Russian Ballerina

«В любом сне, детка, главное — вовремя проснуться» Табаки "Дом в котором..."©

— Алло, мам? Да... Меня сегодня дома не будет, я у тёти Лины на ночёвку остаюсь, у неё тут... Друг мой из академии. Вот. Да, он решил остаться, и что? Перспектива болтать допоздна о всякой ерунде с Феликсом, вприкуску с фруктами, казалась намного лучше, чем просиживать кровать у себя дома, где воздух просто трещал от родительской энергетики. Дома было тихо и беспокойно, как будто это не жизнь вовсе, а какой-нибудь триллер. В гостях у Ли тоже было тихо, но эта тишина прерывалась песнями, которые хозяйка квартиры напевала себе под нос на кухне, и тихом гомоне телика (у Феликса в комнате был целый телевизор!), который они смотрели. — У тебя, что, своего дома нет? Ты так всегда по домам шляешься или только тогда, когда к нам приезжаешь? Зачем вообще было приезжать, если даже не ночуешь дома? — послышалось на том конце трубки. — "Да, у меня нет дома." — подумал Хёнджин, но вместо этого ответил: — Это не входило в мои планы, просто неожиданно встретил его, вот и... — Вам времени на общение в академии не хватило? Если ты жить без него не можешь, то и сидели бы оба там, незачем родителям мозги делать. И вообще... — тут уж настала очередь Хвана перебивать. И он не просто взял, и вставил поперёк речи мамы то, что он уже так давно хотел сказать, а взял и сбросил трубку. Ну а что? Да он будет жалеть об этом, да мама (а может и папа тоже) потом даст ему такой нагоняй, что он во век его не забудет, но это будет потом, а сейчас он просто ставит телефон на беззвучный режим и убирает его в задний карман потёртых джинсов. — Ну так что? — спросил Феликс, когда брюнет зайдя в комнату, сел на пол. — Всё пучком, я остаюсь. — как-то уж слишком позитивно ответил Хёнджин. Пока он пытался собраться с мыслями после очередной ссоры с матерью, Ли что-то очень уж старательно выискивал в шкафу. Повернулся лицом к Хвану, держа в каждой руке по паре пижамных комплекта: — Выбирай. — он тряхнул одеждой для привлечения внимания Хёнджина, потому что он, кажется, уже окончательно выпал из реальности. — Мне не надо, я могу и в своей, к тому же... Тебе не кажется что они будут мне малы? — Это отцовские. Просто выбери одну, не стесняйся. "Не стесняйся"? То есть, он думает о том, что, если эти пижамы принадлежат не ему, а его отцу, то стесняться нечего? Всё в точности, да наоборот. — Отцовские? Нет, Феликс, ты меня извини конечно... — Он не был бы против, бери. — Ли, с непонятно откуда взявшимся недовольством в голосе, кидает в Хёнджина пижамы и уходит на кухню, не забыв при этом задеть парня плечом. И что это было? У него там биполярное расстройство или как это называется? Хван человек скромный, да и Феликс вроде тоже, так чего это блондин так завёлся от хёнджиновых отказов? Должен же он понимать, что гостю до чёртиков неудобно принимать одежду не абы кого, а его отца. Так или иначе, пыхтя себе под нос все ругательства, которые знал, Хёнджин натянул на себя первую попавшуюся клетчатую пижаму. Свои вещи сложил в сумку и поплёлся на кухню в поисках покинувшего комнату Феликса. Парень что-то нарезал на досточке, раскладывал по тарелке, открывал упаковки, словом, готовил какую-то закуску. — Я надеюсь, ты любишь розовое вино. — Ли откупоривает бутылку, разливает по двум бокалам напиток и кажется улыбается одним уголком губ. Хван и правда не понимает, как этот парень может так быстро менять своё настроение. — А твоя мама не будет против? — Брюнет облакачивается на столешницу и рассматривает фруктовую нарезку на большой плоской (кажется для пиццы) тарелке. — Это она мне