Start a war

      Ему снятся сны.       Он в реке, стоит по пояс в воде и чувствует, как холод забирает тепло его тела. Он все больше погружается в воду с каждым шагом, грязь замедляет его движения, словно чьи-то руки тянут его на дно за щиколотки. Вода поднимается, пока не достигает его подбородка.       Он видит девушку на берегу. Она смотрит на него, но он не может понять с такого расстояния, кто она. Она не подходит ближе.

***

      Он открывает глаза.       Он один, но рядом с ним лежит книга, перевернутая страницами книзу, и все еще дымящаяся кружка с чаем.

***

      Он стоит в снегу. Тут все еще темно.       Единственный звук — медленный выдох, паром вылетающий из ноздрей оленя. Его чернильно-черные глаза встречаются с его собственными.       Он делает шаг к нему, и олень наклоняет голову, его рога скользят по земле, оставляя борозды на снегу. Малиновый — единственный цвет во всем поле, потому что борозды наполняются кровью.

***

      Чая уже нет. Книга лежит на том же месте.

***

      Ноги девочки босы, когда она идет через реку, её шаги издают резкие, трескучие звуки. В её руке камень.

***

      Он чувствуют солнце на своем лице. Его обзор ограничен вспышками розового, цвета сожженной кожи и закрытых век.

***

      Женщина сидит у его кровати, её пальцы нежно перебирают его волосы. Её взгляд темный, практически черный в свете лампы. Она напевает колыбельную, пока её пальцы становятся все холоднее и холоднее.       — Солнечный круг, небо вокруг. Это рисунок мальчишки. Нарисовал он на листке и подписал в уголке:       Он чувствует теплую, липкую кровь на подушке:       — Пусть всегда будет солнце. Пусть всегда будет небо…       Чернота её радужки растет, пока не поглощает все лицо. Он смотрит на пустые глазницы, где когда-то были ее глаза, и между ними висит немой вопрос, но он не помнит, как его задать.       — Пусть всегда будет мама… Мой мальчик, — шепчет она, и губы, которыми она касается его лба, кажутся сухими, как бумага. На них появляется красное пятно. — Мой глупый, глупый мальчик…       Он тянется к её руке, но она исчезает, и он чувствует, как ветерок скользит по тем местам, где её пальцы касались его кожи.       Её голос сух, как кости, когда она пропевает последнюю строчку:       — Пусть всегда буду я.

***

      Он чувствует прикосновение холодной ткани к тому месту, где, как он знает, его подстрелили.

***

      Девушка с камнем в руках садится рядом с ним на колени. Ступни его ног скользят по твердому дну, теперь уже не в грязи.       Сначала её глаза голубые, а затем — светло-карие.       — Как глубоко ты будешь тонуть, Александр?       Он хочет ответить, но его рот наполнен водой, почему-то на вкус соленой, хотя это река, а не океан. А возможно, и то, и другое. Возможно, он потерялся на просторах моря.       — Как долго ты сможешь тонуть?       Он теряет опору. Он тянется к ней.       Она поднимает руку с камнем, бросая его. В его висок.

***

      У него во рту сухо и чувствуется привкус чего-то тухлого. Он с трудом сглатывает и оглядывается вокруг. Он ощущает шероховатость бинтов, чуть царапающих его руки и ногу.       — Алина? — кряхтит он.       — Не беспокойся, — говорит она, и он поворачивается, чтобы увидеть её сидящей возле него с раскрытой на коленях книгой. Она не смотрит на него. — Я еще не решила позволить тебе умереть.       Он облизывает губы. Его губы сухие, потрескавшиеся.       — Где твой камень?       Взгляд её светло-карих глаз поднимается со страниц книги, и она хмурится.       — Мой что?       — Твой камень. В руке.       Алина фыркает.       — Все, что есть в моей руке, — это ты.       Глаза Александра фокусируются на книге. Он видит, что она держит её одной рукой, а другой — его ладонь.       Его глаза снова закрываются.

***

      Птицы летают над головой среди штормовых облаков. Их перья медленно падают вниз, опускаясь плавными полумесяцами. Он стоит на носу корабля.       Он ловит одно перо и смотрит на него, покручивая между пальцев. В этот момент, окруженный темными перьями, он думает, что может сделать легкий вдох.       Но птицы не остаются птицами. Они становятся монстрами. Их перья превращаются в зубы. И они летят низко, целясь своими когтями в его лицо, пытаясь забрать его глаза.

***

      — Кафтан, — хрипит он в спокойствии ночи, — может выдержать огневую стрельбу.       Алина смотрит поверх своей книги. Возможно, она думает, что все еще не поздно убить его во сне.       — Вот, что ты получил, взяв под контроль армию, которая не принадлежала тебе.       Его губы растягиваются в улыбку. Он надеется, что она видит это, хотя его лицо — всего лишь силуэт в темноте хижины.       — Факт того, что меня похитили?       Она не отвечает на это выражение.       — Пули.

***

      Он падает под воду. Пытаясь вынырнуть, он обнаруживает над собой только лед. Он думает, что у него не осталось иного выбора, как утонуть, пока не видит единственный луч света, льющийся сквозь воду, разбивающий поверхность и позволяющий ему вдохнуть воздуха, прежде чем он проваливается на дно.

***

      Его глаза быстро привыкают ко тьме, как и всегда. И он видит её, сидящую рядом с ним вновь, призрак его сознания. В этот раз она не читает книгу. Вместо этого она укутана в одеяло, взгляд устремлен на неудавшуюся попытку вязания.       Он делает глубокий вдох.       — Где мы?       Все в ней спокойно, будто она не хочет отвечать на вопрос. Но она отвечает, когда он уже смиряется с тем, что тишина будет единственным ответом.       — В моем доме…

***

      В милях от них Максим Ланцов подписывает директиву, дающую завоеванным фьерданским территориям официальное название — Новоравка. xxviii.       Ему требуется три недели, чтобы полностью выздороветь, но спустя первую неделю Алина исчезает. Он застрял где-то в холодном месте, убежденный, что она оставила его здесь на волю морозной, жалкой судьбы в такой же морозной и жалкой хижине и вернётся, только когда он сможет ходить без одеревенелости в движениях.       А возвращается она с санями вещей. Как оказывается, они наполнены припасами: мехами, едой и чем-то похожим на бумагу. Все устаревшее. И он решает, что хорошо, что он не ушел, как планировал, спустя целую неделю, проведенную в одиночестве. Здесь нет дорог, и сани означают, что они находятся где-то в отдалении от населенных пунктов.       Алина смотрит на него, и он замечает, что она оглядывает его с головы до ног. Это не оценивающий взгляд, полный желания. Напротив, так она похожа ребенка, изучающего насекомое под увеличительным стеклом, будто пытаясь выяснить, какие придатки могут отрасти снова.       — Ты устроился, как у себя дома, — сухо говорит она.       Дарклинг одет в вещи, которые нашел в её хижине. И ему не нравится предположение, откуда у нее в шкафу мужская куртка и штаны.       — Мне мало что еще оставалось делать.       Взгляд Дарклинга перемещается на сани с вещами, стянутыми одеялами. Должно быть, его губы кривятся, потому что Алина ухмыляется.       — Я привязывала тебя так же. После битвы. Как багаж.       Он чувствует, как его губы поджимаются в недовольной гримасе, прежде чем Алина кидает в него сумку с провизией.       — Время отработать твое содержание.       Дарклинг смотрит на сумку, которая, как оказывается, наполнена мукой, несколько долгих секунд. Как будто он никогда не видел ничего подобного раньше.       Алина не оборачивается, когда заходит в дом, хотя и оставляет дверь за собой открытой.

