Russian Ballerina

«Ощущение, будто я стою посреди переполненной народом комнаты, кричу во весь голос, а никто не слышит.» Роза Дьюитт Бьюкейтер© «Титаник»

Не то чтобы Хёнджин не любил объятия, вовсе нет. Иногда он их заслуживал от мамы, но только иногда, когда был «хорошим мальчиком» и не докучал ей своими детскими проблемами. Папа его не обнимал — просто похлопывал по спине или иногда взъерошивал волосы на голове, говоря ему: «Молодчина». До того как бабушки не стало, его частенько обнимала добрейшая пожилая женщина. Обнимала каждый раз после любого, даже самого маленького достижения или банально, после приёма пищи. В академии, на замену бабушки пришла тётя Рита, которая, впрочем, была ангелом не только для Хвана. К ней сбегались все дети после репетиций, чтобы та как-нибудь их пожалела. Их было так много, что яблоку негде упасть. Но Хёнджин был умнее. Он обычно приходил к ней в опустевшую учительскую поздним вечером, за полчаса до отбоя и принимался по кусочкам выкладывать ей свою избитую юношескую душу. Та молча кивала, иногда что-то спрашивала, отвечала на вопросы, а в конце давала какую-нибудь сладость и крепко обнимала на прощание. Карина обниматься вовсе не любила. Она была не тактильной девушкой. Вообще нет. Как-то раз Джину взбрело в голову приобнять её за плечи во время боя курантов (тогда она праздновала новый год вместе с его семьёй) и понял, что ошибся. За его задумку, его одарили пронзительным взглядом полным презрения и дали понять, что так делать не надо. Проще говоря: Хёнджин обниматься любил, но делал это редко. Но ведь обнимать по-настоящему любимого человека, вот так, лёжа в постели — это совсем другое, понимаете? До ссоры, а может и во время, Феликс преспокойно занимал всю площадь кровати, обнимая Хвана ногами и руками, но в этот раз всё по-другому. После признания у обоих улыбка долго не могла сойти с лица и даже, когда казалось бы оба парня уже окончательно улеглись спать, Ликс продолжал смущённо хихикать и иногда поглядывать на возлюбленного, чтобы удостовериться в том, что он реально существует. Когда брюнет почувствовал рядом сладкое сонное сопение уже точно не друга, он решил рискнуть. Спрашивать о таком напрямую у Ли было бы очень неловко, ведь Хван стеснялся кажется всего на свете. Поэтому, повернувшись лицом к затылку шатена, он осторожно провёл рукой по чужому плечу, прикасаясь лишь кончиками пальцев, словно боясь спугнуть, и опускаясь ими ниже, к талии. Убедившись в том, что Феликс на такие прикосновения никак не реагирует, Джин чуть сильнее прижимается к чужой спине и невесомо целует в затылок. После таких жестов Ликс вздрагивает, ощущая, как по коже проходится табун мурашек, и немного погодя, накрывает руку брюнета своей, давая понять, что всё хорошо. — Больше блинов я люблю только тебя, — полушёпотом произносит шатен. — А я люблю только тебя, — отзывается сзади Хван и снова целует место за ушком. Феликс от этого снова весь заходится мурашками и пищит куда-то в подушку. Хёнджин самый счастливый человек на свете.

