Куст фиалки

-Яшенька, Яшенька? Ты там? Ну, говори же скорее, а то очередь! Всё хорошо? А погода? Ну, говори, говори! С девочкой какой-нибудь познакомился? Что мам! Двадцать пять лет хлопцу, а в голове пусто, пусто! А я тебе говорила, Яша, говорила, женись на этой Маше, она внучка того председателя горкома… Алло! Алло! Яшка, чёрт бы тебя побрал! Визгливый голос матери выводил Страничкина из себя. Глупая женщина! И чего ей стоит просто помолчать? Яков был так зол, что положил трубку телефона так громко, что на него прикрикнула почтальонша. -Что это, молодой человек! Не ломайте, казённое же! Мужчина фыркнул, и пнул будку, в которую заглядывала ненасытная очередь, ждавшая с нетерпением, когда закончится звонок. С раздражением Яков не мог понять, почему он заказал этот телефонный переговор, почему он согласился? Срочная телеграмма об этом звонке его взбесила. Но он почему-то пошёл на почту, даже трубку снял. Сквозь широкие окна почтампа открывался вид на дороги, пересекавшиеся на круге. «Москвичи», «Волги», «ЗИЛы» крутились то здесь, то там, неспешно проезжая по улицам. Яков смотрел на них, глубоко засунув в карманы ладони, и ему так не хотелось идти, словно там, на улице, был ад, где он обязательно будет сожжён. Он тяготился этим путешествием, особенно чувствуя, что не может достичь того, чего хочет. Та женщина была так далеко, и Страничкин совсем не знал как привлечь её, как заставить её полюбить. Через хмурое от дождя небо пробивалось солнце, и его лучи неприятно били в яшины глаза. Он жмурился, длинные волосы мешали и забивались в колтуны на затылке, отчего ему становилось жарко, и на вороте рубашки проступал пот. Якова обуяло такое странное раздражение, что он готов был все стёкла выбить, разрушить эти горы, мир сдвинуть. В своих мыслях он доходил до безумия, готов был купить билет и тут же уехать, будто подростка обидели, и он решил сразу умереть. Да, умереть, исчезнуть в чужом сознании, каким бы его не представляли: хорошим, злым, мерзким. Земля из-под ног уходила, и в этом круглом мире Яша чувствовал, что не встретит теперь никого, способного его понять. Крутились машины, звонили телефоны, и почтальонши сновали туда сюда, глядя на мужчину удивлённо. Он был один, только атомом среди этой страны равенства, комсомола и плакатов с Лениным. Сумасшедшим человеком, возомнившим, что у него есть право быть индивидуальностью. Страничкину вдруг так срочно захотелось выпить сто грамм водочки, лечь на кровать в маминой квартире и забыться тяжёлым, душным, но красочным сном. Он всё ещё жмурил глаза. Солнечный луч продолжал бить в лоб. Его кто-то толкнул в плечо с большой силой. Видимо, спешили. Яков готов было съязвить, но что-то остановило его. Он вгляделся в очертания высокого, худощавого мужчины, прошедшего так стремительно. Узкое лицо его с длинным носом имело выражение обеспокоенности. Глаза, чёрные и глубокие, будто даже вечно печальные, не могли остановиться на чём-то надолго и бегали по помещению почтампа. Тёмные волосы мужчины, пышные и густые, завивались на затылке в толстые локоны, что делало его моложе. Яша вдруг с ужасом подумал, что он был похож на Иисуса Христа с маминой старой иконы. Но что-то было в этом человеке такое знакомое, что Страничкин не мог подобрать слов. Он точно знал его. Но откуда? Когда? -Мне телеграмма. Срочная. На Иосифа Райзмана. Иосиф Райзман? Разум Якова судорожно соображал. «Райзман, Райзман, Райзман,» — он повторял эту фамилию столько раз, что смысл её ускользал от мужчины. -Вы Иосиф Райзман? Вы? Ну да, точно, как я мог Вас не узнать! Я слышал ваше выступление в филармонии… — Яша думал быстро и чётко. Он даже сам удивился своей внезапной смелости и решительности. Будь что будет! Но, если