Стань моей (наживкой)

Худые подошвы старых ботинок противно хлюпали по грязным лужам, пропуская внутрь холодную сырость. Ступни продрогли через густо намокшие шерстяные носки. Критическую ситуацию на улицах могли спасти только галоши. Второй месяц весны знатно отличился суровыми затяжными ливнями. Вот уже две недели город томился под натиском капризной непогоды, накрытый серой шалью туч. Приближался долгожданный конец первого курса. В колледже разгорелась настоящая суматоха среди студентов. В самом разгаре проходила финальная подготовка к экзаменам, а  времени оставалось в обрез. Одернув длинный поношенный плащ, я торопливо двинулась вдоль квартала, минуя уже третий километр и очередной светофор. Острая нехватка денег на общественный транспорт сказывалась постоянным недосыпом и стремительной потерей веса. Отец не высылал деньги уже несколько месяцев, а его сестра вовсе не считала, что обязана полностью содержать отпрыска своего любимого брата. Отчасти я могла ее понять. Живешь себе свободную бездетную жизнь, а в один прискорбный день на тебя сваливают мешок счастья, который нужно кормить, одевать и давать деньги на карманные расходы. Сомнительное счастье. Вот и тетя Мэди недолго думая, решила для себя, что ее задача не дать умереть мне с голоду. Все остальное — не ее проблемы. — Пирс! — со страху я едва ли не обронила зонт. — Еще на перекрестке тебя со спины приметила! — Фиби? А ты почему без машины?— подруга бежала на встречу, каблуками рассекая лужи и прикрыв голову от дождя новой брендовой сумкой. Вся взлохмаченная с тяжелой отдышкой она юркнула ко мне под широкий полог зонта и притихла, отряхивая сумку от воды. — Ну и ливень, — возмущено ворчала девушка, будто что-то от этого могло измениться. — Я там припарковалась возле магазина. У колледжа как всегда нет мест. — Нет мест потому, что ты всегда опаздываешь, — подруга крайне недолюбливала пустые осуждение ее пунктуальности и капризно сморщила нос. — Можно подумать, если бы я приехала хоть на пять минут раньше, то  местная парковка опустела бы, — лишенные всякой злобы причитания летели уже в спину. Она перестала тратить драгоценное время на бестолковые споры и припустила следом. Утренняя суета на первом этаже колледжа казалась чем-то особенным. Снующие по лестницам студенты в спешке преодолевают одним рывком целые пролеты и разбегаются по аудиториям, будто пугливые мыши. Кто-то замешкался у входа, с ужасом и жгучим огорчением обнаруживая забытый дома пропуск, а брюзгливый пожилой охранник на вахте отчитывал каждого, кто не предъявлял обязательный документ. Фиби сдала пальто в гардероб и, открыв на телефоне фото с расписанием, принялась внимательно вглядываться. — У нас сейчас экономика и право, — растянуто промычала подруга, даже не догадываясь о том, что перевернула мое безмятежное утро с ног на голову. — Я не пойду, — коротко роняю. — Иди без меня. Фиби метнула на меня выжидающий взгляд, скорее всего желая услышать конкретные пояснения, но их не последовало. — Что значит «не пойду»? Я уже было развернулась, чтобы ретироваться в сторону столовой, но проворная блондинка опередила меня, умышленно перегородив путь. — Я задала вопрос, — учтиво напомнила она. — Я в курсе. — Так и что? — Ничего. Диалог стремительно близился к тупику. — Так! — подруга деловито сложила руки на груди. — Пирс, колись, в чем дело? Предупреждаю сразу, я не отстану от тебя. — Что, даже нет ни единого шанса? — с горькой усмешкой отзываюсь я, и мученически протяжно вздыхаю. Я не была ярым противником сплетен и личных откровений, но пережитые не так давно события до сих пор сочились открытой раной. Говорить об этом было чересчур тяжело, но я чувствовала, что мне просто необходимо избавится от непосильной ноши. Разобранные на ржавые запчасти мысли никак не складывались в единый механизм. События закружились стремительной каруселью еще со второго семестра. Новость о внезапной замене преподавателя по экономике и праву ошарашила весь наш поток. Давно привыкшие к пожилому и слегка глуховатому профессору, мы никак не могли осознать уровень серьезности вынужденных перемен. Особое