***

Это было лучшее утро в его жизни. Вот серьёзно. Вас когда-нибудь будили поцелуями в щёки и в нос? А в родинку под глазом? Даже если и да, вам всё равно не понять того, насколько влюблён Хёнджин. Он долго не мог разомкнуть глаз, словно боясь, что всё это окажется каким-нибудь сном, видением, миражом, галлюцинацией, но уж точно не настоящим Феликсом, который по-настоящему будит Хвана поцелуями. — Джинни, если ты сейчас же не встанешь — мы пропустим завтрак, — упрекающе предупреждает парень, и в противовес этому, со всей нежностью в движении убирает прядь волос с лица брюнета. — Позавтракаем в кафе, Ликси, дай поваляться… — Ворчит Хван, переворачиваясь на бок и ещё сильнее закутывается в одеяло. — Как-как? Как ты меня назвал? Как! — Неожиданно громко допрашивает парень. В ответ лишь сонная неразбериха. — Ты такой!.. Как ты можешь говорить такие вещи, а потом просто брать и отворачиваться?! — Он тяжело, словно бы всхлипывая, вздыхает. — Я думал ты меня любишь! — Ещё один нервный глоток воздуха. — Гуревич-Хван Хёнджин, хватит валяться, встань и поцелуй меня уже! Сопротивляться было бесполезно. Еле как, приподнявшись с кровати, Хёнджин протёр глаза, ещё едва работающими пальцами и уставился на парня напротив. Тот, по привычке всегда вставал раньше него и поразительно быстро становился бодрым. Вот, вчерашняя одежда, которую парень не успел разглядеть перед выключением света, сменилась на повседневную футболку и спортивки. И как у него это получается? Хёнджин всегда завидовал жаворонкам, потому что у него самого был нарушен режим сна и он никогда не был бодрым. Единственное, что разочаровало в Феликсе, так это то, что вчерашней помады на губах уже не было. Хван вовремя успел увильнуть от утреннего поцелуя, оправдываясь тем, что он только что встал и вообще, ему надо умыться. Так, поднявшись с кровати и проковыляв в ванную, он получил в затылок обиженное: «Вредина…» Оторвавшись от зубной щётки и лишь мельком взглянув на себя в зеркало — Джин опешил. Вернувшись к своему отражению, он увидел на лице десятки, нет сотни, следов губной помады. Он лёг спать и забыл её смыть. Вы думаете он действительно бы помнил о таких мелочах после того, как его расцеловал Феликс? Вы серьёзно? Сейчас же эти следы мелочью вовсе не казались. Хёнджин на секунду задумался о том, что было бы замечательно сделать себе татуировку с отпечатком губ Ли, но тут же одёрнул себя от этой глупой мысли. Подумав ещё немного, он принял решение. Высмотрев на своём лице самый аккуратный и менее смазанный след на щеке, он смыл все остальное, оставляя только его. Имеет же он право носить на себе это «клеймо», если он того хочет? Дойти до комнаты Хёнджину не дали. Ликс поджидал балеруна прямо за дверью ванны, чтобы атаковать его с новым поцелуем. Не таким страстным и в какой-то степени безжалостным, как вчера. Сейчас осталась лишь нежность и забота, которой так давно хотелось обоим. Феликс размазывает свои чувства по губам Хвана, цепляясь за чужие плечи, тащит воротник синей пижамы к себе, чтобы быть ближе, хотя казалось бы, куда ещё. Поцелуй такой сладкий и нужный, как клубничный мохито в жару, заставил мысли, да и самого Джина буквально утонуть в собственной любви и никогда больше не всплыть. Всё-таки целоваться с Ликсом — это что-то запредельное.

***

— Ты уже собрал вещи? — Спросил брюнет, допивая свой раф с солёной карамелью во французской булочной. Конечно же, после рассказов Феликса о Париже, этот кофе и съеденный круассан хотелось вкушать в настоящей Франции, но эти мечты оставались только мечтами. — Вещи? — Шатен оторвался от своего приторного чая (кофе он не любил) и вопросительно посмотрел парню в глаза. — У нас завтра обратный поезд до Москвы. Ликс поник. Да и Хван тоже. Никому не хотелось возвращаться в учебную рутину балетных классов и злых хореографов, вышедших прямиком из «Совка», и терроризирующих студентов на протяжении 8 лет. — Уже? Так быстро?.. — спросил младший, царапая тупыми ногтями стол и не зная куда себя деть. Он начинал заметно нервничать из-за мыслей о будущем, о том, что вернувшись в академию будет сложнее часто видеться, а об обыкновенных поцелуях и объятиях вообще можно было забыть. Им обоим не хотелось думать, что пока они живут в этой стране — им нельзя быть, как все «нормальные» пары. Надо будет постоянно прятаться по углам, не вылезать из тени и даже не заикаться о своём любовном интересе, чтобы никто не дай бог не узнал. Вот и сейчас, видя как любимый человек нервничает — Хёнджин крепко сжимает его руку под столом, так, чтобы никто не видел, но и так, чтобы Феликс понял: Хван его не оставит.

