«Мама — анархия, папа — стакан портвейна.»
Виктор Цой©
На уши встала кажется целая академия. Не прошло и часа как все подвальные крысы и птицы с ближних деревьев были в курсе того, что случилось с Розой. Кто-то серьёзно её травмировал, связал и закрыл в подвале. Кажется сейчас она пребывала в больнице, но после обследования её сразу повезут в участок, для того, чтобы она отдирала коросту с ещё не зажившей раны воспоминаний. Должно быть неприятно. Ещё неприятнее было думать о том, что её опоздание и синяки на ногах не позволят ей быть Примой и самое ужасное то, что она совершенно в этом не виновата. Над ролью Зигфрида и Ротбарта преподаватели всё ещё соображали, а вот Карина стала Одеттой. Хёнджин правда хотел радоваться за неё . Кажется она выглядела счастливее предыдущих случаев, когда получала главную роль, сказать что она сияла ярче полярной звезды - ничего не сказать. Хёнджин хотел подбодрить её, посмеяться вместе с ней над той абсурдностью переживаний, которые стоили этого смеха. Но было как-то неловко, что-ли? Было даже стыдно думать о таком, после того как он увидел состояние Феликса. Навряд ли Хван ещё когда-то мог лицезреть такие серьёзные переживания о ком-то со стороны. Ли сначала очень много тараторил, рассказывая всем и каждому о том, что случилось, (так наверное все и узнали) ему казалось очень важным донести всем то, что кто-то сделал покушение на его близкую подругу, которая абсолютно этого не заслужила. Он, казалось, хотел кричать на весь мир о несправедливости и ужасности поступка. Потом Хёнджин заметил, что в то время, как Роза находилась в больнице, а Феликс уже рассказал всем кого знал и не знал о случившемся, он отныне делал вид, что всё забыл. Парень явно был увлечён тем, чтобы отвлекаться на всё подряд, стараясь не думать о произошедшем. Вот он сидит и рассматривает вялые цветы в горшках с интересом любопытной Алисы, а вот он уже, облокотившись на брусья гадает о том, на что похожи облака за окном. Цеплялся к каким-то совершенно глупым темам в разговоре, рассуждал о том, почему борщ бывает зелёным и красным, мечтательно вспоминал моменты из детства, рассказывал что-то про астрономию и ещё кучу-кучу непонятных вещей. Но от глаз Хёнджина не ускользало и то, что в моменты, когда Феликс вспоминал о подруге, (молча, но достаточно заметно) нижняя его губа начанала подрагивать, а кадык нервно ходил вверх-вниз. В такие моменты он мял в руках футболку и старался ни на кого не смотреть. Хван просто физически не мог радоваться вместе с Кариной.
Стены академии давили со всех сторон своей угрюмостью и разговорами о Розе.
Надо было сменить обстановку.
Выходные Хёнджин решил провести в родительском доме. Поэтому вечером пятницы он собрал спортивную сумку со сменными вещами и первым же автобусом отправился домой. Он поднялся на пятый этаж и в очередной раз подумал, что мечтал бы жить на шестом, последнем этаже. Ведь выше жили все самые интересные люди. Глуховатая соседка-грузинка, недавно потерявшая мужа, которая иногда заносила семье Хёнджина варенье и мёд, дедушка-ветеран с сундуком весёлых историй, который почти никогда не выходил из квартиры, потому что передвигаться мог только на костылях и милая рыжая художница, из жилища которой постоянно пахло чаем и маслянными красками. Хёнджин бы тоже хотел жить как они - поближе к звёздам. Но сейчас он стоял и слушал минутную трель звонка, наверное разбудившую уже всех. Дверь с щелчком открылась и на пороге его встретил папа. Высокий мускулистый мужчина, ещё крупнее Хёнджина, с морщинистым лицом, но с сильными руками. Первое что он сделал - крепко обнял сына и похлопал того по плечу.