через этого испуганного еврея он попадёт к Ней, то всё не напрасно. -Я-я… спасибо, спасибо… А вы кто? — мужчина с недоверием нахмурил чёрные брови, и стёкла его очков сверкнули в свете дня. -Я… я… я из Москвы, работаю с ВИА «Изумруды», Вы такую знаете? Конечно знаете, — ответил обманщик сразу, не давая возможности Райзману перевести дыхание. -Их даже по телевизору показывали на «Голубой огонёк», помните? Мы очень восхищены Вашим талантом, поэтому я здесь. Я хочу, то есть мы хотим, чтобы Вы написали нам песню, Иосиф… -Иосифович. -Да, Иосиф Иосифович. Мужчина краснел и краснел, пока другой говорил. Яша знал теперь куда надо давить. Конечно, Виолетта рассказывала, он столько лет положил на эту работу, получая если не мало, то недостаточно признания для такого талантливого человека. И теперь, окрылённый мечтой стать поэтом для московской ВИА, бедный Райзман, кажется, на всё был готов. -Я-я, конечно, подумаю, и вообще, мне бы хотелось увидеть кого-нибудь из ребят там, поговорить, обсудить тему, мелодику, вы знаете… -Да зачем вам они? Есть я! -А вы кто? -Я гитарист и… вокалист, со мной можно считаться. -Ах, ну, мы можем встретиться завтра, в моём кабинете. -А сегодня? — Яша не собирался отступать. -Сегодня… ну, сегодня я не собирался на работу, — у мужчины, кажется, сразу промелькнула в голове идея, -Стой! Мы можем встретиться сегодня вечером, у меня на квартире, вы не против такой фамильярности? Давай адрес скажу, пиши, Иноземцево, улица восьмого марта… Ох, он был хорош! Чертовски хорош! Распрыскивая тройной одеколон, Яков не мог насмотреться на своё отражение в зеркале. Обычно серое лицо теперь было таким белым и свежим, будто мужчине вдруг снова стало восемнадцать. Его волосы, закрученные на бигуди, сегодня все сияли из-за блестящего лака. Мужчина расчёсывал их медленно, методично, наслаждаясь живыми локонами. Его лицо источало такое самодовольство и счастье, что Родя не смог этого не заметить. Юноше было плохо. Ему казалось, что он заболел, причём трагически, безвозвратно. Его мысли всё витали где-то, и даже таблетки, прописанные врачом, не в силах были помочь. Она, она… Да что она? Она осталась где-то там, далеко, в тот день, когда отвозила его в Пятигорск. Эх, что за чертовка! Родя никак не мог вникнуть в «Подростка» Достоевского и хмурился, хмурился, так, что глубокая морщина пролегла на его лбу. Странная суета в другом конце комнаты Родю раздражала. Он откинул книгу и приподнялся. -Куда ты собираешься, а? -На танцы. -На какие танцы? Только четыре. -Ну, я в приличное место иду, а не на уличные танцульки. Родя приподнялся ещё больше и с вопросом посмотрел на Якова. Тот, наблюдая всю сцену с зеркала, обернулся. -Что трепыхаешься? Я тебя с собой не возьму. Юноша вдруг ощутил такую злость, какую, наверное, никогда даже не чувствовал. Он сжал кулак, и в груди всё так клокотало, разрывалось на части от гнева и ревности. -Ну и ладно, — выплюнул он. -Иди давай. Яков не придал этому большого значения. Он просто шёл к своей цели: купил цветы для Виолетты, шоколад для Сонечки, коньяк для Иосифа. Ему стоило это почти всех денег, оставалось всего немного на проезд, но мужчину это совсем не волновало. Он всё думал о своих волосах, лице и руках. Достаточно ли они хороши? Красивы? Смогут ли поразить её? Яша чувствовал себя нескладным подростком, воображающим, будто внешняя красота сможет когда-нибудь затмить все прошлые проступки. Он понимал — такого не случится. Но шёл почему-то, да так упрямо и настойчиво, что дивился сам себе. *** Солнце стало так рано вставать. Оно ослепляло и заставляло жмуриться. Яша в непонятках метался по «Цветнику». Было жарко, и сатиновый шарфик уже стал натирать затылок. Он снял пиджак и вздохнул. Яше