предложила выпить. Ну, встретить гостя как полагается, провести вечер за киномарофоном и всё такое... — Феликс берёт бутылку в одну руку, тарелку в другую и идёт в свою комнату. Хван же немного помолчав и в очередной раз подметив у себя в голове то, какая у Ли замечательная мама, берёт два бокала и возвращается в комнату вслед за парнем. Свой импровизированный "пир" они раскладывают на прикроватной тумбе, пару раз ударяя тарелкой зеркало, обклеенное стикерами. Хёнджин устраивается на кровати облокотившись спиной на гору плюшевых игрушек, а Феликс перебрав башню кассет, выбрал 7-8 штук для просмотра. Блондин вставил в приёмник одну и, сев на кровать, устроился где-то под локтем Хёнджина. Поставив нарезку фруктов на кровать, меж друг дружкой, чтобы было удобно есть, Ли неожиданно подносит свой бокал к соседскому и говорит: — За удачные выходные и отлично проведённый вечер, — не дожидаясь ответа чокается вином и немного отпивает, пока на фоне играет таинственная мелодия. Смотрели "Гарри Поттера". Фильм был интересный, местами забавный, ну и конечно же волшебный. Вдруг, где-то слева, в полумраке, послышалось немного пьяное: — Джинни Уизли? Джинни... Может тебя тоже так называть? Карина вроде зовёт тебя "Хён", по первой части имени, да? — Хёнджин с явным недопониманием поворачивается к Феликсу и кивает, — а я буду говорить Джин. Но Джин звучит слишком официально, поэтому ты будешь Джинни. Хван возражать не стал. Во-первых: бесполезно, потому что Ли казался довольно упёртым человеком, не смотря на свою мягкую натуру, а во-вторых... Так его ещё никто не называл. Ни мама, ни бабушка, ни тётя Рита, вообще никто... "Джинни" звучит как-то по особенному что-ли? Пускай так и будет. Пускай это маленькое прозвище будет ассоциироваться у них с этим тёплым вечером и рыжей девочкой из фильма. Размышления его прервал всё тот же тихий, низкий голос: — Ликс. Зови меня так. — Ли пальцами обеих рук перебирает пуговицы на манжете пижамной кофты Хёнджина то растёгивая, то снова застёгивая их. Он выглядит сонным, хотя пока с интересом засматривается на знакомые сцены из фильма. — Звучит как-то по-европейски, знаешь. Феликс убрал руки от пуговиц и слегка треснув того по плечу, сказал: — У тебя тоже не самое славянское имя, а вообще это и правда на иностранный манер. Когда я жил в Австралии, меня так близкие называли. Хёнджин отодвинулся от стенки, на которую ранее облокачивался и наклонившись вперёд, чтобы убедиться в сказанном, заглянул Феликсу в глаза. — Ты жил в Австралии? — Ну, типа того... У меня только дедушка русский, а бабушка вроде кореянка. У них родилась моя мама, а она в свою очередь вышла замуж за австралийца, когда гастролировала на континенте. — А кем работает твой папа? — Он был астрономом. Мы переехали к бабушке с дедушкой, когда его не стало. Мне было тогда лет пять. Хван, собирался услышать только ответ на свой, брошенный невзначай, вопрос. После фразы про астронома он вообще собирался ляпнуть что-то вроде "круто" или "это должно быть интересно", но вовремя остановился. — Я... Прости, я не хотел задевать такую тему. — Перестань. Все, когда узнают об этом начинают жалеть нас с мамой, говорить о том, что очень жаль, что его нет с нами. Но я думаю, что не надо сожалеть о том, что его нет, надо радоваться тому, что он был. — Феликс уже как-то совсем разойдясь, решил что рука Хёнджина - это отличная тряпичная кукла, пуговицы которой можно было сначала перебирать, а теперь не сильно бить ей покрывало, потому что Ликс то ли злился, то ли был расстроен. — Да, наверное ты прав... — Хван тяжело вздохнул, но чуть погодя добавил, — Ты прав, Ликс.