— Ты бы хоть предупредил. — он косо улыбнулся — Мать бы приготовила чего.
Он уступил Хёнджину проход, освобождая место в коридоре и твёрдым шагом пошёл на кухню для того, чтобы обрадовать жену приездом сына.
Хван увидел маму, тогда, когда он, разувшись, вешал твидовое пальто на крючок. Она вышла поприветствовать его в кухонном фартуке и домашней одежде. Каштановые волосы её как всегда убраны в высокий хвост, а худое лицо выглядит уставшим из-за синяков под глазами и вечной морщины, залёгшей между бровей. Она сложила руки на груди и критично глянула на сына:
— Зачем приехал?
Начиналось то, от чего становилось неприятно. Мамина привычка до всего допытываться оставляла неприятные следы в памяти.
— Да вот, на выходные решил навестить вас.
— А если серьёзно?
Она никогда не верила казалось бы искренним словам Хёнджина, ей всегда казалось, что за благими намерениями скрывается что-то эдакое, что должно заставить её быть настоящим пыточником.
— Я устал от общаги и академии. Решил отдохнуть.
— Ладно. — Так и ушла на кухню. И больше ничего. Как всегда.
***
Ужин прошёл почти молча. Хёнджин лишь вскользь упомянул о том, что им скоро должны распределить роли для нового спектакля, на что мама сказала: "Я надеюсь, ты понимаешь, что я жду от тебя лучших результатов". На это он отмалчивался. Отмолчаться решил и на счёт истории с Розой. Она всё равно скоро узнает сама, такие новости тихими на долго не остаются. Допив любимый мамин горький чай, он с радостным сердцем пошёл к себе в комнату. Как давно он тут не был... Она как всегда освещалась одним только ночником, на котором расположилась керамическая Сирин*, стены были обклеены многочисленными рисунками: набросками людей, зарисовками зданий, природы и главными фаворитами Хёнджина - акварельными цветами. По сравнению с мировыми проблемами - его маленькая несбывшаяся мечта стать художником полная ерунда. Да больно, да обидно, что он сейчас был не художником, а будущей звездой балетной эстрады.
Да за то, чтобы сейчас хоть на улице голодным сидеть и рисовать он заплатил бы любую цену. Комнату он свою любил, но любил бы ещё сильнее, если бы вещи были на тех местах, на которые их Хёнджин положил изначально, а не на том, куда их положила мама, ведь это её дом и она лучше знает, что и где должно лежать. Радовало одно: цветы купленные месяц назад всё ещё стояли в вазе, несмотря на то, что одни из них завяли, а другие засохли. На его прикроватной тумбе всегда стояли цветы, как в больнице. Не знающий человек мог бы подумать что Хёнджин вечно болел и возможно этот Не знающий прав. Он не был в этом уверен до конца, но кажется родители и правда подарили ему на восьмилетие психологические травмы, вместо приставки "Dendy". Хван любил рисовать цветы, цветущими или завявшими - не столь важно, в любом своём состоянии они казались ему прекрасными.
Было приятно снова очутиться в мягких одеялах уютной кровати, которая (оглядываясь на то, что было в общаге) была просто до небес идеальной. Хёнджин растянулся во всю её длину, делая потягушки и поудобнее, подобно коту, устраиваясь на месте.
— Ты сейчас занят? — мама зашла как всегда без стука. Наличие собственной комнаты не значило, что у Хёнджина есть личное пространство в доме. Не то, чтобы она совсем заходила без стука. Напротив, она активно и быстро стучала в дверь, но входила не дожидаясь разрешения. — Не отвечай, вижу, что нет. Сходи к тёте Лине с соседнего дома, отнести ей судочек, в котором она нам пирог приносила.
Хёнджин приподнялся на локтях и с вопросом посмотрел на мать:
— Какая тётя Лина? Какой пирог?
Госпожа Гуревич потёрла переносицу, явно не удовлетворённая тем, что сын отвечает вопросом на вопрос.