больно он нравился, вельветовый был импортный, такой дорогой! Он надеялся поразить её, так, чтобы она смотрела на него, смотрела и восхищалась. И где она? Он глядел то на железный павильон с цветастыми витражами, то на дорожку, уходившую куда-то на проспект. Праздные гуляки не смотрели в его сторону, а если и смотрели, то так, будто сквозь. Ну и что могло быть в нём интересного? Просто парень, красный весь от жары и волнения. Его чёрная чёлка, которую он по обыкновению укладывал на левый глаз, вся скукожилась и промокла. Никакие лак и укладка даже не смогли помочь. Яша так разозлился, что уже убрал её за ухо, что было немыслимо для двадцатилетнего денди. -Ах, ну ты смешной, Яша, такой смешной! Девичий звонкий голос будто разбудил юношу, вскружил голову. Он вдруг почувствовал всё, вплоть до малейших деталей: прикосновение холодных пальцев, лёгкое дыхание, кудри чёрных, густых волос. Она была такой светлой, её голубые глаза блестели, и локоны падали на её лицо, выбиваясь из забавной мальчишеской причёски. Яша сжал девушку и так крепко обнял, что та ахнула под ним. -Ну вот, ты пришла. Я ждал тебя. Чего опаздываешь? -Ох, Яшенька, мне нужно было помыть полы у дяди и столько-столько всего сделать… -Ладно, ладно. Пойдём? Они не знали куда идти. Главное, что вместе, остальное не имело смысла. После той встречи, кажется, прошло так мало. В следующий раз он увидел её на поле, с другими студентами. Она играла в баскетбол. Там было столько девчонок, низких, высоких, светлёньких и тёмненьких, но для Яши в толпе была только одна. Он ловил её взгляд, оборачивался, не мог усидеть на одном месте. Везде был её профиль, миндалевидные глаза. Чувственный рот был напряжён, а квадратная, немного мужеподобная челюсть была сжата сильно, будто девушка превозмогала что-то, боль была ли это или душевное страдание. Яша видел в ней Венеру, но не вызвышенную, а какую-то родную, советскую, со сталинского плаката, с полными бёдрами и широкими плечами. Была она перед ним и в тот день не менее прекрасной. Он с удовольствием слушал её лепет и о теории материализма в истории, и о Владимире Красном Солнышке, и о многочисленных пустулатах Энгельса. Яша был так от этого далёк, но девичий голос, его тонкие, грудные переливы, увлекали мужчину. Он хотел что-то вставить, но получалось так глупо, странно и невпопад. -История — это вообще-то наука точная, в ней есть объективные законы, ещё Владимир Ильич их вывел, знаешь? -Ах, ну, это те, что про феодалов или как их там… -Яшка! Яшка-дурачок! -Да какой я дурачок! Я тебе сейчас такое умное скажу! Такое умное… — юноша набрал в грудь побольше воздуха. -Пифагоровы штаны во все стороны равны! Виола захохотала, прикрыв глаза. -Пифагоровы… Ха-ха. Ох, Господи, Яша! Аха! -А я вот ещё тебе одну умную вещь скажу! -Какую, какую? А? Яша быстро чмокнул её в щёку да так смачно, что след ещё долго оставался на коже. Ошалелыми глазами посмотрела на него Виола, красная и злая. -Ну ты, Яша… Дурачок. Яшка-дурачок, Яшка-дурачок… Слова эти гонгом отдавались в мужской голове. Яков уже Яшкой не был — вырос, но дурачком — более вероятно. Зачем он так преследовал её, зачем шёл в её квартиру обманом, без всякого права? Яков знал, она сама не даст ответа. Он помнил её смешную причёску, смех, рассказы, Ленина, нежный, томный взгляд. Виолетта была одной из многих. Были женщины у Яши и красивей, и изысканней. Но что-то было в ней такое светлое и родное, чего Яша даже в собственной матери найти не мог. В ней была искренность, и он был с ней почти искренен, в то время, когда не мог этого позволить даже для себя. Впрочем, это уже излишне. Перейдём к самой сути. Он с усердием нажал на кнопку звонка. Что-то встрепенулось, дёрнулось внутри