***

      Завоеванные земли не патриотичны.       Царица Оксана посылает солдат, чтобы охранять новые поселения, принадлежащие Равке. Практически все они гриши, это стало общественным мнением после смерти товарища Старкова, что только гриши имеют силы противостоять Фьерде. Что они наиболее способные.       Некоторые встретили её решение с уважением. Большинство — враждебно. В основном из-за того что все знали, что фьерданцы сжигают их гришей.       Гришам кажется, что их бросают на растерзание врагам, отказники считают себя неполноценными. Люди, которые раньше считали себя фьерданцами, становятся равкианцами, и это их злит. Все они должны восстанавливаться вместе, но результаты — не те, что раньше.       Завоеванные земли не процветают.       Завоеванные земли нестабильны.       Завоеванные земли небезопасны.

***

      Как минимум, это тревожно. Видеть раненого Дарклинга, смотреть, как он выздоравливает. Наблюдать, как он кладет припасы на полки, заваривает чай и просто. Кажется таким человечным. Хотя, нужно признаться, это менее тревожно, чем видеть, как он покрывается испариной из-за инфекции и пачкает кровью её льняные простыни. И это чуть менее тревожно, чем размышлять, почему она позволила ему остаться здесь, в её доме. Почему она позволила ему пережить фьерданскую засаду.       Алина вздыхает и возвращается к вязанию. У нее было в расположении более века, чтобы научиться этому, но до сих пор все, на что она способна, — это кривобокие свитера в лучшем случае и странные сучки, которые должны быть прихватками, в худшем. Время, как оказывается, не всегда приводит к мастерству.       Прошла неделя с тех пор, как она вернулась из ближайшей фьерданской деревни с провизией, и все это время они вдвоем пытались осуществить нелегкое сосуществование. Ладно, нелегкое для нее. Создается впечатление, что Дарклинг был рожден в бревенчатой хижине в полной глуши. Он колет дрова. Он запасает припасы. В течение дня он исчезает на несколько часов и возвращается, словно ничего не изменилось. И Алина не знает, какие из этого делать выводы. Она не знает, что и думать о нем теперь.       По ночам они практически не разговаривают друг с другом, словно они опять вернулись в Военную Палатку в Большой. Она, пытающаяся занять свои мысли хоть чем-то, чтобы не задуматься о здравости своего решения, и он, загруженный своими мыслями, какими бы они ни были, смотрит на нее, как на некий пазл.       Он не касался её. Но она чувствует, что он хочет. Потому что она видит, как его взгляд останавливается не только на её лице. Потому что она знает его и знает то, чего он хотел долгое время. Алина спит на отдельной кровати, прямо под окном, в том месте, куда солнечные лучи первым делом попадают по утрам.       Алина возвращается к своему уродливому вязанию. Дарклинг заваривает чай. Иногда они вместе играют в шахматы. И домашняя жизнь тяжелым грузом висит в воздухе, словно перед бурей.

***

      В первую неделю оккупации Новоравки части Большой были вынуждены казнить шестерых восставших за попытку заговора. Пять повстанцев — бывшее фьерданцы. Но один — равкианец.

***

      — Что произойдет, когда я уйду?       Алина не поднимает взгляда с козы, которую кормит. Её хижина не огромная, но у нее достаточно земли, чтобы иметь маленькое подсобное хозяйство. Две козы, одна из которых — Бабушка — беременна, и четыре курицы. Прошло пять недель со смерти товарища Старкова, и две недели с тех пор, как он находился в достаточном сознании, чтобы сосуществовать с ней.       Алина замечает, что он говорит «когда», а не «если». Не то чтобы она ожидала чего-то другого.       — Зависит от того, куда ты пойдешь, — она кормит Бабушку последними сладкими кубиками, которые тайно прятала, улыбаясь тому, как коза игриво слизывает крупицы сахара с её ладони.       — Куда еще мне идти?       Алина вздыхает, смотря на Бабушку еще одно мгновение почти с легкой завистью, прежде чем повернуться к нему лицом, положив руку на свой передник. Это все еще странно — видеть, как он носит простую крестьянскую одежду. Видеть, как он делает вид, будто живет, как мышь.       — Я не знаю. Путешествовать? Посмотреть на мир, не пытаясь его захватить?       Его холодные глаза встречаются с её, и, хотя сейчас весна и довольно тепло, она видит, как пар срывается с его ноздрей, когда он выдыхает.       — Мы были завоеваны первее.       Мы. Как будто они принадлежат к гришам. Но это не так. Они ни к чему не принадлежат, с чем Алина слишком близко знакома.       — Не иди в Равку.       Дарклинг делает шаг навстречу, и она непроизвольно отступает назад. Он быстро хмурится, но затем выражение исчезает так же быстро, как и появилось.       — Или?       Бабушка тычется носом в передник Алины. Она вздыхает, прежде чем кормит её еще одним сахарным кубиком.       — Или я попытаюсь и остановлю тебя.       — Как?       Алина задумывается, почему это не так очевидно.       — Всеми способами, какими смогу.       Дарклинг отстраненно похлопывает Бабушку по голове, когда она тянется к его карману за едой. Коза ковыляет прочь, неудовлетворенная. Он смотрит на Алину еще несколько секунд и кивает, удаляясь так же тихо, как и пришел.       Алина думает собрать яйца, когда слышит его голос издалека.       — Граница Равки и Фьерды — интересная дыра, чтобы захоронить себя.       Она сердито смотрит в его сторону, не удивленная, что он знает, где именно они находятся в этой глуши, но и не радостная этой новости. Так ничего и не ответив, она возвращается, чтобы покормить куриц.

***

      Иногда звук изменений тих. Это звук хруста несвежего хлеба, разломанного на столе. Звук кашля, который прячут в рукавах. Это звук посланий, быстро смятых в руках.       Революция может быть тихой. И Новоравка станет землей, обреченной на жажду войны. xxix.       Они начинают играть в шахматы вдвоем почти каждую ночь.       — Зачем тебе уходить? — спокойно спрашивает Алина, забирая его королеву.       Дарклинг не отвлекается от доски.       — Ради возможностей.

***

      На следующее утро он делает кашу, когда чувствует, как её раздражение повисает в воздухе.       — На какие возможности ты надеешься?       Он кладёт больше коричневого сахара в кашу.       — На те, которые представятся.

***

      — Что будет держать тебя вдалеке от Большой?       — Мало что.