— Подружка моя из соседнего дома, приходила на прошлой неделе, нам с папой киш приносила. Посуду ей отдать надо. — она критично оглядела комнату Хёнджина и глаза её остановились на вазе увядших цветов, которые он ещё не успел нарисовать, — Выкинь их по дороге или это сделаю я. — после чего молча вышла из комнаты.
В такие моменты хотелось биться головой о стену, рвать на себе волосы, выдирать с корнем ногти или просто кого-то ударить. Раньше, в порыве гнева, он мог расцарапать себе руки, до проступающей росой крови, искусать до синевы губы или сжать с силой кулаки, оставляя в мягкой коже отметины от ногтей. В общем, сделать он мог всё что угодно, но позволить себе срываться криком на маму или плакать при ней, показывая свою слабохарактерность — нет. Со временем он научился это контролировать и теперь он даже на себе эмоции не выплёскивал, а просто затыкал их пробкой вины и мамиными словами "Хватит себя жалеть". Поэтому Хёнджин просто делает глубокий вдох, садится на кровать и зажимает трясущиеся от гнева руки меж колен. Продолжая медленно вдыхать и выдыхать воздух он пересчитывает предметы в комнате, представляя каков на ощупь ковёр, стеллаж с книгами, заляпанные краской кисти. Ему очень не нравилось, когда мама ставила ему такие ультиматумы, которые не подлежали оспорению, потому что, если их и пытались оспорить, то последствия оставляли желать лучшего. Один раз, когда Хёнджин был ещё совсем маленький (лет восемь - девять от силы) нелюбимая, мягко говоря, мамина свекровь подарила ей какую-то, по её словам, уродливую вазу. Это была глазурированная керамика вытянутой формы, с выделенным на нём лицом и мама заявила, что это "убожество" вылепливать лица на предметах, потому что их там быть не должно, поэтому вазу собирались нести на помойку. Хёнджин не спрашивал лично, но подслушав родительский разговор с кухни, он услышал мамины слова о том, что в аду она видала эту гаргулью и что любые её "подачки", это какие-то намёки на её недостатки. Мол, в прошлом году это была сковорода, якобы твердившая о том, что маме надо чаще и лучше готовить, а сейчас была ваза, явно говорящая: "У тебя дома совсем нет цветов, ты дышишь одной пылью!", (ну очевидно же!). На следующий день ваза аккуратно (слава богу) стояла около помойного ведра в их дворе. Пока родители были на работе, Хван втихаря протащил беглянку обратно домой и поставил её у себя в комнате. Первый день никто ничего не говорил. И второй и третий... Хёнджин начал замечать неладное, когда мама уже в третий раз не ответила на его "доброе утро" и "я люблю тебя" перед сном.
— Мам? Что-то случилось? — он стоял в проходе кухни опёршись на косяк двери и наблюдал за мамой, что-то готовившей у плиты. Она молчала. — Мам? Ты на что-то обиделась?
В ответ снова молчание.
— Мама? Мам? — Хёнджин подошёл к женщине и аккуратно потянул её за край фартука.
— Ты доволен, да? Приятно делать маме больно?
— Делать больно? — голос дрогнул. В глаза натекли блестящие стёкла слёз.
Она снова молчала.
— Мам?
— Каково это хранить у себя вещи, желающей мне смерти женщины? Значит ты согласен с этой каргой? В могиле мне гнить, да? Мама уже старая, давно ей уйти пора!
Хван больше ничего не сказал. Он молча вынес вазу обратно к мусорке и остальное время боялся сталкиваться с мамой дома. Думал, что один его вид доставляет ей боль, заговорить с ней он не осмеливался, хотя оставаться так долго без материнского внимания и любви он не мог, но и сказать чего-то лишнего боялся.
Ему было всего девять лет.