квартиры. Лёгкие прыгучие шажки раздались за дверью, и из комнаты пахнуло смутным запахом борща и жареного мяса с сыром. -А, это вы? Проходите. Иосиф Иосифович, кажется, был совсем обычным, но Яше всё чудилось, что мужчина странно сиял, слишком широко улыбался и волосы его были так хорошо уложены. В клетчатом костюме и при галстуке Райзман чинно проводил гостя, будто тот правда был дорогим и важным. Яшей овладело беспокойство смутное, точно удушливое. Сердце его прыгало от горла до пупка, а дыхание вдруг стало таким прерывистым, тяжёлым. За что это ему? За что? Почему он пришёл? Почему он врал? Зайдя в квартиру, Яша полностью прочувствовал всю тяжесть слов, которых он наговорил. Мужчина не мог прямо смотреть и ощущал, как краснеет его лицо, а особенно потный лоб. Да, она увидит его сейчас таким. Таким беспомощным, жалким, некрасивым. Яков вздохнул. Хозяин деловито кружил вокруг него, помогая раздеться и чуть прийти в себя. -А, ну, присаживайтесь, присаживайтесь. Кухня в хрущёвке была крайне мала. Одни квадратные шкафчики в красную клетку да оконце смотрели на мужчин. Яша оглянулся и увидел ничего, кроме кастрюль и сковородок. Стол был просто сервирован. На белой скатерти дымилась курица с картошкой в окружении гороховых тарелок и хрустальных бокалов. Приятный сладкий пар шёл от недавно открытой бутылки шампанского, темнел золотом армянский коньяк. Приборов было три, и у Страничкина всё внутри похолодело. Где же она? Где прячется? -Ох, с вами всё хорошо, Яков Павлович? Какой-то вы бледный. -Да… в электричке укачало. -В электричке? Что вы, не на машине? Я думал, ваш руководитель вас уважит. -Ну, что вы, он такой козёл. Иосиф Иосифович оторопел от такого колкого словца и посмотрел на собеседника поражённо. -Козёл… — он неловко рассмеялся. -Наверное, в Москве теперь и так выражаются. Сейчас такие свободные нравы. Яков заёрзал на стуле в приступе непонятного беспокойства. Разговор так паршиво не клеился. Всё было не о том. Стали говорить о музыке. Дальше дурацких ВИА ничего не шло. Коньяк обжигал горло, и голова яшина начинала кружиться и плющиться. Где же она? Как она? Страничкин не мог теперь контролировать свои мысли. -А я слышал, что вы не один живёте. -Конечно, не один. С дочкой. Племянница ещё приехала погостить. И где она? Совсем забыл. Виола? — крикнул Райзман зычно. В глубине квартиры зашуршало что-то. Тяжёлые, неженские шаги всё приближались к кухоньке. Она заглянула в дверной проём. Кажется, показалась прядь её волос. Яков обернулся и смотрел так глупо на это огромное, величественное существо, которое осмеливался любить. Виолетта, увидев Якова, сначала почувствовала удивление. Потом ступор. Затем злость. Ярость закипала в ней с новой силой. Как так, значит тот московский друг оказался… им. Как смело это ничтожество врать её дяде? Бедный Иося! Бедный, бедный, бедный… Горечь захватила её. «Что же — думала женщина, горя от недовольства, -Судьба, так ты со мной, так? Хорошо, тростинка гнётся, гнётся, но не ломается.» Голубые глаза её ярко горели. Словно угольки, они прожигали Якова насквозь. Он ёжился, бледнел, руки его вдруг задрожали так неестественно, но перестать смотреть не мог. Больно ему хотелось. Да и Виола была так хороша. Витки плотных чёрных кудрей спускались на широкие плечи, ласкали оголённую кожу шеи. В тёмном облегающем платье её фигура так преступно очерчивалась в светлых стенах, а кожа сливалась с белыми обоями. Она горела, щёки её горели, горели суровые глаза. Губы скривились в одну ниточку. Да, он был ей противен. Яков чувствовал это и пальцы сжимал, будто под ногти иголки загоняли. -Лёля, ты знаешь его? — спросил Райзман рассеянно. -Нет, дядя, нет, — сказала она и села за стол. -Это, Яков