***

      Следующие три недели они играют в шахматы по вечерам и завтракают кашей. До того утра, когда он решает уйти, а Алина решает остановить его. xl.       Она не уверена, что раздражает её больше, что он собирается уехать сейчас без церемоний в первый раз или то, что он хочет сделать это на её санях.       Алина чинит заборчик Бабушки и Дедушки, когда чувствует то, чего не ощущала очень давно. Магнетическая, безошибочная связь натягивается, и она поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дарклинг берет половину её запасов еды и привязывает их к саням.       Она двигается, не задумываясь, и вытягивает руку вперед.       Вспышка её Разреза освещает поле перед её домом, и сани издают скрипучий треск, когда разваливаются на две части яркой дугой света.       Она слышит, как он вздыхает, изучая обломки, хотя он стоит к ней спиной.       — Алина.       — Это были мои единственные сани.       — Я в курсе.       Алина выпрямляется, опуская молоток, и отходит от козьего заборчика. Когда она походит к нему, она не расслабляет мышцы рук.       — Куда ты собираешься, Александр?       Он оборачивается. Алина видит решительность в его взгляде. И она знает, что наконец пришло время. Им двоим использовать противоположные силы против друг друга. В какой-то степени это облегчение. Потому что это слишком просто — забыть кого-то, кто посредственно играл в шахматы и любил слишком много сахара в каше, он же готов уничтожать ради этого.       — В Равку.       Она снова поднимает и резко опускает руку, но он опережает её, и её Разрез менее, чем безобидно задевает дерево, стоящее за ним, когда он двигается.       — Ты практиковалась, — говорит он холодно, и она видит, как его руки поднимаются, чтобы создать громоподобный грохот, который погрузит из всех во тьму.       Она целится еще одним Разрезом. Он прорывает борозду прямо под его ногами.       — Я способна на гораздо большее.       Его руки на мгновение замирают.       — Я никогда не сомневался.       А затем он сводит их вместе.       Алина делает глубокий вдох, когда тьма поглощает её. Все её тело вскипает, готовое бросить в атаку, когда она пытается дотянуться до солнца сквозь тени. Она пытается сфокусироваться, но что-то толкает её, и она пошатывается, пока её тело не отбрасывает в стену её хижины. Ужас закручивается в её груди, когда она слышит звук ничегой, давно забытая рана на плече вспыхивает фантомной болью.       Она делает глубокий вдох и сводит руки вместе, формируя трещину с собой на одном конце, а с ним — на другой. Его глаза сужаются в ярости, когда он надвигается на нее.       — Ты бы убила меня, даже сейчас?       Она не хочет думать об ответе на этот вопрос. Вместо этого она снова резко опускает руку. Её Разрез танцует рядом с ним, слегка задевая его руку, и часть ткани падает на землю. Он презрительно усмехается издалека, прежде чем двинуться на нее вновь. Алина аккуратно отступает назад, пока не понимает, что подходит к двери хижины, а она широко распахнута.       — Почему ты не используешь свой Разрез? — наконец бормочет она, поднимая руку к лицу, защищаясь. Кончики её пальцев поблескивают солнечным светом.       Дарклинг следует за ней в хижину, и она посылает больше силы в руки, но не использует её. Он покачивает головой, и она в первый раз видит, как тяжело опущены его плечи, темные круги под глазами.       — Почему ты не целишься?       Алина закрывает глаза.       — Я целюсь.       — Не целишься убить. Мы оба знаем, что ты более, чем способна на это.       Она открывает глаза и видит, что он стоит перед ней на расстоянии вытянутой руки. Отталкиваясь от уроков боя, полученных несколько жизней назад, она накидывается на него с кулаком, надеясь выбить его из колеи, а другой закручивает свет для Разреза.       Вместо этого он подается вперед, длинные пальцы ловят её кулак, а затем перехватывают запястье, и он использует свой вес и рост как преимущество и вжимает её в стену. Свет сверкает вокруг её рук, и она собирается оттолкнуть его, когда…       — Довольно.       Его тон отстраненный, и Алина видит, как нечто темное остаётся в его чертах. Когда его хватка переходит к тонкой коже на внутренней стороне запястья, Алина понимает, что «Довольно» — не только команда для разоружения. Алина смотрит на него, прямо в глаза, несколько долгих, напряженных секунд и принимает решение, о котором, она надеется, не пожалеет.       Алина сжимает пальцы, и свет искрится с них, когда её Разрез исчезает.       Дарклинг смотрит на её руку с осторожностью, словно одно мгновение его уязвимости заставит её открыть огонь. Это не недозволенное колебание. Раньше она уже ранила его.       — Не иди в Равку, и этого будет достаточно, — наконец отвечает Алина, изучая линии его лица, и её глаза перемещаются, всего на мгновение, на его кадык. На жилистые мышцы его плеч. Умышленно, конечно. Вычисляя. Предлагая. Его дыхание сменяется на шипение, но его глаза продолжают смотреть в её.       — Я устал, Алина.       — Мы все устали.       Одна его рука обвивается вокруг её узкой спины, и его тяжелая хватка заставляет её подвинуться, наклоняясь к нему. Но чувства давления его тела на свое, холодной хватки на запястье, уже недостаточно, чтобы заставить её покраснеть. Она, как он сказал очень давно, уже не девочка. Она не была ею какое-то время. Теперь другой вид жара опаляет её щеки.       Он делает шаг навстречу, заставляя их двоих сильнее вжаться в стену. Она смотрит ему в глаза, когда он поднимает её запястье на её головой.       — Скажи, что ты разделишь мое имя.       Она хмурится.       — Нет.       Рука, не держащая её запястье, поднимается к её плечу, растягивая застежки её плаща аккуратными, осмотрительными движениями скрипача.       — Тогда скажи мне, почему я не должен идти в Равку.       Плащ стекает с нее, как вода, создавая озеро ткани под ногами.       Алина не разрывает зрительного контакта, когда просовывает свою ногу между его ногами.       — Потому что я мило прошу.       — Не знал, что ты способна на такие вещи.       — Я на многое способна.       Его сердце барабанит в груди, она чувствует вибрации на своей коже при такой близости. И это приятно, знать, что она способна оказывать на него такой эффект. Значит, если она пожелает, она сможет использовать совершенно другое оружие, чтобы поставить его на колени. Она продвигает ногу, зажатую между его, вверх, задевая внутренний шов его брюк. Он закусывает губу, но они оба продолжают сохранять зрительный контакт.       Пальцы Дарклинга движутся и с силой сжимают её бедро, вытанцовывая медленные мучительные круги у основания. Она чувствует его кожу, его тепло и вес, будто на ней ничего не надето. Она заставляет свое дыхание замедлиться, выдохнуть расслабленно. Она заставляет себя не отдавать ничего, пока не будет готова получить что-то за это в обмен.       — Ты хочешь этого, — говорит он, и слова звучат, как будто это уже факт, несмотря на тихий тон неверия.       — Я хочу, чтобы ты держался подальше от Равки.       — И это всё?       Нет, не всё. Они всегда сохраняли связь, и в ней всегда была тоска по более темными делам, которые он мог ей предложить. Но она всегда отрицала это, потому что принять это — означало принять и темные стороны себя, которые она скрывала глубоко в душе. Но сейчас, потеряв Мала, потеряв Николая, потеряв многих, жаждать тьмы легче. Потому что она знает, что не может потерять его, её собственного монстра. И прямо сейчас, когда он мягко надавливает большим пальцем на трепещущий пульс на её запястье, она осознает, что часть её никогда не хотела терять его.       Но если она собирается сдаться ему сейчас, то она должна выставить условия.       — Ты можешь взять меня или Равку. Но не обеих. Так что выбирай…       Его рот соприкасается с её губами так быстро, что она почти ударяется головой об стену. Хватка на её запястье усиливается, до боли, пока его рука не опускается к её шее. Алина делает рваный вдох через нос, пока его губы исследуют её собственные, горячие, палящие и требовательные. Его пальцы погружаются в ее волосы и по-собственнически притягивают ее еще ближе. Она едва успевает разомкнуть губы, когда его язык врывается в ее рот, оставляя бархатные дорожки внутри.       