***

Дорога до Москвы прошла без всяких происшествий. Однако, Хёнджину пришлось признаться хотя-бы самому себе в том, что от такой весёлой компании, как в прошлый раз, пусть и с тем рыжим недоумком Минхо, он бы не отказался. С Ликсом тоже было интересно общаться, но честно говоря, во время таких разговоров хотелось не просто смотреть парню в глаза, внимая его речи, но и… обниматься что-ли? Почему они должны лишать себя такой возможности, когда они могут и хотят быть просто самими собой? Так или иначе, мужчины, сидящие в купе напротив не внушали абсолютно никакого доверия, поэтому о таких, казалось бы простых вещах, пришлось забыть. Столица встретила парней противной моросью и грязными лужами, такими привычным и для этого города. Люди здесь, всегда куда-то спешащие, пробегали мимо и с высоты птичьего полёта наверняка были похожими на муравьёв. Чужие голоса заглушали объявления о рейсах и конечно хотелось бы, чтобы эти жужжащие голоса заглушали и мысли Хёнджина. Они сейчас просто разойдутся в разные стороны и…? И что дальше? Быть такого рода парой будет сложно. Очень сложно. — Ну, я поеду сразу в общагу, ты как? — Вырывает из несмолкаемого потока мыслей Феликс. — Я домой заеду. Я эту ночь хочу нормально поспать в уютной кровати, завтра ведь понедельник… Не хочется чувствовать каждым позвонком пружины общажной кровати, понимаешь? — Тогда, до скорого? —Увидимся завт-… Ликс налетает с объятиями. Такими, знаете, крепкими и тёплыми, и кажется немного грустными. Ничего душераздирающего не происходит, но Хёнджину от чего-то кажется, что они расстаются навсегда и больше друг друга не увидят. От этого сердце заходится бешеным ритмом, стремясь пробить грудную клетку и Хван обнимает возлюбленного так, словно делает это перед концом света. В чём-то он прав. — Не переживай так сильно, Джинни, мы обязательно справимся, — шепчет в объятия Ли и невзирая на возможность быть замеченными, охватывает ладонями лицо брюнета, и невесомо целует. — Ты не хорёк, как я раньше говорил. Ты — моя ласковая ласка, которую я буду нежно и долго любить, — заканчивает Феликс и отстраняется резко, чтобы не растягивать момент. И уходит.

