скрипом вертелись, а льдинки в сердце стали таять, заставляя его биться быстрее. — И этой девушкой была ты? — шепотом спросил я, словно боялся спугнуть этого самого соловья, что мог быть где-нибудь неподалёку. — Да, — кивнула Люси и выдохнула в воздух. Он был морозным, так что из её рта пошёл пар. — И я уже жду не дождусь, когда он вновь вернётся ко мне, хотя он совсем недавно только улетел. — Хочешь сказать, что всё это время ты пела потому, что тебе было грустно? — А вот и нет, — отрицательно качнула головой она. — Раньше это было именно так. Пение позволяло мне расслабиться, отвлечься от дурных мыслей и провести время в приятной компании с соловьём, однако спустя какое-то время, я поняла, что даже когда мне хорошо и весело на душе, мне по-прежнему хочется вылазить в окно и негромко напевать свои песни. Так что это вошло мне в привычку. — Чудесная привычка, — улыбнулся ей я. — Так что, какое бы у меня ни было настроение, мне почти всё время хочется петь. На душе грустно и тоскливо? — Пой и обязательно станет легче! Кошки скребутся в твоём сердце? — Пой и они замурлычат у тебя под ухом! Тебе настолько весело и легко на душе, что хочется летать и кружить в ясном небе вместе с птицами? — Пой о том, как тебе хорошо! И пусть весь мир узнает об этом, а птицы подхватят твой сольный концерт! Я широко улыбался, глядя на Люси. На то, как она делилась со мной своей чертовски заразительной улыбкой, на то, как воодушевлённо делилась своими наивно-детскими секретами облегчения боли и выплёскивания радости всему миру, на то, как сверкала её душа, излучая тёплый и яркий свет, что больше не жёг глаза. Свет, от которого не хотелось прятаться и закрываться. Свет, под которым хотелось находиться и греться, словно под лучами летнего солнца. — Люси! Ты что там разоралась?! — послышалось с дома, из-за чего я невольно вздрогнул. — А ну живо ложись спать! Второй час ночи на дворе! — Ох, это папа… — вздохнула девушка, после чего слезла с окна, становясь ступнями на мягкий коврик в своей комнате. — Лучше поскорее уходи, чтобы он не увидел тебя, — негромко шепнула она мне, после чего улыбнулась. — Я буду ждать тебя.

***

Мне не нравился отец Люси. До этого мне было абсолютно плевать на него, но сейчас он стал откровенно раздражать меня. Каждый Божий раз, когда он слышал, что Люси говорит чуть громче, чем шепотом, тут же вклинивался в наш разговор и рушил всю атмосферу своим громким басом, который, определённо, мог бы побудить куда больше людей, чем наши с ней разговоры, хихиканья, песни и смех. В конце концов, мы оба пытались вести себя относительно тихо, чтобы ни один ангел не заметил меня. Я чувствовал себя любовником, что из раза в раз приходил к своей девушке на тайные встречи, ворковал под её окнами и боялся попасться кому-либо на глаза, чтобы не быть замеченным. Вовнутрь её комнаты я так и не решался зайти, уж слишком большой риск был того, что Анафиэль мог зайти туда и увидеть меня. И тогда проблем было просто не миновать. — Ты как Альхари, — улыбнулась Люси, перебирая чёрные перья на моих крыльях. Она объяснила, что касаясь их, она не навредит мне. Разве что при условии, если её пальцы не будут доставать моей кожи. — Твой соловей? — Угу. Только вот даже он мог спокойно залететь в мою комнату и прогреть свои пёрышки на моей кровати от прошедшего дождя, в отличие от тебя… — Звучит весьма заманчиво. Я бы тоже не отказался сейчас прогреть свои пёрышки, — неловко улыбнулся я, содрогаясь от холода. Сегодня было особенно холодно, я не посмотрел прогноз погоды, и слишком легко оделся. Дождь намочил меня, и теперь я стоял, как промокший воробушек, пытаясь обсохнуть. — Не отказался бы? — выгнула бровь Люси. — Я тебе предлагала сотню раз, но ты ж упёртый, как тот баран! — Просто всё дело в твоём отце. — Он уже давно спит, ты спокойно можешь зайти, — возразила блондинка. — Он может проснуться и тоже может спокойно зайти в твою комнату. — Обычно он так не делает. — Может, он делает это, когда ты уже спишь? — Вин! — вспыхнула девушка. — Ты ведь можешь простудиться! А если ты простудишься, то ещё долго не будешь приходить ко мне, аж пока не вылечишься… — Ох, ладно, — закатил глаза я, после чего аккуратно залез на подоконник коленями, едва не сталкиваясь с Люси лбами. — Но если он запалит меня, все последствия будут исключительно на твоей совести. — Договорились! — весело кивнула та, пропуская меня в комнату. Я разулся, оставил свои кроссовки на подоконнике и шагнул на её ковёр. Он оказался мягким и тёплым. Комната была весьма небольшой, но вполне себе уютной. Светлая, с большим количеством пустых холстов, красок и картин, чему я весьма сильно удивился. — Раздевайся, не мокни. Люси достала из своего шкафа мягкий плед, после чего расставила руки в стороны, чтобы завернуть меня в него. Усмехнувшись, я скинул с себя одежду, оставаясь в одном только нижнем белье и нередко вспоминая о том, что она меня даже не увидит, в чём бы я ни находился. Даже будь я сейчас полностью голышом, она бы не увидела и этого. Подойдя к девушке, я нерешительно юркнул в её объятия, а она завернула меня в тёплое одеяло, расцветкой убитого жирафа: жёлтое