***

Хёнджин и правда думал, что первым отрубится Феликс, потому что переодические "Джинни, я так устал..." и "Слушай, а как думаешь, мама уже спит?", перемешанное с позвякиванием бисерных браслетов на тонких кистях рук Ликса говорили о том, что блондина уже разморило и порядком клонило отключиться. Но Хван кажется переоценил свои возможности и сам вырубился где-то между слезами Драко Малфоя и взорванным мостом. Его накрыли одеялом и где-то в часа 4 утра, а позже он почувствовал, как его обвила чья-то (и Хёнджин догадывался чья) нога. Утро для него наступило с осознанием того, что Хван нагло растянулся на всю кровать и понимание этого заставило подняться на локтях и оглядеть матрас в поисках хозяина комнаты. Весьма странно, но рядом никого не оказалось. Шторы были раздвинуты и открывали путь лучам солнца, играющими радугой на окнах. Смотреть на это долго было трудно: от яркого света начинала болеть голова, а привыкшие к темноте глаза покалывало неприятными ощущениями. Находясь в состоянии натурального медведя-шатуна*, Хёнджин плетётся в ванную комнату, перешагивая через пустую бутылку, по дороге пару раз задевая кассеты и полки. Яркий свет мозаичной комнаты бьёт по глазам. (Не мог же он вчера выпить большую часть бутылки?). На ощупь находит раковину и понимает что зубы почистить не сможет потому что он в гостях и... Это что, записка? На зеркале, где отражался помятый молодой человек, висел маленький жёлтый квадратик с подписью: "Я оставил тебе клубничную пасту, надеюсь ты любишь ягоды. Кстати, ты когда-нибудь пытался чистить зубы пальцем? У меня было такое пару раз, когда я забывал щётку. Попробуй, это весело :)". Удивительно было то, что весь этот текст поместился на такой маленький отрезок бумаги, хотя было видно, что последние два предложения были написаны более маленькими, налепленными друг на друга буквами, словно человек писавший это, понял что все его мысли не поместятся здесь, только под конец записки. Автор послания угадывался в округлых печатных буквах, смайлике оставленном в конце и в том огромном количестве слов, нужных и не очень. Чистить зубы пальцем оказалось странно, но главное было то, что клубничная смесь помогла избавиться от неприятного ощущения во рту. Набравшись смелости, Хёнджин всё-таки решил взглянуть на себя в отражение зеркала. Что-то тут было не так... Две короткие косички с вплетёнными в чёрные волосы розовыми лентами, заканчивались хвостиками у шеи, на которой было бисерное колье (что?). Прощупав атласную ткань в волосах и убедившись в том, что она настоящая, Хван обнаружил на своих руках такие же бисерные цветные кольца и браслеты, немного больше нужного обхвата запястья. Откуда им там взяться? Он точно помнит, что, когда он ложился спать, ничего из этого у него не было. Запах выпечки и чего-то медового заставил отвлечься от размышлений и последовать за ароматом на кухню. Там, откуда шёл запах, слышалось размеренное тиканье часов, чириканье птиц за окном и звуки переставляемой посуды. На кухне было теплее чем в других комнатах, а портреты, висевшие на стенах, улыбались чуть более приветливо, чем те, что находились вне зоны этого волшебного места. Китайские колокольчики, которые обычно вешают на дверь, держались за крючок оконной рамы и позвякивали на ветру, перебирающем листья домашних растений. Лина сидела за столом и поливала панкейки шоколадной пастой, в то время как Феликс выкладывал новую порцию на тарелку, стоя у плиты. — Доброе утро, — женщина приветливо, но весьма сонно улыбнулась, — как спалось? Хёнджин занял свободное место напротив неё. Стол овальной формы украшали цветочные салфетки, солонка и перечница в виде обнимающихся дельфинов на одном из которых, а именно на белом, красовалась надпись: "Я ♡ Сочи". — Спасибо, всё отлично. Ликс посмотрел на Хвана через плечо: — Доброе утро, Джинни! — он мельком глянул на часы в виде чёрного кота с хвостом-маятником, висевшие над дверным проёмом. — Или уже день? Уже полвторого кстати... На нём были всё те же нежно-голубые пижамные штаны и белая футболка, а сверху... Кухонный фартук. Хёнджин немного нервно отметил про себя то, что Феликсу этот фартук очень к лицу и... Что это? Маленькая