нежелание прощаться со сговорчивым наставником тревожило не только меня одну. Некоторые сокурсники, кто глубоко проникся мягкостью и уступчивость доброжелательного преподавателя, строго нацелились попасть к нему на защиту дипломной работы. Увы, разочарование настигло гораздо раньше. Руководство деканата сообщило о том, что мистер Хьюз по состоянию здоровья больше не сможет преподавать в колледже. Вопрос встал острым ребром. Первое время занятия переносили и заменяли другими дисциплинами до тех пор, пока не огласили новую кандидатуру, и как показалось ректору — достойную замену. Перспективный выпускник аспирантуры не так давно получивший степень кандидата наук Филипп Фишер считал себя переросшим предложенную должность, но согласился с учетом дальнейшего карьерного роста. Такие ходили о нем слухи. Никто не знал наверняка, как надолго задержится молодой преподаватель в наших кругах, и каких последствий ждать от кадровых перестроек. Первым делом мистер Фишер обзавелся шутливой кличкой «Анчоус», но предусмотрительно не стал держать обид и поддержал шутливый порыв студентов. Весь из себя такой понимающий и современный он старался максимально расположить к себе, внедрить доверие, общаться с нами без принятых формальностей и приевшейся субординации. Обладая посредственной и ничем не примечательной внешностью он все равно старался выделяться среди остальных преподавателей. Высокий и худощавый мистер Фишер частично оправдывал прозвище, которое теперь намертво закрепилось за ним. Светлые будто выгоревшие на солнце волосы ярко серебрились при дневном свете. Отчего-то я постоянно страшилась его настороженного прямого взгляда. Серые, наполненные жидким металлом глаза, лукаво бликовали под прозрачными стеклами очков, активно отпугивая здоровое любопытство и человеческий интерес. Поначалу его не воспринимали всерьез. В силу своего возраста и неопытности в педагогической сфере он слегка растерялся, но успел выработать прочную репутацию всего за несколько недель работы. Держать студентов на определенной дистанции было полезно для него самого. Осознание пришло к мужчине вовремя, чем он и воспользовался, когда панибратское отношение выходило за рамки разумного. Нужно отдать должное мистеру Фишеру за то, что терпеливо сносил и женскую половину потока. Самые влюбчивые и смелые девушки буквально не давали ему прохода. Казалось, будто повышенное внимание со стороны дам только льстило ему и вовсе не тяготило. Он был доволен собой, всячески демонстрируя свое одобрение. Мы с Фиби не были сторонницами подобных симпатий, и нас никогда не волновало, какую сегодня рубашку надел Анчоус, и в каком направлении уложим волосы. Все это естественно обсуждалось сокурсницами на обедах и после лекций. Большинство занятий Филиппа сопровождались остроумными шутками, весомыми аргументами и поучительными историями из его жизни. Он рассказывал много забавных ситуаций со времен аспирантуры и поддерживал любую непринужденную болтовню. Студентам нравился такой подход к учебе, и на лекциях по экономике и праву всегда полнилась народом аудитория. Посещение его лекций с моей стороны не подпитывалось особым энтузиазмом. Просто занятия. Просто очередной предмет. Просто… Если бы действительно все было так просто. Если бы только мы сами могли видеть наперед, предостеречь, уклониться в сторону от сокрушительного, смертоносного удара молнии и следом неминуемого поражения. Если бы только кто-то свыше подсказывал, направлял и тыкал носом в собственные ошибки, как в зловонную бензиновую лужу после затяжного ливня. Если бы… В начале марта отмечался юбилей со дня открытия нашей Альма-матер и в деканате вовсю гудели о подготовке к празднику. Нашей группе, по мнению декана, выпал счастливый шанс рисовать стенгазету. В воздухе разом зависло несколько спорных вопросов — для кого он собственно счастливый и кого таким заданием осчастливить на досуге? Декан задумался, но не долго длилось его замешательство, и безотказное поручение прилетело старосте, которая в конечном итоге слегла на больничный с простудой. Староста на то и староста, что отличилась острым умом и вовремя