Сейчас он аккуратно складывал в тканевую сумку наушники и mp3 плеер чтобы разнообразить свою маленькую "прогулку" до соседки. Ещё он взял с собой плёночный фотоаппарат "Canon" и блокнот для рисования с карандашами. Хёнджин собирался пофотографировать уютный двор и может быть зарисовать помойку, на которой оставит цветы и желательно все хорошие воспоминания о родителях, потому что от их холода болит сердце.
На улице было сыро после дождя, а от помойки несло скисшим молоком и чьими-то ботинками. Может цветы сделают запах и картину в целом получше? Небо какое-то очень уж синее, а улица какая-то очень уж пустая. Где-то под выступом соседнего дома греются два кота, прижавшись друг к другу носами. Он достал из перештопанной сумки фотоаппарат и щелчком кнопки запечатлил это мнговение навечно. Достав ещё полностью белый снимок, поболтал им в воздухе, чтобы коты на карточке проснулись . Пригляделся. Фото получилось очень уютным благодаря кошачьим объятиям и немного грустным из-за сырости. Как давно Хёнджин ни с кем не обнимался? Про поцелуи вообще лучше промолчать. Последний раз мама целовала его в лоб после похорон бабушки, а с девушками он успехов в отношениях не имел. Вернее сказать, что он безусловно привлекал противоположный пол, но отношений с таинственными незнакомками, которых он впервые видел, Хван как-то не искал. Правда иногда, лёжа в кровати и обнимая всеми конечностями пушистое одеяло, ему хотелось бы, чтобы на его месте был кто-то живой. Кто именно - сказать было сложно, но обниматься хотелось до безумия сильно. Может просто завести кота? Идея-то хорошая, но у папы аллергия, а в общагу с ним не пустят, поэтому о пушистой отдушине можно забыть. Или уже пора задуматься о вещах посерьёзнее? Например завести себе отношения? Но с кем? С Кариной шансов нет - у неё вроде есть молодой человек и к тому же, она подруга,
товарищ, но никак не девушка. А что насчёт нежной Розы? Кажется она и правда была очень приветливой и ласковой девушкой, да ещё и очень трудолюбивой, раз её собирались ставить на роль Одетты. Какие там ещё варианты есть?
Хёнджин начал перебирать в воспоминаниях все лица, которые ему недавно довелось видеть и тут раздумия подвели его к совершенно неожиданном человеку.
Ли Феликс.
Стоп, что? Хван конечно в курсе, что человеческая фантазия безгранична, но, чтобы настолько? Думать о своём сопернике в таком ключе? Думать о парне в принципе, в таком ключе? Что-то усталость совсем развязала ему мысли. С другой стороны, этот Феликс не выглядит, как другие парни из академии. Все балеруны безусловно отличались скульптурным телом, силой своего танца, но внешне, они редко выглядели лучше швабры в подсобке. А вот Ли почти как девчонка, стильно одевается, волосы причудливо сострижены, а ещё он кажется пользуется какими-то средствами по уходу за лицом и видно это не вооружённым глазом. Да и вёл он себя как-то более вежливо что ли? Остальные парни в балетной школе обычно вставляли мат через каждое слово, плевались на землю и очень липко смотрели на девушек. Но Феликс был не такой. Хёнджин помнит как нежно и аккуратно он утешал Розу, как сильно за неё переживал, да и в принципе относился к ней как к обычному человеку, а не (как подавляющее большинство) к куску мяса. И речь у него была приятная, не смотря на то, что тот быстро тароторил, как автомат. Как будто от королевы Виктории вернулся, ей-богу. Так, если он не такой как остальные парни, может это значит, что с ним можно быть как с остальными девчонками?
Надо меньше думать.