Его бедра вжаты в её, их ноги все еще переплетены, и она явственно чувствует его давление, пока он перемещает свою руку с её бедра на спину одним быстрым, хватким движением. Его пальцы движутся вниз, чтобы обхватить её ягодицы, когда она чувствует, как его гнев проходит сквозь нее через связь. Его разочарование. Его отчаяние. Его нужда.       Его решение.       Однажды, очень давно, эти же эмоции сделали её беспокойной. Сейчас же только подталкивают к дальнейшим действиям.       Алина откидывается назад, к стене, используя её как рычаг, чтобы поднять свои бедра, которые он держит, на уровень его талии. Она чувствует, как натягиваются его брюки, когда она обхватывает его талию ногами, касаясь пятками спины. Трение заставляет её выгнуть её спину как раз достаточно, чтобы он издал стон. Хватка Дарклинга на её ягодицах усиливается, и подушечки его пальцев впиваются в кожу достаточно сильно, чтобы оставить синяки, но он отвлекает её от боли, медленно посасывая её нижнюю губу.       Когда он освобождает её рот, он двигается быстро. Его язык касается её кожи за секунду до того, как опускаются губы, и он проводит ими линию по её стройной шее, начиная от угла челюсти, потом по коже под ней, вдоль ключиц и снова за ухом. Его движения быстрые и отчаянные, беспорядочные. Она закрывает глаза, пытаясь хоть как-то разобраться в ситуации, но он движется так, словно умирает с голоду, как будто у него недостаточно времени взять каждый дюйм, который он желает.       Она скользит руками по его спине, проникая под рубашку. Он напрягается от её касания. Руки Алины гладят его кожу, кончики пальцев танцуют по краю его острых плеч.       Алина издает рваный выдох, когда он двигается, чтобы поднять её еще выше, и она сильнее обхватывает его тело, чтобы не упасть. Он придерживает её спину рукой, чтобы она не упала, пока его вторая рука вновь погружается в её волосы и натягивает их, заставляя Алину дать ему больший доступ к её шее.       Он снова целует её горло, прежде чем коснуться уха. Его голос хрипло рычит:       — Ты, — он берет её ухо в рот на секунду, все еще голодающий мужчина в гонке против ограниченного времени, — делаешь меня таким слабым.       Он не может удержать томный выдох, когда она стискивает ноги сильнее у его талии.       — Хорошо.       Рука в её волосах натягивает их снова, и она чувствует, как острый укол гнева смешивается с его похотью через связь. Он слегка прикусывает ее горло, и она издает стон из-за жалящего чувства, а затем он проводит языком по её коже поверх укуса. И Алина закатывает глаза, несмотря на приятную волну желания, заполняющую её. Потому что, конечно, ему бы захотелось пометить её, оставить след после себя красными, сердитыми пятнами. Она на мгновение задумывается, не пытается ли он проследить место, где так много лет назад висел её ошейник. Но затем она понимает, что он начинает двигаться, направляя их двоих к краю её кровати.       Он садится на нее первым, притягивая её к себе на колени. Ее колени глубоко тонут в матрасе, по обе стороны от его талии, её руки перемещаются с его спины на грудь. Он позволяет руке, покоящейся в её волосах, обхватить её лицо, и в это мгновение осознание того, что сейчас должно произойти, потрясает её. Они сидят здесь, в это мгновение, и его дыхание хриплое, и физическое подтверждение его желания упирается во внутреннюю сторону её бедра, где оно соприкасается с ним. Её шея сплошь покрыта красными пятнами, и она медленно облизывает нижнюю губу, прежде чем закусить её.       Дарклинг выглядит таким же удивленным, как и она, когда с его губ слетают слова, больше похожие на шепот, чем на приказ:       — Поцелуй меня.       У Алины получается усмехнуться. Она заставляет свое сердце биться размеренно, стараясь не сорвать в эту же секунду с себя одежду или не убежать за дверь.       — Попроси получше.       Вместо этого он смотрит, перемещая взгляд с её глаз на губу, которую она до сих пор мягко сжимает зубами, на её шею, замедляясь там на мгновение, прежде чем замечает, что его большой палец скользит по её скуле. Она смотрит на него, а он — на нее, и она позволяет себе медленный выдох.       — Я иногда ненавижу тебя за это, — говорит он прежде, чем она может что-то произнести.       — За то, что заставляю тебя умолять?       — За то, что заставляешь меня хотеть.       Его пальцы двинутся к её рубашке, он все еще глядит ей в глаза, начиная растягивать пуговицы. Это маленький вызов, видеть, как долго она позволит ему это делать, и Алина убирает руки, сжимая одеяло возле лодыжек, чтобы он не увидел, как дрожат её пальцы.       — Все, что тебе нужно, — это сказать: «Пожалуйста», — выпаливает она, потому что она не уверена, что еще ей нужно делать, когда он смотрит на нее, словно она — единственное, что ему нужно для выживания.       Неожиданно уголки его губ поднимаются.       — Я бы предпочел услышать это от тебя.       Неловкий смешок слетает с её губ, прежде чем она сдерживает его, и оглядывается на свои руки, все еще сжимающие одеяла. Она не замечает, как быстро сжимаются его челюсти.       Его руки продолжают выполнять свою задачу, медленно растягивая её рубашку, пуговица за пуговицей. Его голос сдержанный, спокойный:       — Как много любовников у тебя было, Алина?       Она снова переводит взгляд на него и поднимает бровь.       — Не волнуйся. Думаю, я достаточно опытная, чтобы справиться.       Его пальцы резко сжимаются.       — Это. Так?       Алина хмурится.       — Да…       Его рот захватывает её, не давая ей сказать продолжение предложения. Алина продолжает хмуриться, пока не слышит, как что-то рвется, а затем характерный шум скачущих по полу пуговиц, и она отрывает себя от него.       Алина хмурится.       — Ты…       — Позже, — шипит он, перемещая руки, чтобы сорвать остатки её рубашки с плеч. Его губы снова целуют её шею, а пальцы путешествуют по теперь открытой коже.       Она ничего не носит под рубашкой, кроме простого лифчика, и он уже занят растягиванием застежки.       У Алины кружится голова, и часть её шепчет: “Слишком быстро”. Затем он целует её снова, и этот шепот затихает в её голове, заменяясь звуком бьющегося сердца и отчаянной нуждой понять беспорядочную дорожку поцелуев на её коже. Её пальцы сильнее сжимают одеяло, когда он начинает целовать её плечи, опускаясь все ниже и ниже к её возбужденным грудям. Его рука не снимает ткань лифчика, а опускается к голеням, поднимая юбку, чтобы обнажить кожу. Его касания похожи на клеймо, и она чувствует, что он перемещает руки с её лодыжек в волосы, притягивая её ближе к себе. Он медленно, мучительно облизывает внутреннюю сторону её ключицы.       — Сними его, — бормочет он, снова перемещаясь на шею.       Она закрывает глаза и пытается замедлить дыхание.       — Или что? Ты и его разорвешь?       — Алина.       — Сними его за меня.       Он разрывает лифчик, и она улыбается сквозь поцелуй, когда он снова возвращается к её губам. Холодный воздух окутывает её открытую грудь, и ему требуется всего одна секунда, чтобы накрыть одну из них ладонью. Она позволяет себе рвано вдохнуть воздух, когда его ладонь задевает сосок, его длинные пальцы неспешно отлаживают её грудь, пока он продолжает жадно целовать каждый свободный кусочек её тела. Он поднимает вторую руку с её голени ко второй груди. Большой палец легко надавливает на сосок.       Она проигрывает в попытке сохранить дыхание ровным.       Она чувствует каждое слово на своей коже, когда он говорит у ее горла:       — Я не позволю тебе убежать от этого.       Алина запускает руку в его волосы, позволяя темным шелковым прядям перетекать сквозь пальцы, словно вода.       — Хорошо.       Его пальцы продолжают нежную ласку, оставляя светлые следы на её коже. Этого достаточно, чтобы свести её с ума.       — И я хочу, чтобы ты назвала мое имя.       Она вздыхает, чувствуя, как внизу живота стягивается приятный узел, пока его пальцы продолжают лениво выводить круги по её груди, и она решает, что может позволить ему эту уступку, если это значит, что он хоть немного ускорится.       — Александр…       Он двигает своими бедрами под её, и она чувствует, как сильно он утыкается в вершину её бедра. Она подставляет то одно бедро, то другое в медленной отместке, и его выдохи становятся такими же частыми, как и её, пока он не заменяет одну руку ртом. Его язык обжигает её нежным теплом, когда он дразнит вершину её груди, и, когда его губы смыкаются на соске, её пальцы яростно стискивают его волосы. Он проводит языком вокруг чувствительного нерва снова и снова, пока напряжение, которое нарастает в ней, наконец превращается в тихую, пьянящую пульсацию.       — Остановись, — бормочет она.       — Почему?       — Я хочу, чтобы мы были в равных условиях.       Он поднимает на нее взгляд и разрывает свою рубашку быстрым, резким движением, и она сваливается в кучу на полу. Затем он замирает, давая ей взглянуть на него. Она смотрит на него, хотя сомневается, что тем взглядом, который он желает. Она знает, что его тело скорее жилистое, чем сбитое, знает, что мышцы обтягивают его тело тугими, худощавыми связками, а не выпирающими кубиками. И даже в самом худшем состоянии в Дарклинге всегда было нечто притягательное для нее, нечто, о чем им двоим более, чем известно.       Так что, вместо того, чтобы смотреть на него с просьбой или похотью, она изучает его шрамы. Алина встречает холодный взгляд его серых глаз. Его взгляд напряжен, и она видит по напряжению мышц его шеи, что он сдерживает себя ради нее. Теперь его время для уступок.       Действия Алины медленны, когда она касается губами каждой сморщенной раны от пуль, она целует каждый зазубренный край и ожог. Она замечает, как его грудь начинает подниматься и опускаться быстрее, как она полагает, в предвкушении, пока не остаётся последний шрам.       Там, куда она вонзила нож в его грудь, находится обманчиво простая отметина, прямая и чистая. Но она темная, практически фиолетовая. Шрам начинается от выемки у основания его шеи и тянется до конца грудины. Алина проходится по нему кончиками пальцев, прежде чем оставить след языком. Дарклинг практически задыхается, когда она делает это, одной рукой хватая её бедро, а другой накрывая плечо. Его пальцы очерчивают её кожу в том месте, где, как она знает, его ничегои оставили свой след. Это извращенно, но в этом смысле они принадлежат друг другу.       Голос Дарклинга сухой от желания, когда он говорит, нарушая молчание между ними:       — Ляг.       Алина ухмыляется в его грудь.       — И подумать о Равке?       Алина практически не слышит его вздох, но, прежде чем она успевает прокомментировать это, он обхватывает её вокруг талии и опускает на матрас. На мгновение он замирает над ней, кажется, созерцая её, и она смотрит на него в ответ. Её губы кривятся, когда она наклоняет голову в его сторону.       — Что? — спрашивает она, неожиданно задумываясь, как много подбородков у нее должно быть видно под этим углом.       Он лишь продолжает смотреть на нее, словно видит в ней нечто новое. Словно не осталась той, кем была больше двух сотен лет.       — Я все еще жду, что ты убежишь за дверь, — наконец признается он, выглядя встревоженно.       Алина чувствует, как искренний смех слетает с её губ.       — Мысль промелькнула у меня в голове.       — Только промелькнула?       И она слышит нечто уязвимое в вопросе, нечто совершенно человечное, из-за чего она смягчает тон.       — Я остаюсь.       Так же быстро, как и открылось, это странное, человеческое окно захлопывается, и Дарклинг кивает в ответ. Удовлетворенный. Этого достаточно, чтобы ей захотелось швырнуть его в стену, если бы не все еще тянущая боль между ног.       Без предупреждения Дарклинг хватает её за бедра и стягивает её тело вниз так, что их ноги свисают с кровати. И у Алины как раз достаточно времени, чтобы задуматься, что он собирается сделать, когда он снимает с нее юбку ловким, без сомнения, натренированным движением. Как и её плащ, забытый где-то у входной двери, юбка лужей стекается на полу. Алина сползает на центр кровати и приподнимается на локтях. Она наблюдает, как Дарклинг быстро расправляется с её нижним бельем, и, когда она лежит полностью нагая перед ней, она задумывается, неужели он совсем забыл про её утверждение, что они должны быть в равных условиях.       Дарклинг сгибается на полу, опускаясь перед ней на колени так, что теперь находится чуть ниже уровня её глаз. Его пристальный взгляд скользит по ней так, что немного заставляет её смущаться, и она смотрит, как его рука поднимается по её обнаженному бедру. Он обращает на нее свои серые глаза, чтобы встретиться с ней взглядами, и она который раз закусывает нижнюю губу.       — Алина, — тихо говорит он.       Алина видит, как её грудь вздымается и опускается, повторяющееся действие, которое делает её тихую хижину еще более спокойной.       — Да?       — Ты не будешь думать о Равке.       Не вставая с колен, Дарклинг разводит её ноги и оставляет медленный поцелуй между ними.       Пальцы на её ноге начинают двигаться взад и вперед, медленный танец его палец контрастирует с неожиданной натянутостью, формирующейся внутри нее. Она закусывает губу еще сильнее, когда чувствует, как его губы отстраняются, а затем снова нежно смыкаются, на этот раз на её клиторе. Она смутно осознает, что другая его рука обхватывает её грудь, но ощущение его большого пальца, теребящего ее сосок, второстепенно по сравнению с тем, как его язык скользит вверх и вниз по её центру в болезненно медленном темпе.       Её голова откидывается назад, когда он находит особенно чувствительное место, и это заставляет её талию взметнуться вверх в протесте. В ответ рука на её бедре сжимает её ягодицу, опуская её тело на матрас. Пальцы её левой руки снова погружаются в одеяла, хватаясь за простыни между ними, пока её вторая рука хаотично путешествует в его волосах. Алина чувствует глубокое давление внутри своего тела, когда его язык дразнит ее вход.       Алина закрывает глаза, уже не пытаясь притвориться, что её дыхание ровное, а он продолжает. Он убирает руку с её груди и слепо водит рукой по матрасу рядом с ее бедром. Она открывает глаза, удивленная, когда осознает, что он ищет ее руку. Она молча сплетает свои пальцы с его, и он сжимает их, пока его язык снова заставляет её выгнуться дугой.       Слоги слетают с её губ, и она не может остановить себя:       — Алекс…       Когда он стонет, она слышит его горячее дыхание на своем бедре.       Он встает с колен, но полностью не отстраняется.       — Ты хочешь меня, Алина?       Черт. Она чувствует нужду в нем в каждой мышцы своего тела, и, без сомнения, он знает это. Это очевидно по тому, как он до сих пор не отпускает её бедро.       — Ладно.       Бровь Дарклинга изгибается.       — Ладно?       Алина уверена, её зубы скрипят:       — Ладно.       Он удивляет её своей улыбкой, поднося их сплетенные руки к своим губам. Он оставляет нежный поцелуй на тыльной стороне её ладони, а второй рукой снимает штаны. Она подвигается на кровати, давая ему больше места, и как только он оказывается обнаженным, как и она, он занимает его. Его колени опускаются по бокам её ног, и он поднимает их руки над ее головой, опуская их на матрас. Факт того, что их пальцы переплетены, кажется более интимным, чем чувство его голой коже на теле.       Дарклинг ничего не говорит и не отводит взгляд, когда входит в нее.       Его бедра двигаются медленно, размеренными толчками, кажущимися такими странными по сравнению с предыдущим пылом. Она поднимает ноги и скрещивает щиколодки на его спине. Когда он толкается в нее с выверенным контролем, его выдает сбивчивое дыхание и его пальцы, почти отчаянно сжимающие её. Она подстраивается под его темп, несмотря на желание, которое чувствует глубоко внутри себя.       Их тела двигаются так, словно им всегда было предначертано двигаться так вместе. Словно они уже делали это тысячу раз. А пока, только в этот раз.       Она шепчет его имя в его ухо, когда достигает оргазма, и только тогда он позволяет себе потерять контроль. И через несколько отчаянных, спешных толчков Александр стонет и отплачивает ей тем же.