свалила в туман. Нарочно или нет — разбираться никто не стал, но проклятая стенгазета обязана быть в срок. Кровь из носа должна. Следующий кому на плечи свалился этот праздничный геморрой — заместитель старосты кем  я и являлась к глубочайшему сожалению. Честно признаться, я не сразу вспомнила о когда-то присвоенном статусе, но благо нашлись люди, которые любезно освежили память. Знать бы, за что браться, вот только мистер Фишер как нельзя, кстати, предложил свою помощь, якобы в своем недалеком прошлом славился тем еще активистом и такие сущие пустяки как стенгазета для него раз плюнуть. И мне бы радоваться, что помощь пришла, откуда не ждали, но внутри яростно скребут когти, старательно оставляя глубокие борозды, пробуждая ничем необоснованное сомнение. Никому не нужное и лишнее. Особенно, когда на раздумья всего лишь пару секунд. Но отказываться невежливо, да и не особо хотелось портить отношения с преподавателем, у которого будет экзамен в конце года и намного проще дать волю его креативным идеям. Все шло как по маслу, и уже к середине недели я поняла, что не зря позволила Филиппу присоединиться к работе. Одно дело, когда работа тянется в две руки и другое дело, когда кипит во все четыре. Выходило вполне себе прилично, ярко и даже местами с юмором. Вскоре узел напряжения внутри меня развязался, дал волю словам и безмятежной расслабленности. Все сомнения развеялись не оставив мне права на ошибку. Но я ошиблась. Глупо и доверчиво утопившись в чуждом мне до этого момента внимании. Я напивалась этими моментами как живительной водой, насыщалась все сильнее с каждым днем и с каждым днем необратимо заблуждалась. Порой я думала над тем, как такое могло произойти именно со мной и в какой момент следовало одернуть затуманенный рассудок. Общество молодого преподавателя отравляло как наркотик, затягивало глубоко в водоворот вязкого болота, из которого самостоятельно выбраться почти невозможно. Почти… Проблема сама по себе не могла образоваться из воздуха и, попавшись на опытный крючок, я не смогла вовремя сорваться вниз. Отсутствие родительской любви и трепетного внимания со стороны сверстников привели к печальному исходу. Мне всегда приходилось заслуживать подобного отношения к себе. Правильно располагать людей, чтобы меня наконец заметили, чтобы выделили из серой массы и люди тянулись добровольно, по собственному желанию, только потому, что сами того хотят. Пару недель рука об руку с мистером Фишером не прошли для меня бесследно. В его уютной компании я, наконец, почувствовала себя нужной. Нужной и полезной для кого-то. Без пользы ведь нет нужды общаться с кем-то на равных так ведь? В пользе заложено зерно твоей дальнейшей роли в жизни человека. Я просто обязана быть полезной. Так меня учила тетя? Такой я должна была быть и для нее. Без всяких исключений. Вот только польза окружающих для меня не имела никакого значения. Я привыкла только отдавать… безвозмездно. Глупость? «Разумеется» — глумливо хрипела бы моя тетка, закуривая на балконе очередную сигарету. А я все это знала, но ничего поделать с собой не могла. Вечер того вторника я помнила в самых подробных деталях, будто снова все события происходят прямо сейчас наяву, красочно и в то же время мрачно, погружая меня в омут кошмара. Засидеться на пару часов для нас было тогда обыденностью, но в этот раз я опомнилась, только когда стрелки часов сравнялись на полуночи. За окном давно стемнело, хоть глаз выколи, а вахтер нарочно гремел ключами в коридоре. — Мы сегодня сильно засиделись, — с кончика кисточки упала жирная клякса желтой краски. — Блин, опять отвлеклась. — В любом случае почти все доделали, остались последние штрихи, — тягучий, глубокий голос обволакивал в обманчивый кокон, усыплял бдительность. Только кого я обманывала? Она спит уже давно, беспробудным сном. — Вы будете вести у нас факультатив на следующей неделе? — он неприлично  близко. Так близко, что я чувствовала его размеренное щекотливое дыхание на своей щеке. — Желаешь посетить? — я не отличала безобидный флирт от фальшивого дружелюбия, но и подумать не могла, что моя безграмотность