Павлович, Виола, племянница моя. Виола… -Да, будем знакомы, — сухо ответила женщина, протянув быстро руку. Яша легко пожал её, не пытаясь унять еле заметную дрожь. -Оу, Иосиф Иосифович, не знал, что у вас дома распустился такой прекрасный цветок, — мужчина неловко улыбнулся, ошибочно пуская сразу тяжёлую артиллерию. Райзман покраснел весь, до корней волос, а Виолетта так нахмурилась, будто молнии метала. -О, да, кавказские женщины всегда такие. Виолетта усмехнулась и облокотилась на спинку стула. Она выдохнула, будто расслабилась, и прикрыла глаза. Женщина успокоилась, отпустила, ибо это было так наигранно, глупо, словно во второсортном бульварном романе. Она решила брать быка за рога, пусть смотрит, путь думает. У неё уже ничего не было: ни гордости, ни чести. Он нагло смел пробраться в её жилище, преследовать, говорить, вклиниваться в её жизнь после пяти лет разлуки без приглашения. Пусть так. Она позволит себе быть наглой тоже. -Как вам наше кавказское гостеприимство? — еврейка звонко рассмеялась, и мелкие морщинки, словно лучики, покрыли её веки. -О, здесь так мило! С каждым днём я привязываюсь к этому месту. Даже не знаю как буду уезжать… — сказал Яша почти искренне. -А как же ваши друзья? Наверняка они будут по вам скучать, — игриво спросила Виола и повела плечом. -Какие друзья? -Да, любые. Из вашего ансамбля. Или у вас нет друзей? Впрочем, это не моё дело, правда, дядя? Женщина говорила это так легко и естественно, что Ройзману ничего не оставалось кроме как кивнуть, а Якову густо покраснеть. -Конечно, Москва место большое. Я не была в Москве. Но, говорят, там люди в кафе ходят, а там гостиница ещё есть «Россия». Там иностранцы и музыканты выступают. Я вот, Яков Палыч, когда маленькой была, хотела там жить. Но выросла, поумнела, поняла — люди там отнюдь не лучше нашенских. А может даже хуже. А что скажете вы, Яков Палыч? Но, впрочем, это несерьёзно. Давайте о музыке говорить, давайте? Так, Яков Палыч, скажите мне, вы с Иосифом Иосифовичем хотите песню написать? Волетта говорила быстро, запальчиво, краснея от каждого слова. Она чувствовала, что её лицо стало похоже на горячую сковороду, но продолжая, сама не понимая какую преследует цель. -Да, хотим, — Яков ощутил её агрессию почти физически. Коньяк его распалил, и он готов уж был взорваться от избытка слов, что крутились на языке. -Наш худрук хочет песню о любви. Но знаете о какой любви, Виолетта, о несчастной, невзаимной любви. Чтоб она камнем на душу ложилась, стучала, стучала там днём и ночью, всё выбивала. Чтоб думать было трудно, говорить, чтоб снилась она тебе, а ты беспомощно барахтался в чувствах и в самом себе. Но знаю я, Виолетта, это сложно понять. Пластинки не окупятся. Люди простое любят, понятное… -А и не думала, что вы ценитель. Вряд ли рядовой гитарист может обладать тонким вкусом. -Дети, дети! Чего ссоритесь, а? Виолетта, пожалей гостя! — прикрикнул Райзман, тяжело стуча по столу. Все замолчали. Звон стекла, тарелок и вилок оглушил мужчину и женщину на минуту, и гробовая тишина восторжествовала в квартирке. Виолетта оскорблённо замолчала. Яков запихнул в рот горячую куриную ножку, и глаза его слезились, а язык, казалось, насквозь был обожжён. Иосиф Иосифович долил в его рюмку коньяка. -Простите меня сердечно, Лёля у меня такая, кровь горячая, простите её. -Да я… Вы тоже меня. Я был груб с Виолеттой… -Робертовной. -Да, да, Виолетта Робертовна, вы же меня прощаете? Женщина посмотрела на просителя, не ожидая, что задержит на нём взгляд более минуты. Но его глаза в тот миг так заблестели, будто как у маленькой сабачуги, просящей косточку. Она улыбнулась, и один только мягкий тёплый смех был в уголках её губ. -Хорошо, — тихо сказала она, видимо в первый раз