***

      Несколько часов спустя Алина пробуждается ото сна настойчивыми поцелуями по краю её шрама на плече. Она не открывает глаза, но он, должно быть, знает, что она проснулась, потому что шепчет: «Ещё», — в её ухо.       Алина вздыхает, но вскарабкивается на него и решает удовлетворить его грубо сказанную просьбу. xli.       Он остаётся.       Но жизнь мыши — не то, в чем он когда-либо найдет удовлетворение. И они оба знают, что то, что они делают, как они играют эти простые роли с простыми судьбами, лишь временное приспособление. Отклонение от войны, которую они в скором времени вновь начнут.       Но это приятное отклонение. И он нацелен использовать его в свою пользу. Ведь существует множество путей привести Алину в Равку, на трон, рядом с ним. И если это значит кормить куриц, или чинить сани, или проигрывать в шахматы, что ж, он способен выждать время, пока она не осознает, что они оба должны идти.       До тех пор он потворствует своей слабости.

***

      Они проводят два года в её жалкой хижине, прежде чем у него получается убедить её сменить место жительства на фьерданский город Ледсен. Она не верит ему, когда он говорит, что жаждет взаимодействия с людьми, но Фьерда — все ещё не Равка, поэтому она собирает свою сумку, сани, две козы, пять куриц и следует за ним туда.

***

      То, чего он действительно жаждет, — это новостей из Ос Альты. Из Новоравки. Из тех мест, которые он оставил позади, из тех мест, которые он сможет вернуть обратно вместе с Алиной.

***

      Их соседи в Ледсене полагают, что они муж и жена. Он… удивлен, когда Алина не поправляет их.       — Сам попытался объяснить, кто мы, — все, что она бросает в его, без сомнения, ошарашенное лицо.

***

      Притворяться отказником — словно задыхаться. Но он терпит это, чтобы стать другом Кнату, охотнику. И Улю, бывшему наемнику. Чтобы слышать местные слухи в таверне. Чтобы слушать, как эти ничтожные люди проклинают его страну и боятся таких, как он.       Но это лишь дело времени. И это игра, которую он хорошо знает.       Не пройдёт много времени, и они будут страдать так же, как они желали этого гришам и равкианцам. Мысль утешает.

***

      После пяти лет жизни в Ледсене проходит достаточно времени со смерти Царицы Ланцовой, Алина наконец перестает красить волосы.       А ещё есть ночи — когда он видит белые пряди её волос на подушке, когда он чувствует, как она закидывает на него ноги, когда её локоть тянется на его сторону кровати даже во сне — которые он не может описать словами или понять, что они для него значат.

***

      Когда проходят десять лет, они переезжают из Ледсена в другую фьерданскую деревню — Нья Ливет. Они оба не утратили иронию.

***

      Часто, когда вес отказников становится больше ярмом, чем крыльями, они тренируют свои способности в темных лесах на окраине деревни. Во время одной из них Дарклинг спрашивает, где она хранит свой последний усилитель.       Кажется, вопрос задевает её, и она только качает головой, когда понимает, что вопрос первый раз незлобный. Слегка любопытный.       — Я скажу тебе однажды, — все, что шепчет она. И в эту ночь она спит не рядом с ним.

***

      Три года после того, как они переехали в Нья Ливет, цирк приезжает в городок. Дарклинг смотрит на белого тигра, запертого в клетке, проходя мимо. Зверь злобно ходит взад-вперед по клетке, ожидая кормёжки, и он ощущает неприятное чувство родства.

***

      Четыре года спустя они вместе сидят за столом. И пока они отдыхают у огня, как годы назад в хижине Багры, он спрашивает снова.       Она закрывает глаза и делает долгий, медленный вдох.       — Ещё немного.       Его хватка усиливается вокруг её талии, и она улыбается, возможно, просто искренне.

***

      Когда они переезжают из Нья Ливет в Самманбуден, Алина представляется Морозовой.