Мысли цеплялись одна за другую, пока в наушниках играла "Прогулка" Земфиры. Хёнджин запрятал фото в блокноте и сложил в сумку, даже не вспомнил о том, что цветы, аккуратно уложенные в пакет с посудой соседки, надо было оставить на мусорке, поэтому он набрал номер домофона. Когда трубку взяли, он не успел представиться, как дверь подъезда уже открыли. Лина (вроде так звали соседку) жила на пятом этаже, как и его семья, но только в отличие от его дома, шестого этажа не было. Хван всегда хотел жить выше пятого, но кажется выше квартиры Лины только звёзды? Выше же его квартиры потолок - пол шестого этажа. Это удручало.
Он позвонил в дверь. Фанфара отличалась от той, что была у его квартиры. Трезвон дома бил дребезжащей трелью по ушам, а тут мелодия, как будто вживую наигранная на фортепиано. Дверной замок щёлкнул и Хёнджин увидел на пороге женщину среднего роста, с прямыми каштановыми волосами и косой чёлкой на бок. Её глаза выглядели очень улыбчиво и без самой улыбки на лице. Кончики тонких губ её приподнялись и она спросила:
— Ты сын Анны Николаевны, да? — она прищурилась, — у тебя мамины губы, а глаза точно папины. Ты пришёл занести судочек? Заходи-заходи, — женщина открыла дверь и ушла в глубину коридора, освобождая место для Хёнджина,— идём на кухню, я вам ещё пирога положу, а то мы вдвоём с ним не справляемся — и быстрыми короткими, но плавными шажками убежала на кухню.
Хван пошёл за ней (что ещё делать-то?) и остановился в кухонном проёме. По дороге, он успел увидеть приоткрытую комнату, из которой Меркьюри допевал Богемскую Рапсодию, гостиную с тёплым светом и выложенную мозаикой ванную комнату. На кухне пахло чем-то сладким, вроде духами, а вроде выпечкой. Женщина достала из духовки пирог и начала его резать, вспомнила о чём-то и открыв холодильник (ниже неё ростом кстати), достала оттуда душистый компот. Она наполнила цветастую кружку напитком и протянула её Хёнджину.
— Угощайся. — она улыбнулась и когда он принял "дар" из её рук и продолжила резать пирог.
Компот был из ягод, это даже скорее было что-то наподобие морса. В квартире было очень тепло в отличие от улицы, а напиток снова помог освежиться. Попивая морс, Хёнджин выглянул из дверей кухни, чтобы внимательнее осмотреть коридор, по которому он шёл. На стене заметил чёрно-белую фотографию в рамке, которую раннее не увидел. На ней была запечатлена Лина, ещё совсем молодая, но достаточно узнаваемая. На ней было драпированное платье, а в боб-карё виднелся какой-то цветок. В руке она держала микрофон, взгляд её устремлён вдаль, сквозь софиты. В нижнем правом углу фотографии подпись:
«В Австралии 1994» Так значит она была певицей? Или есть? Этого стоило ожидать, ведь у мамы других подружек быть не может, обязательно все творческие натуры.
У Хёнджина было странное предчувствие. Лина возилась с пирогом на кухне, лампы гостиной отдавали теплом, а в приоткрытой комнате стихла музыка.
На него кто-то смотрел.
Хван повернул голову в сторону стихшей комнаты и увидел, то, чего, или даже того, кого меньше всего ожидал увидеть этим вечером.
Феликс выглядывал из-за угла, придерживаясь за стену, причём выглядывал одним только правым глазом и краем носа. Поняв, что его заметили, он быстро спрятался за этой самой стеной в комнате с музыкой.
— Это мой сын Феликс. Можешь с ним поздороваться. Правда он с незнакомцами бывает застенчив, но он добрый мальчик, правда, я думаю вы поладите.
И как он сразу не понял? Все повадки женщины просто кричали о её родстве с парнем. Она может улыбаться одними только глазами, тароторит, как диктор ТВ, но только более эмоционально, а ещё, кажется, она была таким же розовым пионом, как и Феликс.