***

Джин возвращался домой с траурным лицом. Он понимал, что ему конец. Нет, даже не так. Если ему повезет, то его убьют безболезненно. Была бы великая честь. Зайдя в дом, первое, что парень услышал, слишком громкую тишину. Настолько громкую, что она оглушала, заставляла задержать дыхание. Как не хотелось говорить «я дома». Никакой это не дом. Это место, где прямо сейчас он умрет. Первый вышел подвыпивший отец. Мерзко. Лёгкие наполнил запах перегара. Мужчина грубо схватил сына за плечо и потащил на кухню, бормоча проклятья себе под нос. Его усадили, а спереди появилась строгая фигура матери. Ее взгляд испепелял, заставлял опустить голову, будто бы Хенджин в чем-то виновен. Например в том, что влюбился в своего единственного друга. Женщина подошла ближе. Звонкий шлепок по нежной щеке, от которого будто бы заболела голова. Гадко. — Вот как ты со мной поступаешь, да? Я ему будущее строю за счёт своего имени, а он, жалкая дворняга, шляется где-то, вместо того, чтобы упорно и молча принимать, что ему дают, — очередной удар, — Посмотрите на этого царя, принеси ему все на тарелочке с золотой каёмочкой. Почему мне звонят педагоги и спрашивают, где ты? Кто тебе позволял меня позорить? Видимо, я ошиблась, начав вкладывать в тебя хоть какие-то средства. Ты не оправдал ни единого гроша, ни единой минуты моей жизни, ты меня слышишь? Дрянное создание, которое умеет только подсирать другим! Нравится, когда мать считают дурой, да? Нравится, когда думают, что она какая-то плохая? Ну, а вот, что я тебе скажу: из нас двоих неблагодарный и самый отвратительный человек — это ты. Ничего не хочешь делать, хотя я убиваюсь. Неблагодарное животное. Парень открыл рот, чтобы что-то сказать. Ещё одна пощёчина пришлась уже от отца, который никогда не сдерживался. Теперь голова точно болела. — А теперь слушай внимательно, щенок. Теперь ты будешь жить здесь, с нами, до конца своих никчемных дней, вставать каждое утро в 5, чтобы на метро ехать на учёбу, а сразу после, бежать домой, сверкая пятками. И ещё: твой телефон я забираю себе, читаю всё, что ты там писал. Со своим дружком, Финей, — кажется, Джина передёрнуло, — или как там этого кривоногого зовут, ты больше не общаешься. А чтобы снова бунтарская воля не проснулась, я попрошу твоих учителей следить за каждым твоим шагом. Ты меня понял? А ну, поднял голову и в глаза посмотрел! Посмотрите, какой наглый, даже в глаза не смотрит во время разговора! В глаза ей смотрела пустота. После этого унижения, Хёнджина заперли в комнате, приказав приготовить телефон. Когда дверь захлопнулась, парень упал на колени. Все плыло перед глазами. Это конец. Что будет дальше? Что будет с их отношениями? Джин только почувствовал счастье, как ему с разбега прилетает под ребра от судьбы. Неужели он не достоин жизни? Иначе не объяснить то, почему сейчас он выживает. Точно, телефон. Сначала Хван хотел кинуть его со всей силы в мать, чтобы хоть как-то отомстить этой женщине. Но нет, дома был отец. Успокойся. Вдох. Хёнджин трясущимися руками разблокировал телефон и быстро нашёл контакт, подписанный, как «Ликси♡». Решил не растягивать и написать короткое «прости», прежде чем заблокировать его и очистить историю сообщений. Историю он очистил и в других чатах, но блокировать их не стал. Феликс обязательно написал бы ему сегодня, но родители это видеть не должны, поэтому Хван идёт на крайние меры. За стеной родители выясняли, в кого у них такой отвратительный сын, чьи же это гены виновны, что он настолько язвительный и неблагодарный человек. Анна утверждала, что это грязная корейская кровь во всём виновата. Что именно эти гены испортили их сына. И это, невзирая на то, что Хван наполовину русский. Выдох. На глаза наворачиваются слезы. Вдох. Анна влетает в комнату без стука, впрочем, как и всегда, и тут же протягивает руку для телефона. Хёнджин отдаёт его без всякого энтузиазма, зная, что она там ничего не найдёт. В комнату врывается отец с ремнем. Ему не спастись, ведь так? Выдох. Перед глазами темно. Кажется, у Хвана потекла кровь. Она ли его? Это точно всё происходит именно с ним? Не верилось, что эта безвольная амёба — тот самый Хенджин, которого так любит Феликс. Наконец-то тишина. Кажется, ему слышно, как падают его собственные слезы. Губы дрогнули в истеричной улыбке, а после сорвался смешок. «Прости, Ликси, я такой беспомощный.» Но сил уже не осталось. Темнота захватила сознание парня, шепча что-то на ушко. «Ты заслужил это» «Так тебе и надо» «Ты же знаешь, что тебя никто не любит» «Так умри же, как настоящее ничтожество.» Глаза закрылись окончательно. Лучше бы этот день оказался его кошмаром.