с коричневыми пятнами. Я побоялся, что сейчас последует волна адской боли, но этого не случилось. — Расслабься. Если я буду прикасаться к тебе через ткань, ничего не случится. Разве что, если она будет слишком тонкой…Тебе ведь не больно сейчас? — Люси подняла голову, словно пытаясь заглянуть мне в глаза. — Нет, всё хорошо, — улыбнулся ей я, сгорая от желания чмокнуть Люси в лоб или макушку. Просто милый и невинный жест. Ничего такого. Когда она отпустила меня, я получше натянул на себя плед, накидывая его на плечи и кутаясь в него. Она, в свою очередь, на ощупь нашла мою одежду и повесила её на спинку своего стула. — Что это всё за картины? Это…ты их нарисовала? — вдруг спросил я, присаживаясь на край кровати. — Удивлён? — хихикнула она, присаживаясь рядом и случайно задевая мою ладонь пальцем. Участок кожи неприятно зажёг, из-за чего я резко отдёрнул руку. И, кажется, это не осталось незамеченным от Люси. — Ох…извини, — девушка отсела чуть дальше, прижимая свои руки к груди. — Сильно больно? — Терпимо, скоро пройдёт. Так что не беспокойся. Я взял ладонь Люси в свою сквозь одеяло, после чего ласково погладил её, утешая. Я понимал, что «скоро пройдёт» было ужасной ложью, потому что скоро оно, отнюдь, не пройдёт. Раны от прикосновений ангелов, даже самые робкие и едва ощутимые, всегда заживали очень долго и болезненно. — Так что там насчёт картин? — переключился я. — А…Ну… — замялась девушка. — Я с детства безумно любила рисовать, и это было моим самым любимым занятием. После песен с Альхари, конечно, — усмехнулась она. — И даже после потери зрения я не прекратила заниматься этим. Хотя первое время было…весьма непросто привыкнуть к новому миру, без ярких красок и кисточек из беличьей шёрстки, которые я привыкла не только трогать, но и видеть. — А цвета? — Я не вижу их. — И даже… — Ничего. Я не вижу совершенно ничего. И даже холста, что находится передо мной, — объяснила она. — Перед моими глазами что-то вроде звёздного неба. Не сплошная темнота, как это бывает, нет. Когда небо уходит за горизонт, всё вокруг меня тоже темнеет и перед глазами, будто появляются яркие звёздочки. А когда солнце возвышается над нашим домом, я вижу свет. Как когда ты закрываешь глаза и качаешься на качели. Представил? Поднимаешься вверх, выше к солнцу, и тебе становится светло-светло! А когда опускаешься вниз, к земле, всё вокруг темнеет, но по-прежнему остаётся светлым, будто кто-то закрыл шторой окно. — И, несмотря на закрытую штору, в комнату всё равно пробивается свет, верно? Ты ведь к этому клонишь? — Именно! — воскликнула Люси, радостно сияя. — Пусть я и лишилась своего прежнего зрения, но притом, приобрела много чего нового! — Например? — Например, мой слух стал куда более чувствительнее. Я слышу почти любой шорох, почти любой вздох и шелест. И чётко знаю, что около меня в этот момент что-то или кто-то находится, — начала перечислять девушка. — Ещё благодаря тому, что я ничего не вижу, я могу брать краски и творить картины, не зная, что получится в итоге по цветовой гамме. Порой, работы получаются не очень удачными, однако, есть и такие, которые я вряд ли бы нарисовала при зрении! Потому что смесь цветов, казалась бы, самая безумная, может оказаться весьма впечатлительной! — Но как ты это понимаешь? Ты ведь не можешь этого увидеть, да?.. — Я чувствую это. Душой. Я вижу это по-своему. А цвета, что находятся на холсте, мне может перечислить отец. И тогда я без особо труда смогу представить это в своей голове. Знаешь, отлично развивает фантазию. Не думаешь? — хихикнула Люси. Похоже, тот факт, что она потеряла своё зрение, совсем не тревожил и не беспокоил её. – Иногда мне бывает трудно, правда. Первое время я вообще думала, что сойду с ума. Мне было очень трудно ориентироваться в пространстве, я билась об углы и стены, как заточённая в клетке птица, сталкивалась с прохожими и нередко натыкалась на демонов, что пытались подколоть меня или навредить. Однако, по какой-то причине у них не получалось этого сделать. Они разлетались от меня в разные стороны и больше не тревожили. Подобное, по-прежнему остаётся для меня загадкой. Возможно, их просто пугали мои глаза?.. Люси сжала свои руки вместе, став ковырять ногтём палец. — Не думаю, что дело было в глазах, — прошептал я, аккуратно приподнимая подбородок девушки пальцами, по-прежнему завёрнутые в плед, — потому что они прекрасны. Настолько же прекрасны, как и капельки утренней росы, в которых отражается бескрайнее голубое небо. Или как голубой топаз. Такой же глубокий и чистый. — Но они ведь мутные… — Тебе так только кажется. — Ох, Винсент… — прошептала Люси, а на её глазах выступили капельки слёз. — Я ведь говорю, что как утренняя роса, — усмехнулся я и обнял девушку, заворачивая её в плед. Я положил свой подбородок ей на макушку и прикрыл глаза. От неё веяло приятным теплом и вкусным ароматом ванили. А ещё свежестью. С окна дул прохладный ветер, а за его пределами вновь шёл дождь. Он тихо тарабанил по крыше и слегка заливался на подоконник внутрь комнаты. В воздух поднялся геосмин и комната наполнилась восхитительным запахом влажной земли, асфальта и мокрой листвы.