К вопросу о сверхспособностях, фигурном катании, географии демонов и прочем

Странная штука — снег. Вроде бы что в нем такого? Вода и вода, просто замерзшая. Просто очень много замерзшей воды, которая покрывает все вокруг и от которой никуда не деться, потому что тебя потащили на прогулку. По этой самой воде. Замерзшей. Роне никогда не любил воду. Просто терпеть не мог… — Понюхай! — Дайм обернулся, замерев на краю обрывистого берега, втянул носом воздух и счастливо засмеялся. Изо рта у него вырвались маленькие облачка пара. Тоже по сути вода, только в пограничном состоянии между жидкостью и газом. — Чувствуешь? Арбузом пахнет. Свежий снег всегда пахнет арбузом, если нет сильных морозов. А я уже и забыл… О, добрые боги, как же мне этого, оказывается, не хватало на нашем благословенном юге! Воздух вокруг него чуть дрожал — там, где стихии держали тепловой контур, но принесенную старенькой няней меховую безрукавку он все же натянул, словно действительно мог замерзнуть. И Роне натянул, и ее, и высокие сапоги мехом вовнутрь, когда предложили. И даже фыркать не стал в том смысле, что неужели их тут принимают за бездарных? В родовом поместье баронов Маргрейт так было принято, а в чужую усадьбу со своими половиками не ходят. Безрукавка Дайму шла. Приталенная, светлой замши, с меховой оторочкой. И наверняка такая же мягкая изнутри, как и у самого Роне… Роне потерся щекой о пушистый черный мех и улыбнулся. Не отрывая взгляда от Дайма, запрокинувшего восторженное лицо к черному небу. Вода? Ну и пусть вода. В конце концов даже замерзшая вода имеет право на существование, если так радует Дамиена светлого шера Дюбрайна. И так сверкает растаявшими бриллиантами в его волосах… Самому Роне и безрукавку и сапоги выдали черно-красные, с аметистово-лазоревой прошивкой, и это грело изнутри куда сильнее любого самого теплого меха. Готовились. Ждали именно его, Роне, вряд ли у Дайма есть другие знакомые темные с даром огня, ментала и воздуха. К тому же старая нянька назвала его сыночком, поглаживая по спине… И спрятаться за мысль, что она просто перепутала сослепу, не получилось никак — Дайм стоял рядом, посмеиваясь и говоря, что, мол, вот, теперь у нее вместо одного целых два непутевых шалопая на попечении будут на целую декаду или даже полторы, и она улыбалась в ответ и все пыталась обнять их обоих… Роне чуть на месте не помер от неловкости, хорошо, что Дайм сразу же утащил его на прогулку, иначе он и сам бы сбежал. * Когда Дайм загорелся желанием показать ему свой дом, в котором родился и провел раннее детство до того, как его забрали в ученичество к светлейшему Парьену, Роне сразу решил, что это плохая идея. И никакие восторженные рассказы Дайма о волшебстве зимы («Ты не представляешь, как это прекрасно! Восхитительное кружево снежинок, глинтвейн, прозрачный лед на озере, катание с горок и на коньках… Ты же ни разу не катался на коньках, Роне! Это обязательно надо исправить!») не могли его переубедить. Там был дом Дайма. Его родственники и его слуги. И все они, от почтенной матери семейства до распоследнего кухонного мальчишки вряд ли могли посчитать проклятого темного достойной партией для своего обожаемого мальчика. Разумеется, он согласился. Как он мог отказать, если Дайму так этого хотелось? Дайм не просил, нет. Он вообще никогда ни о чем его не просил после той дурацкой клятвы, и Роне понимал уже — и не попросит. Роне сам виноват, связав той клятвой никогда ни в чем не отказывать не столько себя, сколько Дайма. Дайм слишком порядочный, на таких условиях он просто не сможет попросить ни о чем серьезном. Никогда… Так, о мелочи вроде вот этой почти ночной прогулки. На севере рано темнеет, время совсем детское, а уже словно бы ночь. Солнце зашло давно, еще и пяти не было. Но Дайм не стал брать с собой фейские груши, сказал, что они не нужны и Роне сам все увидит. И без них. И Роне увидел… Наверное, это из-за снега, но темноты действительно не было. Той вырвиглазной темноты южных безлунных ночей, когда кажется, что ты ослеп и полагаться приходится лишь на стихийную эхолокацию. Дайм не стал тащить Роне по пояс в снегу по целине, а сразу сделал портал на берег озера. Здесь, на довольно высоком гребне, снег сдувало ветром, оставалось так, по щиколотку. Внизу расстилалась скатертью белая гладь замерзшего озера с двумя бугорками островков в отдалении. Островки были мелкие, но на одном серебрились несколько елок, на втором же торчали лишь редкие прутики. За озером начинался лес, густой, еловый, но не мрачный, а такой же серебристый. Тьмы не было даже ближе к горизонту, там просто все слегка размывалось в серебристом сиянии. По черному безоблачному небу искристой россыпью разметались холодные звезды, и снег под ногами сверкал и искрился ничуть не хуже, словно часть звезд растерли в сверкающую пудру и ею присыпали все — землю, деревья, замерзшее озеро… Вокруг Дайма взвихрялись разбуженные воздушные стихии, и сброшенный ими с еловых лап снег рассыпался искрами по темным кудрям, а одна снежинка даже умудрилась упасть ему на ресницы, заставив моргнуть. В волосах Роне тоже таяли запутавшиеся там снежинки, и щекотная капля уже пробиралась по затылку к шее, покрывая кожу