***

Как и обещалось родителями, в академию Хёнджин должен добираться сам. Но это не будет длится одно утро, как он планировал. Теперь это будет происходить каждый божий, или не очень день. Пришлось встать в полшестого, чтобы умыться, позавтракать и быстро собрать сумку с формой и личными вещами. Его путь начался с автобусной остановки, на которой он прождал транспорт 10 холодных и слякотных от дождя и настроения минут. Дальше, проехав стоя минут 40 до ближайшей станции метро, Хёнджин спустился в гудящий метрополитен. Купив проездной (слава богу по студенческой льготе), он отправился к вагону. И там, проехав на одной из самых загруженных веток, он перешёл на другую станцию, а затем на другую и ещё… Выйдя на своей станции, прошёл полкилометра до самой академии. И так теперь каждое утро? Вместо того, чтобы просто прийти из одного корпуса в другой через дорогу? Оставив верхнюю одежду в гардеробе, Хёнджин направился в сторону класса, где у танцоров обычно проходили уроки народного танца. Сменив тёплые вещи на форму для хореографии и выйдя в зал для занятий, он обнаружил концертмейстера, который… Как-то странно на него смотрел? Дело в том, что Хвана не было целую неделю и роль Ротбарта на занятиях осталась без должного внимания или в том, что его родители серьёзным образом сказали всем учителям присматривать за ним? Они конечно могут это организовать, с их-то репутацией, но разве это не были просто угрозы? Так или иначе, странно на него смотрят все, а не аккомпаниатор. И даже Карина, которую Хёнджин считал близкой подругой, на него косится. Он вдруг ощутил себя социофобным хомяком, запертым в пластиковой сфере и не знающим куда податься. Но не успел он и глазом моргнуть, как всем вдруг стало на него всё равно. Толпа смотрела не на него, а на человека, только что вошедшего в класс. Ладно Хван, но на Феликса почему все так жадно пялят? Но кажется Ли, в отличие от своего парня, на эти взгляда внимания никакого не обращает и ко всеобщему изумлению, быстрым шагом пересекает класс, направляясь прямиком к Хёнджину. — Джинни, что случилось? — Шепчет Феликс, невесомо касаясь чужой руки. Класс заходится неразборчивым шёпотом, поглащающим Хёнджина всё больше и больше. Он хочет что-то сказать, объяснить Феликсу почему так получилось и как они к этому пришли, но просто не может. Пространство вокруг сдавилось от духоты и кажется готово лопнуть в любую минуту только от одной паники Хвана. — Что за разговоры в классе хореографии? Пока меня не было могли бы и разминку сделать. Это особенно касается тебя Гуревич. Всю неделю дурака валял и сейчас собираешься это делать? Хрен те с маслом. На разминку становимся в шахматном порядке. Ли, отлепись от этого дармоеда и иди во вторую линию, а ты, товарищ, становись в первую, чтобы я могла следить за тобой. Вы думаете на этом всё закончилось? Хван так и не смог с ним поговорить. Вообще нигде. На перемене он выскочил в коридор, вслед за парнем, но его перехватила Карина с распросами о том, где он был всю неделю и ему, как хорошему другу пришлось ей всё дотошно объяснять, стараясь не задеть тему их «странных» отношений и родительского недовольства. За несколько минут до начала урока классики, Ольга Юрьевна выгнала Феликса к преподу, у которого он занимался, мол он своим присутствием ей докучает. На следующем перерыве, Хвана дёрнули на сцену повторять роль. — Да не могу я! Как эти тени-то наносить? — Ворчит Хёнджин, мучаясь с пушистый кисточкой в руках напротив зеркала. — Дурень, — обращаться с левой стороны от зеркала подруга, — мы на уроки грима зачем ходили? — Продолжает плеваться ядом Карина. А чего она-то? Ей легко говорить, она же девчонка. Каждый день макияж у зеркала делает, а Хёнджин? Он разве виноват, что учителя решили проверить навыки грима у танцующих прямо перед генеральной репетицией? Из мужской гримёрки послышался возглас: — Инициалы «Х.