в этом вопросе аукнется так, что я до сих пор слышу громкое эхо. — Пока просто интересуюсь, — быстро уклонившись от внимательного взгляда напротив, я смыла краску с кисточки и отложила в сторону, любуясь результатом. — Пойду, попрошу вахтера оставить нам ключ. Он встал, зачем-то закатав рукава рубашки до локтей. Тогда мне не показалось это чем-то странным или подозрительным, мне также было плевать на то, что ключ был вставлен в дверной замок, и идти к вахтеру не было необходимости. Настолько слепо довериться незнакомцу — в моей компетенции. Вместо того чтобы выйти за дверь, мужчина замер возле нее почти  вплотную. Полный оборот ключа и звук щелчка не смутил меня, не послал сигнал бедствия и даже не запустил мыслительные процессы. Я оказалась в ловушке, которая захлопнулась ржавой мышеловкой прямо перед носом. И невдомек было, что меня умело мариновали все это время для того чтобы совершить следующий роковой шаг. Интуиция атрофировалась, просто не сработала в нужный момент. Он приближался осторожно, чутко, пытаясь не спугнуть и в то же время не зная как подступиться. Намерения мужчины стали ясны только когда я почувствовала чужое прикосновение к своей руке. Шершавые теплые пальцы накрыли ладонь. Вырваться я не успела. Он не стал дожидаться пока ситуация из абсурдной и не понятной превратится в патовую. Мою руку до боли сжали и бесцеремонно потянули на себя. В один миг я оказалась зажата между разгоряченным мужским телом и хлипкой столешницей. Тело задрожало в конвульсиях. Голову запекло от нахлынувшей паники, но все что я могла сделать — скулить от страха как побитая собака и прерывисто оглядываться по сторонам. Пути отступления не было. Вокруг стены, запертая дверь и ОН до онемевшей боли сжимающий мои запястья. — Отпустите! Пустите! — тогда я подумала, что вахтер, возившийся с ключами в коридоре, должен был меня услышать, но крики подавили, заткнув рот рукой. — Заткнись, — змеиный шепот облизал ухо, — еще один жалобный писк и я сделаю тебе больно, — руку освободили из захвата, и наглая мужская ладонь принялась поглаживать, сжимать оголенное под юбкой бедро, до тошноты мерзко и противно. Эти прикосновения рождали во мне лишь ненависть и боязнь чего-то неизбежного. Я просто не выйду отсюда живой, если продолжу бездействовать. Я не смогу. — Почему ты скулишь? Что за слезы? Разве тебе не нравилось проводить время вместе? — глаза будто засыпало песком и ублюдок, что отражался до этого отчетливо, теперь же потерял все очертания, скрывшись за маревом хлынувших слез. — Мне казалось, ты смотришь на меня с особым обожанием, я не прав? Или ты рассчитывала на светлую, чистую любовь? — Ты будешь отвечать за это! — вышло жалобно и тихо, от того что пальцы сошлись грубым захватом на шее. Хрупкий ореол доброты и благодетели мистера Фишера разбился о бетонную плиту его настоящей проявившейся сущности. Лживые иллюзии рассеялись, навсегда поражая внутри корень доверия к окружающим. Это конечная, мой личный финал, моя последняя попытка верить. — Заставишь меня отвечать? — глаза в упор и низкий хамский смех. — Интересно как? Нажалуешься ректору? Побежишь в деканат? — Заразишься от меня какой-нибудь дрянью и сдохнешь, — попытка запугать его не увенчалась успехов, хотя шансы были неплохие. — Не поверю в этот бред, — вклиниваясь коленом между ног, он сильнее блокировал выход, нависая, притесняя сверху. — Такая зажатая и наверняка чистая. В кармане брюк завибрировал телефон, спасительной звонкой трелью отвлекая Филиппа. Выругавшись сквозь зубы, он ослабил прежний контроль, чтобы как можно быстрее отключить противный сигнал. Не упустив такой важный момент замешательства, я зашарила рукой по столу, нащупав ребристую  рукоять канцелярского ножа. Час назад именно этим ножом мы кропотливо вырезали фигурки для стенгазеты. Час назад я бы ни за что не рассматривала его как оружие для самозащиты. Всего лишь час назад было все совсем по-другому. Я в конец обезумела,  только осмелившись на мгновение представить плачевный сценарий.  