косичка у левого уха тоже очень мило выглядит... — Джинни? — Ли машет рукой перед его носом, стараясь обратить на себя внимание. — Ты с чем панкейки будешь? Мёд ешь? — Ем-ем — кивает и нервно поглядывает на хозяйку квартиры. А та в свою очередь сияет ему добрыми глазами и сытой чеширской улыбкой. Завтрак был просто волшебный. Нет, серьёзно, Ликс-то оказывается весьма неплохой повар. К слову, этот самый повар сидел рядом, задрав ноги на стул. Подпирая коленкой подбородок, размахивал панкейком, как дирижёрной палочкой о чём-то сетуя с мамой. Периодически сжимал плечо Хёнджина в пиковые моменты обсуждаемой истории, а во время смеха от переполнявших эмоций и невозможности смеяться с набитым ртом, бедро Хвана получало серию хлопков феликсовой ладонью. Настояв на том, чтобы гость помог Лине помыть посуду, Хёнджин решил, что уже пора собирать вещи. Просьба "занести соседке судочек" что-то очень уж затянулась, не так ли? Гремя браслетами, (если быть точно тремя, каждый из которых был по-отдельности подписан как: "Мир", "Дружба" и "Жвачка") начал собирать сумку, но остановила его чужая рука. — Ты уже уходишь? Я думал ты на все выходные останешься. "Что ты несёшь?" — пронеслось в голове у Хвана, но вспомнив о том, как он ему в последний раз отвечал на похожий глупый вопрос, решил ответить мягче: – Да, я же в конце концов к родителям приехал. Хёнджин думает, что сейчас начнётся нытьё, мол: "Останься, мы ещё кучу всего не сделали" и т.д. Было странно сознавать это, но кажется за одну ночь Хван смог узнать парня настолько, что уже мог предугадать его ответ. — Как тебе украшения? — он стеснительно улыбается. — Подумал что косички тебе подойдут, поэтому я сделал всё это пока ты спал. Не угадал, Хёнджин. Не так уж и сильно ты его знаешь. Не успевает Хван ответить, как Феликс тут же продолжает: — Ты не можешь остаться подольше? Нам правда немного скучновато вдвоём. Все сёстры разъехались кто-куда на учёбу, а мы сидим тут и скучаем по ним — уже в край осмелев начинает тянуть брюнета за рукав толстовки и скулить. — Джинни, ну останься, ну пожалуйста... Это наверное работает как с эффектом глаз кота в сапогах из "Шрека", так умилительно чего-то просящих. Хёнджин привык придерживаться своих принципов в отношении других людей и того, чтобы задерживаться у друзей на долгое время в гостях, но все эти самые принципы ломаются, как стекло об асфальт при взгляде на Ликса. — Ладно, только... Мне надо забрать вещи у родителей и желательно сделать это незаметно. — Незаметно? Ты от них прячешься? Хван мельком смотрит на экран телефона и говорит: — Через 15 минут папа должен отвезти на работу маму. С вашего балкона виден наш дом, я хочу проследить за тем, как они уходят, а потом зайти домой и взять вещи, как тебе идея?

***

Выследив с балкона то, как родители Хёнджина вышли из подъезда и под возмущение госпожи Гуревич, Чжун Хван завёл свою Ладу-Калину, два потерянных ученика балетной академии быстрым шагом, почти бегом, прошли через весь двор и взлетели на пятый этаж, в квартиру из которой надо было забрать вещи. Феликса Хван решил взять за компанию, ведь он был пособником всей этой авантюры. Так пусть принимает участие в этом маленьком побеге! Правда через минут пять, Хёнджин начал жалеть о том, что решил взять Ли с собой, потому что тот, с любопытством малого дитя расспрашивал его обо всём: — Вау, у твоей мамы так много наград за танцы, — он крутил в руках очередную золотую статуэтку балерины. — А это что? Музыкальная шкатулка?! Крутя-я-я-як... — послышался звон заводной коробочки и мелодия, последовавшая за ним. — У вас так много фарфоровых фигурок, просто с ума сойти! Хёнджин старательно отмалчивался потому, как хотел поскорее собрать вещи и больше никогда не возвращаться в эту квартиру. Благо Ликс отвлёкся на скатерть с расписной хохломой... После неё он точно увидит ковёр, висящий на стене в гостиной, так что на ещё минут 7 тишины, во время которой Ли будет залипать на узоры, можно было рассчитывать. Четырёхкомнатная квартира недалеко от центра, в столице России - конечно вещь престижная. Но она могла бы быть не только "престижной", но и уютной, если бы в ней жила любящая семья, а не сплошной комок