мурашками. И надо было бы ее высушить, но… — О, смотри! — восторженно крикнул Дайм и вдруг потащил Роне куда-то в сторону по гребню обрыва. — Там горка! — пояснил он на бегу. — Ребята спуск накатали! Здорово, правда?! Роне не успел не только ответить, но и понять, почему накатанный спуск — это здорово. Под ногами вдруг стало сколько, совсем-совсем скользко, а потом земля рванула куда-то мимо и вверх, а в лицо ударил ветер и радостный крик Дайма: — Держись! Позже Роне пытался понять, почему в первую же секунду не выдернул себя куда подальше порталом. Или хотя бы стихиями — он же мог взлететь и уже с безопасной верхотуры разобраться, чего это там внизу за опасность такая? А вместо этого он изо всех сил пытался удержать равновесие, пружинил не только ногами, но и всем корпусом, и летел куда-то вниз, навстречу неизвестности, и ветер свистел в ушах, а под ногами вздрагивало что-то невероятно скользкое и наклонное, почти живое, так и норовящее вывернуться из-под подошв… Может быть, все дело было в том, что рядом восторженно хохотал Дайм, и его горячая рука крепко обнимала Роне за талию, и он точно так же вздрагивал, дергался и ловил равновесие… А может быть — в звездах, что сверкали не только на небе, но и под ногами. Под конец они все же упали, и Роне не смог бы сказать, кто завалился первым, потянув за собой другого. И, разумеется, сразу же громогласно признал виновным Дайма. А Дайм только ржал и брыкался, не размыкая объятий, и кричал, что Роне сам дурак. И они катались в снегу, пытаясь зарыть соперника поглубже, и хохотали уже оба, и снежинки кружили вокруг стремительным вихрем. И не таяли, потому что Дайм позаботился сделать тепловой контур односторонним, причем за них обоих позаботился. Это Роне уже потом понял, когда немного пришел в себя и забеспокоился, как бы они не наделали тут своими стихийными утеплениями большую и неэстетичную лужу… А потом Дайм скосил на Роне хитрый бирюзовый глаз и сказал, что вообще-то пришел сюда кататься. На коньках. И Роне, мол, как хочет, а он таки будет. И Роне не успел возразить, даже если бы собирался — Дайм одним движением призвал эти штуки, напоминающие странное холодное оружие, посмотрел на Роне сверху вниз (ну да, коньки добавили ему ладонь роста) и умчался чуть ли не на середину озера. Нет, не на середину, это просто так показалось. Всего лишь до четкой белой кромки, где прозрачный темный лед переходил в лед заснеженный… И только тут Роне понял, что лед на прилегающей к накатанному спуску части озера очищен от снега и заполирован до полной прозрачности. Глубина, похоже, начиналась прямо от берега, и там, в этой глубине, Роне мельком заметил вмерзшую в лед рыбешку и какие-то водоросли. Но именно мельком, потому что смотреть в лед ему не хотелось. Хотелось смотреть на Дайма. И не только потому что… ну это же Дайм! Просто там, на льду, творилось настоящее чудо. Дайм сначала нарезал пару длинных стремительных круга… именно нарезал, это слово подходило к такому движению лучше всего, тем более что за ним оставался тонкий белый след по почти черному льду, словно действительно разрез. Он скользил, почти не шевелясь, двигались только ноги, да и то чуть… И в этом не было бы ничего особенного, если бы Роне точно не видел, что к помощи стихий и дара Дайм при этом не прибегает. Совсем. А потом Дайм закружился, затанцевал, уже всем телом, вскинув руки над головой и расплескав по ветру длинные волосы… И Роне забыл как дышать. И сам не понял, как оказался сидящим на каком-то пеньке. И откуда этот пенек взялся, тоже не понял. Просто смотрел, как танцует между черным небом и черным льдом невероятное и прекрасное существо — то ли человек, то ли дракон, то ли сама стихия… В полной тишине, в полном безветрии, в полной неподвижности всего остального мира — казалось, даже не успевшие упасть снежинки замерли в воздухе, чтобы не мешать… И скрип взрезающего лед острого металла царапал по самым нервам. И это длилось... длилось... длилось... непонятно сколько времени, потому что времени тоже не стало... А потом вдруг все кончилось. И Дайм — запыхавшийся, со сверкающими глазами и явно довольный произведенным впечатлением, — оказался вдруг совсем рядом. И можно стало дышать. — Не хочешь попробовать… мой темный шер? — спросил Дайм осторожно. Не попросил, нет. Просто поинтересовался. Роне представил, какое жалкое и нелепое зрелище он сам будет представлять на этих дурацких металлических полуножах-полукопытах. Как будет корчиться и содрогаться, пытаясь удержать равновесие, жалко взмахивать руками и падать, падать, падать… Снова и снова. Беспомощно, неумело, нелепо, смешно… как на том ледяном спуске… В обнимку с Даймом. И кататься в этом дурацком снегу, не размыкая объятий и задыхаясь от смеха… и снять губами с его ресниц заблудившуюся снежинку, пахнущую сосновыми иглами и теплым морским бризом… и слышать, как в бешеном ритме бьется о ребра сердце, твое и не только твое… смотреть в бездонную бирюзу фамильных брайноновских глаз — и не видеть ни шисова дысса, потому что уже слишком близко… Роне медленно встал, чувствуя, как на губах сама собой проступает хищная шальная улыбка. — Не могу отказаться, мой свет, когда ты так уговариваешь!