Что этот человек мог сотворить со мной за закрытыми дверьми аудитории? Да все что угодно, судя по тому, что его руки уже давно уже рыскали под юбкой, сотрясая мое тело рвотным позывами. На запястьях толстые кольца воспаленных синяков, шея до сих пор нарывает от захвата, так что слюна застревает поперек гортани и глотать дико больно. Но все, что было во мне все еще живо — надежда на спасение. Пускай призрачная и такая недосягаемая  сейчас, но теплилась внутри, пульсировала, будто второе сердце. Больше колебаться не было смысла. Чем больше я медлила, тем сильнее загоняла себя в угол. Замахнуться ножом на человека — задача непосильная для меня. Я так думала и всегда считала, что со мной подобного никогда не произойдет, что такую омерзительную  сцену насилия я могла увидеть только в фильмах триллерах и не более того. Искренне сопереживать героине и подбодрить за кадром на скорейшее спасение. Я почувствовала себя героиней такого фильма и возможно где-то по ту сторону монитора меня поддерживает зритель. Без устали твердит крепче схватить нож и всадить его промеж ненавистных стеклянных глаз. Сопереживает, подбадривает, надеется на мое спасение. Одно я знаю точно — это не фильм, а я не его героиня. Мысленно я уже отсчитывала последние секунды для нападения, так, чтобы не было просечки. Три…два…один… Решающий, в меру трусливый взмах и лезвие ножа задевает висок Филиппа, проскальзывает вдоль рассекающим рубцом. По белой коже стекает тонкая струйка крови, окропив белый воротник  моей блузки. Мужчина коротко взвыл, не ожидая от жертвы подобной прыти. Телефон выскользнул из руки и с характерным звуком грохнулся на пол. Следующим четким ударом уже не щадя обидчика пронзаю ладонь насквозь пригвоздив ее к столу, будто трофей. Пугливо вскрикнула от лужи крови, что стремительно заполняла собой всю поверхность стола, заливая стенгазету  вязкой жижей и стекая вниз. Я бросилась бежать, но не успела сделать и пару шагов как меня схватили за затылок и знатно приложили носом об пол. Снова. И только одной мне наверняка было известно, что за всю свою жизнь нос я ломала вовсе не дважды, а трижды. Но про этот случай предпочитаю никогда не вспоминать. — Тварь! — летело сдавленно и озлобленно вдогонку, когда мне, в конце концов, удалось вырваться. Нос раздулся огромной шишкой,  дышать становилось тяжело и болезненно, жутко кружилась голова, и мир вокруг пошатнулся вслед за ней. Но медлить было некогда, и единственное быстрое решение настигло моментально. В несколько шагов преодолев расстояние до окна, распахнула створку и без колебаний сиганула со второго этажа. Колено прострелило оглушающей болью, каждый раз напоминая мне об еще одной  непоправимой ошибке в моей жизни. Очередное нестираемое клеймо. Я тогда приземлилась в какие-то кусты. Уже не помню, как в таком состоянии доковыляла до ближайшей больницы. Все было как в тумане, будто это не и я и все произошедшее было не со мной, а с кем-то другим. Страшный сон, зрительные галлюцинации отравившие сознание. Перед глазами  поплыл город, плыли машины и пешеходы. Прохожие косились на девушку без верхней одежды в  первых числах марта. Воздух холодный, стылый и отрезвляющий. У меня не было с собой телефона, денег и личных вещей. Все осталось там позади, в жуткой аудитории залитой чужой кровью. В травмпункте  я солгала о произошедшем. Дежурный врач допытывал меня долго, но кроме байки о том, что я упала с лестницы в подъезде собственного дома по неосторожности, больше не услышал ничего путного. Пятна крови на рубашке я выдала за свои. Неопрятный внешний вид и отсутствие верхней одежды пришлось оправдывать скорой спешкой. Худ- бедно, но мне поверили. На следующий день я побрела в колледж, как ни в чем не бывало. С перевязанным носом и слегка хромая на одну ногу. Сердце заходилось в ледяном страхе, зная, что могу встретить там ЕГО. Зайтись в страшных криках и наконец, от осознания всего ужаса, рухнуть без сознания на виду у всех. Едва завидев меня, Фиби ахнула: — Селена, господи! Что с носом? Ты уверена, что делаешь по вечерам стенгазету, а не сдаешь нормативы по борьбе? — Смешно, — больно усмехаюсь, с подозрением разглядывая знакомую вещь. — Откуда это у тебя? Я кивнула в сторону своей сумки, что подруга старательно придерживала за помятый бок.  — Анчоус принес, — при упоминании клички Филиппа я содрогнулась, отступив назад. — Сказал, ты вчера торопилась и забыла у него в аудитории. Просил передать. Так ты расскажешь, что произошло? Порывшись в сумке, я не заметила никакой пропажи. Старый мобильник, кошелек  и даже пару потрепанных купюр оставались на месте. Учебники и тетради с лекциями, не пропало ровным счетом ничего. Даже любимый красный платок в боковом кармане, с озорной кошачьей мордочкой, подаренный однажды благородным незнакомцем. Я не решилась тогда рассказать ничего Фиби и не пошла с жалобой в деканат. Я вообще не представляла, как мне поступить дальше. Боялась, что никто не поверит, ведь никаких вещественных доказательств  против уважаемого мистера Фишера у меня не было. Я приняла решение стереть это из памяти, выкорчевать с корнем, вырезать ножом до самого основания. Избегала его, щемилась по углам, стоило только заприметить знакомую белокурую макушку, и  торопливо растворялась в толпе. Следом получила жесткий выговор от ректора за невыполненную  стенгазету  в срок и две недели исправительных работ. Два месяца я прогуливала его занятия и вскоре рассчитывала на отчисление. Множественные прогулы обязательно должны были сказаться на успеваемости и вызвать кучу вопросов в деканате. Несколько раз я мельком улавливала силуэт Филиппа на территории колледжа. С пластырем у виска и перебинтованной рукой, он задумчиво расхаживал по коридорам, словно опасаясь чего-то неизбежного. Как выяснилось позже, он не засчитывал мне прогулы и  в конечном итоге выставил оценку автоматом, не принимая экзамен. Позже до меня дошла новость о том, что Филипп Фишер уволился по собственному желанию спустя несколько месяцев работы. Фиби в тот дождливый день так и не узнала настоящих причин моего прогула. Я умело отшутилась тем, что просто не подготовила домашнее задание и решила не ходить. Подруга с удовольствием прогуляла ту пару вместе со мной отсиживаясь в кофейне через дорогу. Так все и завершилось. Воспоминания я навсегда закрыла под амбарным замком архива в надежде, что они никогда не всплывут наружу, не потревожат больше мой покой. В такие тяжелые и переломные моменты мне особо не хватало матери. По словам моих сверстников, для них мама это как спасательный круг. Она всегда подаст руку помощи, заступится, поддержит и встанет на твою сторону. Всегда и беспрерывно будет бороться только за тебя. Но изо дня в день за себя боролась только я сама. В полном одиночестве, погрязшая в трясине и несмываемой, въевшейся грязи.

***

Вновь этот взгляд. Только теперь с дикой необузданной ненавистью смотрят уже на меня. С той самой ненавистью, с которой я смотрела когда-то на Филиппа. Будто мы с ним поменялись местами, и все события поставили на режим вечного повтора. — Я не хотела Вас трогать! — отшатнувшись от магната на несколько шагов, я спрятала руки за спину, словно пойманный на месте преступления воришка. Странно, но со временем я, как и прежде не страшилась прикосновений других людей. А появившийся в моей жизни Лиам и вовсе перевернул привычный расклад с ног на голову. Но я не могла представить себе даже в самых устрашающих кошмарах, что обо мне могли бы подумать также грязно. — Покажите руки, — он виновато склонился, делая шаг навстречу. — Я сделал Вам больно, прошу прощения за это… — Нет! — пронзительный крик заставил его остановиться, полностью сбивая с толку. — Стойте…стойте там. В глазах зарябило от приступа неконтролируемой истерики. Жуткий стыд и огорчение накрыли с головой и меня будто огрели большим молотом по затылку. Уже мало волновало, что подумает обо мне мистер Вонка, и какие выводы сделает на мой счет. Решит ли, что я невменяемая психичка или закроет на это глаза. Когда рваное дыхание начало драть глотку, а слезы противной сыростью заполнили глаза, я подумала, что легче сбежать. Просто сбежать без всяких объяснений и  трусливо запихнуть голову в песок подобно страусу. Пулей миновала кабинет, затем дверь. Впереди темный коридор, через который я, наконец, надеялась найти путь к свету.