обид и травмированых людей. Бегая по длинным коридорам жилища, Хван безбожно проклинает висящие на стенах иконы, которые так пугали своими лицами маленького мальчика, ненавидит проглядывающий через дверную щель родительской комнаты, отцовский ремень, от пряжки которого долго заживали зелёно-фиолетовые пятна на теле ничего непонимающего ребёнка. Воспоминания крутятся в голове маленькой быстрой юлой с тремя белыми конями и новогодними ёлками, которая до сих пор лежит под кроватью Хёнджина. Раньше это место казалось куда более уютным гнездом, куда можно было сбежать от балетной рутины, серых стен академии и вечно недовольных преподавателей. Но сейчас эта обитель видилась куда более худшим местом, когда на неё смотришь трезвыми глазами взрослого человека. Руки опять начинают трястись от напряжения, бьющего кровавым ключом в висках, поэтому спортивную сумку, набитую вещами и худшими воспоминаниями о доме, становится тяжелее нести. Хван уже поворачивает из зала в коридор и собирается позвать Ликса на выход, как вдруг... — Какого чёрта дверь открыта? Ты забыл её закрыть на ключ, Чжун? — Анна Гуревич, собственной персоной, начинает тираду о глупости отца в коридоре. — Сама небось в спешке не только про документы забыла, но и про дверь, а я теперь крайний, да? — папа начинает заводиться. Адреналин в крови Хёнджина подскакиват до уровня Олимпа и вот он уже не замечает как толкает Ликса куда-то в комнату и прячет его в шкаф, прям как в глупых романтических комедиях. Сам захлопывает дверь своей спальни и зачем-то садится на кровать. Ждёт родителей, потому что те очевидно, услышали дверной хлопок и намерены зайти в его комнату. Он снова зажимает ладони меж колен, потому что внутренний гнев, так резко сменившийся паникой, даёт о себе знать. Дверь в комнату плавно открывается и женщина, одетая в дорогую норковую шубу с тугим пучком волос на голове медленно, словно в ней не бушует океан эмоций, опирается на косяк двери: — Я не поняла, это что такое? — говорит она обманчиво спокойно, но сын знает, что одно его слово - и плотина хладнокровия треснет под натиском водной толщи гнева. Была не была. — Я подумал, что будет лучше, если я пораньше вернусь в академию. Порепетирую там... За окном слышится стук крупных капель. Первый осенний дождь. — Я тебя спрашиваю, это что такое? — её голос дрогнул. — Я возвращаюсь домой и вижу, что дверь открыта. Почему я должна нервничать и придумывать себе наихудшие сюжеты, скажи мне? — женщина срывается на хриплый, испорченный истериками, голос. Отец чем-то шуршит в гостиной, кажется ища какие-то документы и кричит маме: — Ань, хватит время тратить, ищи заявление, где ты его чёрт возьми оставила?! Мама уходит за отцом в зал и продолжает свою тираду: — Ты лучше посмотри на то, что ты воспитал! Ни стыда ни совести, сначала живёт здесь, как нахлебник, потом сбегает, а потом снова приходит, ты вообще сыном занимался или нет? Хёнджин понял: сейчас или никогда. Со скоростью света открывает шкаф и вытягивает оттуда всё ещё ничего не понимающего (или понимающего, но в ступоре) Ликса и бежит с ним в коридор, гремя застёжками сумки на плече. Они перепрыгивают оставленные родителями кофры с костюмами, саквояжи с реквизитом для театра и выбегают на лестничную клетку. Хвану это всё напоминает боевик с погоней или апокалиптический фильм, где герои убегают от зомби. Он боится думать о том, что родители всё поняли. Он боится и потому смеётся перепрыгивая с другом через 3-4 ступеньки сразу. Синие стены подъезда, серые ступеньки и коричневые перила мешаются в одну кучу, потому что голова кружится от нахлынувшей паники. Всё ещё держась за руки выбегают на улицу, где дождь уже полностью вступил в свои права. Небесное светило всё так же ярко сияет и свинцово-серые облака обходят его стороной, давая лучам солнца окрашивать желтеющие листья ярким светом. Небо загремело громовым рёвом, словно бы Змей Горыныч сам явился разодрать небосвод на части. На улице рассекающей два дома напротив друг друга, нет никого кроме двух юношей, убегающих от неизвестности и злой матери (хотя таких обычно зовут "злыми мачехами" ) одного из них. Вода заливает кроссовки, а пальцы трясутся от переизбытка