***

      Он не сомневается, что она замечает, как они с каждым шагом приближаются к Новоравке. Прежде всего, она однажды была картографом, когда притворялась ничем.

***

      Их отвлечение продолжается почти тридцать пять лет, четыре поселения и два имени, когда оно подходит к концу, после того как Дарклинг слышит сплетни в таверне. xlii.       Самманбуден почти сносный. И как во всех почти сносных местах, здесь время от времени бывают приятные дни. День, когда рушится Алинина жизнь, — один из таких приемлемых.       Это один из дней, когда ей не нужно идти на работу на табачный завод, и вместо этого она рисует. Стены её кухни медленно украшаются деревьями, половина которых даже выглядит реалистичными. Она почти ощущает спокойствие, занимаясь чем-то таким непритязательным. Этот дом не такой роскошный, как её дворец, и не такой уединенный и уютный, как её хижина, но что бы ни происходило сейчас, это что-то почти становится её домом.       Почти. Всегда есть почти.       Потому что не важно, какое имя она носит прямо сейчас, где они прямо сейчас живут, Дарклинг — все ещё тот человек, который сжег её первый дом. Часть её никогда не сможет простить этого.       Она пребывает в раздумьях и рисует третье дерево, когда дверь их дома открывается. Она не поднимает взгляд от работы, вместо этого фокусируясь на тенях. Его присутствие в комнате все ещё ощущается, как свинцовый груз.       — Алина.       Она закрывает глаза, потому как начинает понимать его. А вместе с этим знает, что значит каждый его тон.       — Что случилось?       — Мы должны вернуться в Равку.       Его голос такой отстраненный, такой спокойный, поэтому Алина сразу же понимает, что что-то не так. Алина кладет кисточку и осторожно спрыгивает со столешницы, на которой сидела. Её руки нервно заламываются, пока она вытирает пальцы о полотенце.       Алина оглядывается через плечо, и ей не нравится, что она видит.       Дарклинг облокотился о стену, ведущую в их кухню, скрестив руки на груди. Он выглядит усталым, так, как не выглядел со времен Большой. Но хуже, он также выглядит готовым — человек в океане, собравшийся духом перед надвигающимся штормом. — Что не так? — медленно спрашивает Алина, и она знает, ей не понравится то, что она услышит.       Она права.       — Королевскую семью Ланцовых убили.

***

      Хотя революции могут быть безмолвными, они практически никогда не бывают бескровными.

***

      Об этом шепчутся в каждой таверне. О том, как Ланцовы были убиты в Большом Дворце, за день до фьерданского зимнего празднества, повстанцами, заполнившими дворец в виде слуг. Солдаты, которые убили королевскую семью, оставили только один знак, чтобы провозгласить, в честь чего они совершили свое деяние.       Красный флаг с белым двуглавым орлом. Это флаг Новоравки.       Во Фьерде кружки с элем чокаются с возгласом: «Скал Ново!»       В Самманбудене спустя век скрытия скорби наконец появляется Алина Морозова. Однажды Алина Ланцова. xliii.       Потеря съедает её, забирает кусочек за кусочком, пока все больше новостей доходят до фьерданских лесов. Она узнает, что новоравкианцы оккупировали Ос Альту. Что в живых не осталось ни одного Ланцова, даже детей, их детей. Что оставшиеся в Новоравке равкианские гриши были сожжены в погребальных кострах в честь успешного убийства.       Чем больше она узнает, тем больше она сгорает. И вскоре от нее ничего не остаётся, кроме боли, сердитой дыры в сердце. И оно требует возмездия.

***

      Однажды утром Дарклинг просыпается, и её нет рядом. Остались лишь борозды на снегу у их дома.       Он уже знает, что они направляются к новоравкианскому военному лагерю, до которого осталось всего две мили (прежде всего, это он первый начал двигать их ближе).

***

      Она уже готова вернуться назад, забыть, зачем она пришла к лагерю, и найти другой способ вернуть то, что было утрачено, пока не чувствует запах дыма. От него слезятся глаза, пока она идет к главным воротам военной базы, воздух плотный от гари.       Мужчина, полностью одетый в черное, останавливает её.       — Вам не положено находиться здесь.       Его пальцы сжимаются вокруг ружья. Алина не может увидеть его лица или подумать, как его могли звать, или кого он любит, все, что она видит, — это ружье. Все, что она может видеть, — ружье заряжено.       — Что вы сжигаете? — всё, что она спрашивает, чувствуя, как слезы скапливаются в глазах.       Мужчина презрительно ухмыляется и сплевывает на землю.       — Хаксу.       Ведьму.       Она движется с определенным намерением, с силой поднимая и опуская руку.       Вспышка ее Разреза озаряет ворота, прежде чем они разваливаются на две части.

***

      Вместо лиц, Алина видит улыбающуюся Ану, когда она в первый раз учится плавать в их королевском пруду. Вместо криков, Алина слышит, как оркестр играет вальс на их свадьбе, когда её муж говорил, что между ними есть нечто большее, чем Равка.       Время лечит все, но скорбь никогда не уходит. И боль так легко переходит в разрушение.       Поэтому она становится горящей звездой, расширяющейся, прежде чем схлопнуться перед смертью.

***

      Годами позже её действия приобретут новое имя в Фьерде. В сказках перед сном, после того как родители скажут детям вести себя хорошо, но до молитвы, они расскажут им историю. В ней говорится о беловолосой ведьме, прекрасной и ужасающей, которая однажды уничтожила целую армию, потому что нужные подношения не были преподнесены богам. Как леди войны, она взяла на себя ответственность за гибель армии и бросилась в огонь в последнем жесте протеста. Историей о Дет Вита Оффрет пугают детей, чтобы заставить их соблюдать религиозные церемонии, когда они предпочли бы провести личный час в постели по утрам.       С фьерданского это переводится как Белая Мученица. xliv.       Он следует за дымом.       От места, на котором раньше был лагерь, остались лишь руины. Ворота срезаны пополам, бараки разрезаны под ровными, правильными углами. На телах у новоравкианских восставших аккуратно прожженные раны, сделанные жаром, горячее огня. Посреди лагеря горит костер, разрушенный и окруженный синими, красными и фиолетовыми повязками. Здесь не осталось никого живого.       Или, как минимум, он так думает, пока не слышит хриплый смех.       Дарклинг двигается быстро, выискивая единственного человека, все ещё цепляющегося за жизнь. Его глаза маниакальные, сумасшедшие, и он поднимает их вверх, когда говорит:       — Они забрали ведьму, — умирающий мужчина улыбается, обнажая окрашенные кровью зубы, и смотрит на солнце. — Они собираются сжечь её. На глазах у всех.       Кажется, все его тело леденеет.       — Где?       — В Копингбране.       Это маленькая деревня, на юге Новоравки.       Умирающий харкает кровью.       — Надеюсь, она будет кричать.       Рука Дарклинга медленно опускается, и мужчине не над чем больше смеяться, его глаза навечно замирают под палящим солнцем.