Обижать Лину не хотелось, поэтому Хёнджин последовал в комнату, в которой уже во всю играла "California Dreaming". Открыв дверь, он понял, что эта комната была самой яркой и необычной в доме: её освещали только зажённые свечи, а сгущающиеся сумерки дарили красивые тени на стенах. Всюду висели гобелены с причудливыми узорами, тут и там стояли горшки с цветами, на кровати куча плюшевых зверят, а на полу стояли стопки книг и кассет. На подоконнике, под цветами орхидеи стоял проигрыватель с крутящейся пластинкой.
Он остался в дверях комнаты, не осмеливаясь войти, потому что под самый знаменитый хит The Mamas & The Papas, стоя лицом к сумеречному окну танцевал Феликс. Это был вовсе не балет, не та тошнотворная классика, от которой начинает болеть голова. Это было что-то из разряда современного танца? Что-то среднее между контемпорари* и балетом, что-то такое он точно видел у Бежара.* Судя по всему, Феликс не видел, как он вошёл, потому, что танец он не прекратил, а напротив - движения становились более резкими и смелыми к припеву песни и... Если его сейчас сфотографировать, то мог бы получиться просто отличный кадр, разве нет? Цветокорекция, композиция, тени, атмосфера... Тем более, что он сделает это тихо и никто ничего не заметит. Аккуратно выудив свой Canon из сумки, Хёнджин ищет лучший ракурс, насколько позволяет тот маленький участок в комнате, чтобы он оставался незамеченным. Нажимает он на кнопку фотоаппарата в тот самый момент, когда главное лицо снимка решает повернуться к двери, в сторону Хвана. С металлическим щебетом фотография выезжает из плёночника, а музыка на фоне замолкает. Вот так и стоят: в полной тишине, один с вопросом на лице, другой - с его портретным снимком.
Потрясающе, хуже ситуации не придумаешь.
Сначала он высказал Феликсу непонятно откуда взявшуюся ненависть, сейчас он как какой-то маньяк сфотографировал его прямо лицом к лицу, заранее об этом не сказав. Да дурак здесь не Феликс, как полагал Хёнджин, настоящий дурак или лучше сказать клоун - здесь он. Просто супер, пришёл занести посуду соседке, а по итогу устроил фотоссесию её сыну. Сейчас его тихо, без лишних слов выведут из квартиры куда подальше, и это хорошо, если без лишних слов, потому что Хван уже представил то, каким количеством ругательств покроет его парень.
Но Феликс смеётся. Смеётся и морщит нос, смотря на Хёнджина. Это защитная реакция должно быть такая, сейчас он придёт в себя и вытолкает его из комнаты.
— Ой, а сфотографирируй вот так! — Феликс продолжая неистово смеяться, берёт с подоконника орхидею, становится спиной к окну и смотрит на Хёнджина.
Да что вообще происходит? Разве нормальные люди именно так реагируют на нарушение их личных границ? С другой стороны - он вроде и не против вовсе?
Смотря на то, как Ли допытливо пялится ему куда-то в лоб, Хёнджин неуверенно поднимает камеру на уровень глаз и только тогда, когда Феликс начинает махать в объектив свободной от цветка рукой, фотографирует личную модель.
– Ну как, что получилось? — под звук выезжающей фотографий он подбегает к Хвану и скачет где-то под боком, силясь разглядеть ещё не проявившийся кадр.
Хёнджин достаёт снимок и встряхивает его прежде чем развернуть лицевой стороной и посмотреть результат. Феликсовой радости нет предела, потому что он, вцепившись в плечо Хвана, с детским любопытством рассматривает фотографию, словно бы никогда ничего удивительнее не видел.
— Нравится? — Хёнджин правда не знает, зачем спрашивает.
— Шутишь? Да это же просто супер! Ну, то что камера у тебя есть. А ты зачем пришёл? Ты с мамой на кухне говорил, да? — глубокий вдох, — а ты какую музыку слушаешь?
Хван терялся, не зная с чего начать.