эмоций. Рука, до этого так крепко сжимающая ладонь Хёнджина, отпускает его. Феликс пробегает несколько шагов, оставляя брюнета позади, оборачивается на друга и смеётся ярко-ярко. Ложится прямо на полный луж асфальт, раскидывает руки в стороны и просто смотрит вверх. Капли сентябрьской непогоды заливают веснушчатое лицо и парень жмурится от воды, затекающей в глаза. — Ты же всю одежду испачкаешь, вставай! Простынешь ещё... — говорить тяжело из-за смеха и шума ливня. — Ложись рядом! — он не сильно бьёт ладонью по земле. И Хёнджин действительно ложится. Вот так просто, ставит сумку рядом и ложится с правой стороны от Ликса. Тоже как и он, начинает жмуриться, плеваться от воды, но ни на секунду не перестаёт смеяться. Потому что всё волшебство - оно в простых вещах. В дружбе например, в бисерных браслетах, в танце и в дожде. И как оказывается хорошо менять угол обзора на привычные вещи. На небо, на которое Хван раньше не смотрел лёжа на асфальте, на руки, которые сейчас покрывали таинственные украшения и на Феликса, на которого раньше без жалости к себе взглянуть нельзя было. А сейчас вот он - лежит под боком в промокшей лиловой толстовке, с косичкой у левого уха и детским счастьем на лице. Лежит и смеётся так, как в последний раз. Хёнджин первый приподнимается на локтях. Молча, потому что портить такой момент - просто кощунство. Промёрзшими дрожащими пальцами достаёт камеру, и исподтишка фотографирует друга. Снова не сказав ему об этом. Такие моменты хочется не то, чтобы впечатать в память, не то чтобы сфотографировать: их хочется вытатуировать у себя на теле, хочется увековечить на долгие столетия, чтобы люди знали об этом волшебстве, когда их уже давно не будет. Ну и желательно послать дирижабль с этим моментом по всему свету. С небес на землю Хёнджина возвращает фигура матери, выходящая из подъезда и цокающая на своих ботфортах. Он лихорадочно пихает камеру с белой фотографией в сумку и хватает друга за ткань кофты, заставляя того встать. Они вместе, шаркая промокшей обувью, поднимаются с асфальта и бегут за соседний дом, поскорее в подъезд. Бегут и снова смеются, потому что смех, в качестве защитной реакции, всегда полон эйфории и такие вещи в голове сохраняются более тёплыми воспоминаниями, нежели руки матери. Дома было тепло и приятно, особенно после душа и смены мокрых вещей на тёплую пижаму. Вымокшую сумку положили под батарею, а вещи Хёнджина разложили в шкафу Ликса так, словно бы Хван уже к нему переехал. Субботу и воскресенье брюнет проведёт "в гостях" у Феликса. В первый день они ещё долго будут вспоминать произошедшее днём, съедят ещё с десяток панкейков, после которых будут ныть Лине о том что объелись, а она, как настоящая курочка-наседка сначала отсыпет им лекарства от боли в животе, а потом предложит поваляться с ней на диване под тихий гул телика. Она как самая настоящая мама, будет сидеть между ними, одной рукой поглаживая сына по плечу, а другой ласково перебирая волосы Хёнджина. Когда женщина задремает, юные кудесники отправятся в комнату Ликса веселиться и делать то, что у них получалось лучше всего - танцевать. Следуя примеру Ли, Хван двигается под музыку не так как надо, а как душа велит, потому что под "Dancing Queen" по-другому нельзя. Берутся за руки, изредка вальсируя друг с другом, делая какие-то совсем неподобающие балетным артистам, нелепые дискотечные движения. Слова знают оба, но подпевают как могут и плевать им хотелось на красоту голоса, потому что в эту длинную ночь - они королевы танца и пусть им сегодня будет хоть на год меньше, ибо "Тебе всего семнадцать. Ты королева — ночь твоя" - это про них. Этот по истине безумный, во всех смыслах танец, стал отличной точкой для субботы, поэтому сразу после него ребята буквально падают на кровать от усталости. Спят снова вместе, лёжа на одном матрасе, в комнате освещаемой только свечами. Половину воскресенья они лениво пролежат в кровати, тупя глазами в потолок, а половину - прособирают чемоданы, потому что всё хорошее когда-то заканчивается и надо возвращаться в академию. Вместе, на одном автобусе доедут до балетной школы, и осень продолжится скучнейшими репетициями и постоянными нервами. Или нет?