давая себе слабину. -А ты? -Конечно, — чужие глаза были похожи на влажный незрелый крыжовник, и свет люстры отражался от них тёплыми бликами. Виолетта только подумала как они хороши и дивилась. Как она могла не замечать их? Его причёска издали пахла лаком и яичным шампунем, совсем как тогда, а шёлковый платок обвивал серую шею. Неужели шампанское её так раздобрило? Да, оно шальное, быстро ударяет в голову. -Ну, вот и всё, дети, помирились, хорошо, хорошо. В десять минут слышалась только работа челюстей да звон бокалов. Неловкие тосты, смех, истории объединяли вдруг, и руки касались рук, взгляд встречался с взглядом, и свободнее становилось, даже как-то хорошо, будто ничего позади и не было. Райзман ёрзал на стуле, нетерпеливо ожидая своей очереди что-нибудь громко сказать о последних написанных им музыкальных памфлетах. Он не переминул указать, что разбирается и в зарубежке, такой запрещённой и желанной, что еврей коллекционировал заветные пластинки со всеми новинками. Тут были и «Жуки», и «Роллинги», и совсем свежая жемчужина его коллекции — группа Yes, звучание которой Иосиф Иосифович находил если не гениальным, то весьма занимательным. Так, раскрасневшись от гордости, Райзман передавал винил из одних рук в другие, не забывая с гордостью отмечать и свои достижения в игре. Яков, который неожиданно почувствовал себя по-скотски пьяным, решительно хотел танцевать, особенно здесь, в её квартире, рядом с ней, совсем будто они были парой. Остатками своего бедного мозга мужчина понимал — никуда она не денется, пока её дядя так ему рад. «Да будет так!» — победно подумал Яша и перешёл к действиям. -А может поиграете нам, Иосиф Иосифович? Я так хочу послушать! Слышал, вы талантливы. -Ну что ты, что ты, — засмущался наигранно еврей, празднуя в душе свою победу. -А, впрочем, конечно, почему же нет! Лёля, пойдём в гостиную! Виолетта, не чувствуя подвоха, встала с места, чтобы снова сесть, только на диван, покрытый тёплым покрывалом. Голова кружилась, её даже тошнило, хотя девушка и не выпила много. Глухой зелёный свет лампы с абажуром двоился в глазах пятнами, размытыми, непонятными. С окна прохладой тянуло, так что Виола поджала ноги в капроновых тёмных колготках. Яков рядом сел. Его чёрные жиденькие волосы снова спутались на узкие плечи, да и сам он был каким-то узким, маленьким, худым. Большие ладони с длинными пальцами сложились на подбородке. Нос так прямо торчал. Глаза, окаймлённые тёмными припухлостями так, что они казались узкими щёлочками, смотрели на девушку. Но горело в них что-то буро-зелёное, как в абажуре, только яркое, живое. Шифоновый шарфик повис на груди. И что за глупый шарфик! От него пахло коньяком и тройным одеколоном. От неё — «Красной Москвой». Но было ещё что-то. Да, конечно было! Виолетта пыталась прорваться сквозь терни путающегося сознания. Она любила всегда держать себя под контролем. Но сейчас он почему-то ускользал… Чёрт знает почему! Но Яков был так в её вкусе. Волнующее тёплое чувство разлилось по женскому телу. Резкий гул фортепьяно, его клавиш, будили в ней воспоминания ранее совсем забытые или отвергнутые. Яков взглянул на неё. Музыка лилась рекой. Райзман играл своё любимое, собственного производства. Ему нравилось жалеть себя как бедного покинутого мужчину, несправедливо обманутого судьбой. Яков смотрел. Подал руку. Улыбнулся. Виолетта тоже не смогла удержаться. Встали. Танец закружился быстро и легко. Мягко лежала мужская ладонь на женском теле. Виолетта сжала пальцы Якова, потные и горячие. Она сама будто вспыхнула, мысли перестали посещать её и вообще существовать как явление. Был он напротив, играло пианино, и волосы падали на лоб. -Ну вот, совсем ты и не недотрога, — прошептал Страничкин