— Твоя мама приносила нам пирог и мои родители попросили занести ей посуду. Я немного не ожидал встретить тебя здесь. Слушаю я Земфиру там... Цоя.
— Да? А мне вот Меркьюри, нравится... Чайковский, Элтон Джон, понимаешь о чём я?
Хёнджин ответно закивал, но решительно ничего не понимал.
Феликс перестал мучить плечо Хёнджина и поставив орхидею на своё законное место, сменил пластинку The Mamas & The Papas на альбом Земфиры. Лёг на кровать, подмяв под себя подушки и пару плюшевых зверят, похлопал ладонью по свободному месту, приглашая сесть.
— А ты далеко живёшь? — спрашивал Ли, пока Хёнджин садился рядом.
— По-моему, если я всё правильно понял, пока шёл - в доме напротив.
Парень чуть подался вперёд и протянул:
— Крутя-я-я-як... — растянулся во всю длину кровати, как выдра.
Один знакомый Хвана говорил, что иногда очень полезно делать кратковременные наброски людей в естественных позах. А Феликс сейчас так расслабленно лежит и непринуждённо себя ведёт, так что набросок должен получиться вполне естественным. Пока блондин что-то продолжал чирикать о том, что он очень рад был приехать на выходные к маме, Хёнджин выуживает из сумки блокнот и карандаши. Подпирает скетчбук коленкой для удобства и начинает с общих форм. Рисует ребром карандаша, чтобы сразу появились тени, вырисовывает торчащие кости локтей, детский узор на носках, завитые у шеи кончики пшеничных волос, созвездия веснушек, тянущиеся к ушам маленькими небесными телами, глубокие карие глаза - каштаны, губы... Так, набросок вроде не предполагает в себе таких деталей? Это должен быть быстрый и грубый рисунок, а Хёнджин уже минут семь корпит над ним. Он поставил дату над уже почти полноценным портретом и перевернул страницу.
В дверь постучали.
— Заходи! — услышал Хёнджин под боком.
Дверь медленно отворилась и в комнату вошла мама Феликса с тарелкой нарезанных фруктов и вазой, в которой теперь красовались цветы, которые Хван забыл выкинуть. Она молча поставила тарелку на тумбу рядом с кроватью, а вазу отправила на одну из полок шкафа.
— Спасибо, мам, а откуда цветы? — он уже отправил в рот дольку мандарина.
— Твой друг принёс. — и мило улыбнувшись напоследок, она покинула комнату.
Хёнджин начал оправдываться:
— Они у меня долго стояли в комнате, мама попросила их выкинуть, а я забыл и...
— Тебе нравятся цветы? Ты ещё кажется художник, да? — он смотрел не на Хвана, а на пренесённую вазу и говорил намного медленнее чем раньше, обдумывая каждое слово, — похвастаешься работами?
Хёнджина раньше никто не просил продемонстрировать его рисунки. Он и сам не то чтобы горел желанием, потому что его блокнот с зарисовками как что-то... Личное что ли? Как личный дневник, да. Хван вообще редко с кем делился своими маленькими секретами, даже о музыкальных вкусах своих старался помалкивать. Сам не знал зачем ляпнул Феликсу про Цоя и Земфиру. Надо было что-то, ну хоть маленькую частичку себя оставить в секрете, потому что он и так слишком много позволял о себе узнавать, давая людям (родителям) поводы для каких-либо манипуляций. Но желание поделиться этими секретами хоть с кем-то, кроме мамы и папы, было крайне велико.
Феликс разрешения дожидаться не стал и, стянув с колен Хёнджина блокнот, принялся его методично листать, внимательно рассматривая каждую работу. Иногда тыкал пальцем куда-то в рисунок и спрашивал, что там изображено, а брюнет весьма сонно ему отвечал. Эта монотонная медитация была прервана неожиданной просьбой:
— Оставайся на ночёвку.