***

Сентябрь, как и ожидалось, летел быстро, всё больше растворяясь в однообразии серых дней и весь тот запас магии, полученный на выходных почти испарился. И снова этот глиссад, снова деми-плие и так по кругу. Но справедливости ради, стоит заметить что этот самый запас магии пополнялся благодаря какому-никакому присутствию Феликса на общих репетициях. Карина конечно же обратила внимание на нового друга у Хёнджина, но комментировать это каким-либо образом не стала. Изредка получалось так, что она понимала, что становится лишней в их компании и отходила поговорить с однокашниками. Когда во время отсутствия хореографа на перерыве становилось слишком тихо, кто-то из толпы танцоров задавал вопросы Розе. Она восстановилась, но ради её здоровья отдавать ей ведущую роль не стали. Вопросов было действительно много. Её цветущая пионами улыбка была ныне вымученной и болезненной, а говорила она с небольшой хрипотцой, из раза в раз пересказывая одну и ту же историю, во время рассказа которой Ликса немного потряхивало, Карина отвлечённо смотрела куда-то в сторону, а Хёнджин вспоминал заплаканные глаза девушки и её покрасневший от ударов об дверь лоб, в тот момент, когда они её нашли. — Во время завтрака в меня кто-то кинул бумажку с просьбой встретиться около той кладовой. Буквы были вырезаны из журнала, как делают это маньяки... Я пошла на встречу, — она грустно улыбнулась своей глупости. — Меня ударили чем-то очень твёрдым по голове и я упала с лестницы вниз. Потом снова чем-то ударили, а потом я почувствовала скотч и верёвки на теле, но дальше я ничего не помню...— Феликс, сидя на полу рядом с Розанной, крепко сжимал её руку своей, другой поправляя пряди её волос. Карина поддерживающе хлопала Хвана по плечу, хотя в этом и нуждалась больше Роза, а не он. Уже под конец первого осеннего месяца настал день, который (по мнению Хёнджина) должен был определить всё. Всё - это отношение его матери к нему, которое в отрицательном свете, могло играть долгими месяцами, заставляя ненавидеть себя сильнее. Сегодня распределяют роли. В классе с пасмурным освещением, закрытого облаками солнца, и такими же пасмурными лицами было холодно из-за дождя и нарастающей паники. Хван успокаивал себя словами: "Всё нормально, мне всегда давали те роли, которые я хотел, почему этот раз должен стать исключением? Вот именно - он им не станет, всё будет как всегда...". Но мысли его возвращали к воспоминаниям о том дне, когда они показательно исполняли свои роли и... Это правда было так ужасно? Дрожащие кисти рук, как листья, готовые вот-вот сорваться с дерева от сильного ветра, поставленные от волнения не в ту позицию ноги. Хван сам себя тогда не узнавал, но он ведь сам в этом виноват? Всё из-за глупых соревнований с человеком, которого он тогда едва знал, из-за реакции мамы, которую нельзя было предугадать. Разум Хёнджина сыграл с ним злую шутку и так же безжалостно играет сейчас, заставляя его время от времени поправлять резинку для волос и перебирать пальцами лаковые брусья. Ректор, опираясь на свою трость просит тишины в балетном классе. — Вы все весьма неплохо показали себя в начале года, молодцы... Надеюсь выпускники закончат этот год с отличием, как полагается, — он сдавленно кашляет, поправляя большие очки для зрения. — Приступим к ролям... Ах вот значит как чувствует себя человек, у которого останавливается сердце. — Карина Ю Чи Мин у нас... Одетта. В Роли Шута - Павликовский Борис... Наставник... Наставник у нас, — он приглядывается к тексту, хмуря брови. — Дубровский Владимир... Быстрее, хватит тянуть кота за все неприличные места! Господи какой же этот дед старый и медлен-... Гуревич Хёнджин - Ротбарт, Ли Феликс - Зигфрид. Далее... А далее Хёнджин ничего не слышит. Вот и всё, проблемы с мамой сказали: "привет", здоровые отношения с родителями сказали: "пока". Ноги подкашивается, но станок не даёт упасть. "Почему не я?" — думает Хван. "Я столько лет в этой академии убил... Так много времени потратил для хороших отношений с преподами, чтобы всё было вот так? Чтобы одна грёбанная постановка заставила ждать от матери худшего?" Он выходит из класса самым первым и бесцельно идёт (почти бежит) по коридору. В горле начинает затягиваться неприятный комок, из-за которого становится трудно дышать, а глаза начинают прожигать слёзы. Он идёт против течения учеников, уворачиваясь от чужих плечей и взглядов, бросаемых вслед. Так он проходит три этажа пока не спускается на первый. Не смотря на скорость, шёл он до не приличного долго. Целых 10 минут понадобилось, чтобы спуститься вниз. Скорее всего это было из-за того, что он двигался, перебегая от одного крыла здания к другому, меняя лестничные пролёты один за другим. Холодный воздух