на ухо. Пахло спиртом, и шарфик неприятно щекотал шею, но Виолетта не могла не улыбнуться. -Конечно, какой ещё я должна с тобой быть? Яша глупо рассмеялся. Он всегда так смеялся, когда напивался. -Ну, разве ты не помнишь? Помнишь, как мы в парке? Как я любил тебя догонять? А помнишь мы смотрели на звёзды? Кассиопея, Медведица, Стрелец… У вас на юге такие звёзды. А ты одна такая, как они, только тёплая. Ты же знаешь, звёзды то холодные, то горячие. А ты тёплая. Они чувствовали жар чужого тела, но такого милого, знакомого, будто прогуливались сквозь года. -Лучше уж быть холодной звездой, чем тёплой дурой, — Виолетта рассмеялась. Что-то дьявольское мелькнуло во взгляде. Она провела пальцем по мужскому подбородку играюче, дразняще. -Да? Так скажи мне, врёшь? Ты же тоже помнишь. -Помню, — женщина опустила глаза. -Вспоминать не хочу. -Значит так! — голос Якова страшно прогремел. Глаза его вспыхнули. Нет, теперь они были не обычными желтоватыми с зелёной каймой, а горящими огнём, какого во веки не сыщешь. Огонь любви, живительный и очищающий, воспламенил всё яшино существо, как фосфорную спичку. Он надвинулся на Виолетту. Взял её за плечи так, по-свойски, впился губами в губы, будто это была его единственная потребность, будто бы без них от тут же скукожился и умер. Женские мышцы напряглись под тканью платья, но Яков держал девушку, словно железо. Она вздрогнула, наступила ему на ногу. Он остановиться теперь не мог, пусть бы его держали все силы мира. Он так её желал в последние дни, мысли его только и крутились вокруг лица женского да губ. Сладкие, мягкие, они сводили его с ума. Но звонкая пощёчина вернула в реальность. И вот Яша снова в полутёмной комнате с багровой и вдруг протрезвевшей Виолеттой. Дико крикнув, она выбежала из гостиной. Музыка оборвалась. С непонимающим взглядом уставился Райзман на Якова. -С-с вами всё хорошо, Яков Павлович? Лёля… -Да-да, идите лучше к ней. Я выйду… покурю. Холодный ветер спускался с гор. Огни фонарей вспыхивали внизу, и Яков не мог задержать на них взгляда. Всё пятигорье горело, машины шумели, ухали по рельсам поезда. Жизнь была там, внизу, а здесь она, кажется, остановилась. Горячий воздух обжигал лёгкие. Голова Яшина похожа была на воздушный шарик, такой лёгкий теперь от табака. Зачем он её касался? А целовал зачем? А она… да что она? Обижена. Не любит его? А он её так! -Эх… — Яша вздохнул. Пьяные слёзы покатились по щеке. Что же он наделал! Всё так было хорошо, а он разрушил всё, а более того, лишился её доверия. Нетерпеливость зло наказывается. Все женщины ему давались так легко. А эта… -Дяденька! Яков не понял. -Дяденька? Мужчина обернулся. Перед ним стояло самое что ни на есть человеческое существо. Маленькое, с кустистой чёрной гривой. -Иди отсюда, — буркнул мужчина. Но вдруг его будто озарило. -Ты кто? Теперь он посмотрел на маленькую гостью повнимательнее. Это была девочка лет пяти, но рослая, с голубыми глазами. Хорошенькое лицо её светилось любопытством, а пухлые губы были приоткрыты. -А кто ты? -Вопросом на вопрос не отвечают, тебя взрослые не учили? Девчушка видимо оскорбилась. Её щёки налились румянцем, а пальцы злобно сжались. Это была точно не Сонечка, но черты лица отдалённо её напоминали. -Дяденька! -Что? -Вы очень-очень злой! -Конечно, злой. Я ужасно злой. Все взрослые, конечно, очень злые. -Нет, вы неправду говорите. У меня мама добрая. -Добрая, добрая… -Но она сейчас так кричит. Её обидели. Вы обидели? Бросив бычок вниз, Яша крепко сжал руки. Что она сказала? Мужчина втянул воздух, задерживая дыхание. -У тебя мама… -Её Виола зовут. Она хорошая! Я её так люблю. А если кто обижать её будет… Убью! Страничкин весь похолодел. Дело принимало очень неприятный оборот.