***

      Копингбран — крошечная деревушка, отдаленно расположенная у широкой реки, где большинство жителей ловят семгу. Она была оккупирована фьерданцами без сопротивления где-то сорок пять лет назад, затем равкианцами, а после этого новоравкианцами. Люди здесь живут просто, но удовлетворенно. Они не совершили никакого преступления, кроме того, что были слишком слабыми, слишком тихими для борьбы.       Население насчитывало около двухсот человек.       Когда Дарклинг приезжает в Копингбран, он видит женщину, привязанную над костром. Она без сознания, ее белые волосы слабо колышутся на ветру, исходящего от факелов. Она окружена мужчинами с ружьями, людьми, кричащими: «Хакса»!       На то, чтобы значительно уменьшить население Копингбрана, требуется немного времени. Пока здания и их обитатели не разорваны монстрами с огромными пастями вместо лиц.

***

      Иногда истории о Дет Вита Оффрет заканчиваются появлением бога смерти, который уносит её на руках. xlv.       Дарклинг несет её до тех пор, пока они не отдаляются от руин достаточно далеко, пробираясь через толстые сугробы снега, пока ветер сдувает дым с обоих их тел. Спустя около часа она просыпается, и они оба молчат, хотя её пальцы цепляются за его куртку, а его руки крепко сжимают её тело.       Наконец ему удается заговорить.       — Что произошло?       Она продолжает молчать.       — Расскажи мне.       Алина вздыхает.       — Я использовала Разрез.       Три слова говорят слишком много.       — А потом?       — Опусти меня.       — А потом?       — Опусти меня, Александр.       Он подчиняется, и, как только её ноги касаются земли, она увеличивает расстояние между ними. Её запястья покрыты рваными, красными рубцами в тех местах, где они сковывали её цепями. Он не может отвести от них взгляд. Он не может удержаться от желания уничтожить ещё одну деревню.       Её глаза темны, фиолетовые круги под ними делают её истощенной и усталой. Дарклинг сердито выдыхает сквозь ноздри.       — Что произошло, Алина?       Она опускает взгляд вниз.       — Как тебя схватили?       Алина закусывает губу, одна её рука сжимает вторую.       Его кожа бледнеет, когда он осознает:       — Ты собиралась позволить им схватить тебя…       Она смотрит на свои запястья, растирая одно, чтобы восстановить кровообращение. Алина ничего не говорит, и молчание с её стороны равнозначно вине. То, что поглощает его, может быть названо лишь ужасом. В ней есть столько всего, что он ненавидит, но она также — неотъемлемая часть того, чем он сейчас является, и он не позволит ей порождать такие мысли без его согласия. Ей не позволено покидать его, делать вид, будто они друг другу никто.       Он делает глубокий вдох.       — Объясни.       Алина качает головой, вздыхает и поднимает взгляд. Фьерданское зимнее солнце отражается в падающих снежинках, делая их похожими на горячие белые вспышки. Они оба задумываются об этом на мгновение, прежде чем она говорит.       — Однажды ты спросил меня, где я ношу Мала.       Гнев мгновенно сменяет ужас при этом имени. Ведь, конечно, она решила оставить его ради чего-то настолько тривиального и бесполезного.       — При чем здесь это?       Алина поплотнее закутывается в пальто, медленно бредя вперед, и поворачивается к нему спиной. Её ноги оставляют маленькие следы на снегу, а ветер быстро заметает их, будто её здесь никогда и не было вовсе. Но её слова все равно доносятся до него, пока она удаляется.       — Мал в моей груди, потому что я заколола его в это место, так что мы с тобой в этом похожи. Мал под моими ногтями, потому что туда просочилась его кровь, пока я несла его. Поэтому он не умер один, без комфорта. Мал начертан в моих костях, ведь то, что я сделала, это никогда не покидала его. Я ношу Мала везде, Александр. И иногда я думаю, что есть лишь один способ снять его. Я думаю, что есть лишь один способ снять это всё.       Он ненавидит её каждой клеточкой тела в это мгновение. За то, что держится за следопыта, за то, что превозносит семнадцать незначительных лет над двумя сотнями и половиной века, что они прожили вместе. За то, что наказывает себя сама и делает его наказания менее значительными. Потому что она всё ещё не осознала, как сильно они нужны друг другу, больше, чем кому-либо ещё. Потому что она не может отпустить. Потому что она почти уничтожила их обоих в отчаянной попытке возмездия.       Дарклинг пересекает снежное поле широким быстрым шагом и становится прямо позади нее.       — Скажи, что я должен сделать, чтобы заставить тебя забыть, — говорит он, обхватывая руками её плечи, притягивает её спину к своей груди и кладет подбородок на её голову. — И я сделаю это.       Алина вздыхает вздохом старой женщины, её руки сжимают его предплечья, где они обнимают её грудь. Словно она хочет оторвать их, но что-то останавливает её, и, вместо этого, она не двигается. Они стоят, не шевелясь, и наконец она задает вопрос, который, казалось, крутился в её голове очень, очень долго.       — Что в мире вечно, Александр?       Он хмурится, слова слетают с его губ, как полузабытая колыбельная.       — Вселенная да человеческая жадность.       Её руки подрагивают там, где она держит его.       — И мы.       Дарклинг закрывает глаза, сильнее прижимая её к себе. Его хватка, должно быть, доставляет боль, она, должно быть, душит, но Алина позволяет ему продолжить объятья. Он вспоминает, как видел её в руках фьерданцев, как спокойна она была на костре. Он думает, какого это было бы — снова остаться одному после того, как он узнал, какого это — иметь её.       — Нет, — его голос ломается от эмоции, которую он не может понять. — Не мы.       И как будто разрываются путы: он опускает их вдвоем на колени в снег. И они стоят так — держа друг друга: он — с отчаянием, она — в защите, пока солнце не ускользает с неба, словно тепло с углей. Пока они не чувствуют ничего, кроме рук друг друга, защищающих их от холода зимы.

***

      Они возвращаются в их дом, который никогда не станет настоящим домом, а на следующее утро она соглашается пойти с ним в Ос Альту.       — Их нужно остановить, — шепчет она в его обнаженную грудь, пока они оба смотрят через окно, как встает солнце. — Ты ведь в любом случае пойдешь туда. Возможно, тебя тоже нужно будет остановить.       Он ничего не говорит, лишь поглаживает большим пальцем её плечо. Над шрамом, который он там оставил. Вместо ответа, он думает, какого рода безумие должно овладевать мужчиной, чтобы он раз за разом обнажал горло перед единственной женщиной, которая может приложить к нему нож. От этой уязвимости он чувствует себя неуютно, тяжесть опускается на его грудь, и его разум размышляет о слове, о котором он не позволял себе думать очень долгое время.

***

      Алина собирается тихо, он лишь наблюдает. Её пальцы складывают ценные крохи вещей, которые она решила забрать с собой в поношенной сумке. Он видит ничего, что могло бы показать сентиментальность: ни картин, ни сувениров. Он не упоминает её мгновение слабости с костром, она не упоминает его — с деревней.       Они оба знают, что это путешествие в один конец.

***

      Они возвращаются домой в Гражданскую войну, и дым клубится вокруг Большого дворца.