неприятно режет горло, а дворник с кудрявой бородой на него странно поглядывает. Вибрация в кармане олимпийки заставляет дёрнуться. Чуть не роняя телефон и перехватывая его несколько раз прежде чем понять, что происходит, смотрит на экран. Мама. Он с нарастающей тревожностью передвигает ползунок на зелёный кружочек. Снимая трубку, подносит телефон к уху. — Тётя Рита мне похвасталась, — холодный тон на том конце. — Ротбарт значит, да? Колдун злой, да? Кажется ты ничего не понимаешь? Кажется не сознаёшь, что сын Анны Гуревич должен иметь такую же блестящую карьеру и репутацию, как и его мать? Не сознаёшь, да? Всё плохо. — Так вот, я тебе напомню, благодаря чему тебя вообще взяли учиться. Ты ни разу подходил по параметрам, чтобы поступить сюда, ты понимаешь это или нет? Ещё тогда, осмотрев твоё телосложение ректор сказал, что ты будешь крупным парнем, если не будешь держать себя в форме. Бёдра у тебя здоровенные, да и вообще, узкоглазых не так уж и сильно любят. Знаешь почему тебя взяли? Потому что у тебя моя фамилия, сволочь. Потому что моё имя прокладывает тебе дорогу в счастливую жизнь, а не ты, понял меня? Хёнджин сбрасывает трубку и кидает телефон в карман. Спешит скрыться где-нибудь в темноте. Где-то, где его никто никогда не найдёт. Помещение для персонала на первом этаже он находит быстро, по дороге встретив пару озадаченных лиц. Закрывается в маленькой тёмной комнате и прикрывает рот ладонью, чтобы не сильно шуметь. В очередной раз напоминает себе о том, что слёзы - это признак слабости и, если он сейчас заплачет, то это будет значить раз и навсегда: он проиграл маме. Рваными движениями вытирает влагу с лица, несколько раз, дыша через рот. Всё по новой. Сколько бы он ни пытался избавиться от этого, руки снова начинают чесаться. По левому предплечию начинают расползаться белые полосы, которые через секунду начинают розоветь, а потом и вовсе покрываться красной росой. Он шумно вытягивает воздух сквозь зубы, продолжая прокручивать в голове недавний диалог, вспоминая его с ещё более яркими красками и от того становится безжалостней. Царапины приобретают более беспорядочный и хаотичный характер, и вот он уже не замечает как под Чайковского играющего где-то на втором этаже, вся его левая рука покрывается кровавыми пятнами. В голове всё крутятся вопросы: "Почему ты меня ненавидишь? Почему не видишь моих сил и страданий? Почему ты такая ужасная? Почему тебе на меня плевать? Почему ты перестаёшь мне быть мамой в такие моменты?". "Потому что я молчу." — Тут же отвечает сам себе. Комната лишь на долю секунды освещается лучом света, проникающим в приоткрытую дверь, который сразу же исчезает. Тёплые руки мягко берут его собственные, аккуратными касаниями останавливая кровавое месиво. Хван всё ещё не понимает, что происходит — он просто не в состоянии это делать. Пятится назад упираясь спиной в кафельную стену. — Джинни, я здесь! Джинни, всё нормально, всё уже хорошо, всё в порядке, я здесь... Маленькие ладони охватывают его лицо, на ощупь стараясь вытереть те слёзы, которые так старательно подавлялись. — Джинни, если хочешь плакать, давай будем делать это вместе, только остановись, пожалуйста... Господи, что же ты наделал... Последняя фраза стала спусковым крючком. Хван не помнит, когда он ещё так много плакал, как тогда - в тёмной комнате, где даже себя не видно. Феликс ни на секунду не отпускал, поглаживая ноющие болью руки, обнимая плечи, шею и иногда всхлипывая вместе с ним. Стоять уже не было сил. Ноги тряслись от усталости, а голова болела от эмоций, поэтому уже сидя на холодном полу, Хёнджин всё старался отвернуться от Ликса, чтобы тот не видел слёз, хотя и понимал, что в темноте он вряд ли что-то увидит. И в этот момент чувство дежавю начало мешаться с пониманием. Потому что всё волшебство - оно оказывается не только в простых вещах. В танце, в бисерных браслетах и в дожде. В дружбе например. Это не такая уж и простая вещь, как выяснилось. Дружба - это не только про то, как пить розовое вино, фотографировать друг друга или лежать под дождём. Это очень сложно - вот так, даже сидя в темноте открываться другу. Ещё сложнее быть этим другом, сидящим во тьме и плачущим вместе с тобой. Феликс не сказал ни слова, когда они вместе вышли из чулана. Они молча дошли до общаги и там разошлись по своим комнатам. Хван был очень благодарен Ликсу за такое понимание и за то, что происходило между ними тогда, в темноте. Обсуждать всё это при свете Хёнджин пока не планировал. Уже поздним вечером, когда спать хотелось, как никогда сильно, а сверчки под окнами завели серенаду, телефон снова завибрировал. Настороженно поднявшись в кровати на локтях, Джин прочитал сообщение: «Давай через недельку кое-куда поедем.»