Х.» на косметике чьи? Чья пудра? — Моя, — выглядывает из-за отражения Хван. — Твоя? Мы сколько раз тебе говорили, что ты «Г.Х»? «Х.Х.» — это Хасан Халимов. — Но я Хван… — Гуревич, не выделывайся и ищи свою пудру сам. — Алло? — Карина отложила помаду и в сторону, беря в руки телефон и нервно постукивая ногтями по дисплею, вышла в уборную. — Хёнджин? — Плеча парня едва касается невесомая рука и Хван правда очень хочет, чтобы она принадлежала Феликсу, но по голосу, он уже давно понял, что это не Ли. Розанна всё с такой же милой и безобидный улыбкой, с которой может потягаться только лишь улыбка мечтательной Полумны Лавгуд. Да и сама Роза выглядит так же невесомо и одухотворённо как и девочка из книги, только чуть более реалистично и немного более печально. — Да? Ты что-то хотела? — Спросил Хван, не отрываясь от зеркала. В ответ ему последовал робкий шёпот. Настолько робкий и стеснительный, что Хёнджину показалось, будто бы сейчас должны слететься бабочки со всей округи. — Феликс просил передать тебе это, — она протянула парню маленький конверт. Прям совсем крошечный, где-то с ладонь. Оливковая бумага аккуратно сложена и заклеена стикером ромашки. — Говорит, учителя пригрозили ему наказаниями за общение с тобой. Возьмёшь? — Поинтересовалась Роза, чуть смелее протягивая конверт навстречу рукам брюнета. Джин (кажется слишком) резким движением выхватил конверт из рук девушки. Раскрыл его, чуть было не порвав и выудил оттуда небольшой листок с округлыми буквами. «Мой милый Джинни, я вижу что, что-то с тобой происходит. Я не могу узнать этого напрямую, поэтому пишу тебе это. Просто хочу знать: причина в родителях? В тебе? Может что-то не так со мной? Я весь день ищу способ связаться с тобой, но мне этого не дают. Говорят, мне лучше вообще к тебе не подходить. Не прошло и двух дней, а я уже скучаю по тебе невероятно сильно. Я правда тобой очень дорожу и мне важно, чтобы с тобой всё было хорошо. Моей ласковой ласке от твоего Ликси» А у Хёнджина снова слёзы. Он не знает куда себя деть и куда смотреть, чтобы не показать слабость другим. Отворачивается от Розы и видит собственное отражение в зеркале: ссадину на щеке, оставленную ногтем мамы, и потёкшие чёрные тени с практики театрального грима. Всё это саднит сердце и заставляет чувствовать себя ещё более ущербным, чем раньше. Почему находясь на одной планете, в одной стране, городе, да хоть находясь с Ликсом в одном здании, почему Хван не может просто взять и поговорить с ним? Обнять в конце концов? Он боится? Чего? Преподавателей? Родителей? Боится снова получить затрещину, после которой он уже не встанет? Чего он боится? — Роза, ты-… — Розэ, — аккуратно поправляет его девушка и тут же добавляет. — Меня всегда так называл Ликс. Мне больше нравится. — Да, Розэ… Спасибо тебе большое за… — Хван мельком взглянул на уже помятый конверт в руках. — Ты сама как? — Ты всё ещё про тот случай? Мне сказали, что полиция напала на след человека, сделавшего мне больно, но они не могут определить, как он попал в академию. Говорят, что его кто-то должен был пустить изнутри, открыть дверь и всё такое. — Это сделал кто-то из преподавателей? Или из наших? Розэ пожала плечами. — Стрёмно это всё… А вдруг он ещё в здании? — О чём воркуете, голубки? — Спросила Карина, выходя из уборной, крепко сжимая телефон в руках. Что-то, что пряталось в глубине души Хвана, вдруг проснулось. Что-то, что зашевелилось когда-то на подкорке сознания, снова стремиться вырваться наружу. Что-то, о чём Хёнджин догадывался раньше, но постарался заколотить все эти мысли деревянной крышкой гроба и закопать далеко-далеко под воображение. Что это?