Лев и танцовщица

Иногда те, кто кажутся очень страшными снаружи, оказываются совершенно другими внутри. Томе удаётся убедиться в этом на своём личном опыте — она едва сдерживает смешки за маской и без неё, когда не так давно разносивший головы военным Владимир с особой степенью застенчивости пытается не уронить зефир при ней в свой остывающий горячий шоколад. Она кокетливо стреляет в его сторону глазами, поедая жадно и с аппетитом свой буррито, и понимает лишь одно — из них двоих истинным хищником была здесь она, а не Кризалис, и в подтверждение своих мыслей она с особым упоением слизывает крошки и соус с нижней губы, наблюдая внимательно за Владимиром блестящими карими глазами. Он смущается так, будто она сделала что-то настолько вопиюще-неприличное, что их непременно, сию же секунду выпрут обоих из этого кафе. Но самое неприличное, что Тома позволяет себе, пока их Чумная Лекарка уходит точить лясы со своими боссами, это отобрать у Владимира чашку и прильнуть строго с той стороны, с которой он сам же из неё и пил. Кризалис считывает всё по взгляду и провоцирующим действиям — непрямой поцелуй горит на губах, будто Тома их коснулась только что самостоятельно, и этого уже достаточно, чтобы он от смущения захрустел пальцами под столом. Девчонка грозится вот-вот его взять в оборот, и он не слишком-то противится — тянет её стаканчик с кофе к себе, покачивает его содержимое с задумчивым видом и одним махом за ней допивает. Капучино горчит на корню языка, теплота молока расползается по желудку, и Кризалис, жмурясь и чуть ли не чмокая, открывает глаза неторопливо, улавливая оживлённый огонёк в карих глазах. — Открой-ка ротик, а-а-а. — Она подносит пончик в ультрасладкой клубничной глазури (с вырвиглазной посыпкой, от которой у Томы начинает рябить в глазах) и угощает его специально так, что последние несколько крошек минуют рот и осыпаются все на стол. Тома извиняется, но актриса из неё никудышная — лицо и хитро прищуренные глаза выдают с головой. Она собирает крошки с тарелки педантично пальчиком, пока не остаётся ни одной. Оставлять хоть немного для неё — это кощунство, для Владимира увиденное — звоночек, что перед ним сидит человек с отменным аппетитом, и если он чего и коснётся, то его в будущем точно. Прежде чем Валерия заходит к ним обратно, Тома успевает собрать остаток от глазури с его нижней губы языком — юрко, дразняще, отправляя сердце Владимира в пляс, будто маленькую огненную танцовщицу на ветру. Глазурь тает, оставаясь сладким липким жирным следом, разделённым на двоих, и это единственное напоминание о поцелуе, который пока не состоялся. — Не люблю оставлять еду недоеденной, — поясняет Тома со смешком и возвращается как ни в чем не бывало к своей порции. Владимир с тяжёлым протяжным выдохом через нос следит за Валерией, будто она всё могла увидеть и смела их осудить, как маленьких, в непристойной связи. Но Лера только вопросительно на них обоих смотрит, словно спрашивая, всё ли хорошо, и Владимир на выдохе устало кидает: «нормально», заказывая себе вторую чашку горячего шоколада.