Куст фиалки

1965 г. -Ой, девочки! Он такой хороший-хороший! А знаете что? Он так играет на гитаре! Вы бы послушали как он ловко играет апояндо и остинато… -Ага, Виолка, вас бы поженить да был бы из вас квартет! -Квартет, это, вообще-то, ансамбль из четырёх исполнителей, а мы бы стали дуэтом. -Ой, Виолка! Какая же ты… Так, болтая ногами, Виолетта сидела в комнате женского общежития. Девушки с баскетбольной команды великодушно пригласили её почаёвничать, и Виола не могла им отказать. В маленьком помещении было душно, хоть уличная прохлада и просасывалась сквозь открытую форточку окна. Оттуда слышались весёлые крики, детский плач, кошачье мяукание и отдалённый гул машинных двигателей. Девчата из команды, красные и свежие, балагурили и весело болтали кто о чём горазд: о парнях, последних играх и учёбе. Не трогали они Виолетту особливо. Дикой она для них была. Не разговаривала много, не смеялась, чуть что ощетинивалась, словно обиженный котёнок, или гордо отворачивалась и молчала, краснея неимоверно. Только об этом Яше Страничкине и могла рассказывать, будто ничего на уме у неё и не было. Но Виола понимала, она правда не могла ни о чём думать, как только о нём. Вот и сидела девушка у окна, подперев голову рукой, смотрела куда-то в голубую даль, не давая сердцу своему успокоить ритм. Представлялись ей и зелёные глаза в обрамлении жёлтоватых мешков, и бледная матовая кожа лица, и налитые, искусанные губы. Вспомнила она и волнистую, на правый глаз убранную чёлку. «А если это любовь?» — думала Виолетта с ужасом. Она всегда мечтала любить, сгорая до тла, как делали это героини в книгах. Она хотела быть Наташей Ростовой, княжной Марьей, Асей и Татьяной Лариной в одном. Романтические грёзы окутывали её всю, не давая очнуться от опьяняющего сна. Виолетта пребывала в экстазе почти всё время, думая о Якове. «И отчего же мама любовь дрянью называет?» — думала всегда девушка. Ведь так сжимается сердце сладко, так приятно, тяжело дышать и мир так хорош стал в эти летние дни. -О, ребят, проходите, проходите! А как же вас консьержка пропустила? Ах, Ванька, я так и знала! Ловкий ты больно. Громкие возгласы разбудили девушку совсем неожиданно. Она растерянно подняла голову, оглядела комнату. Группка парней, почти её одногодок, кажется, с весельем и криками ворвалась в маленькое пространство. В цветастых рубашках и свитерах с пиджаками они мелькали, как яркие пятнышки на фоне больничных голубых стен. Балаган громче стал, и молоденькой евреечке было так сложно теперь снова укрыться в спасительный мир мыслей. Только задуматься она захотела, как вдруг позвал её кто-то по имени. -Виолетта? Среди вас есть Виолетта? -Я, — девушка с удивлением заглянула в лицо парня. Он был светловолосый, с большой, квадратной челюстью. -Я друг яшин, Ваня. Он ждёт тебя там, на улице, если что… Виолетте казалось, что она никогда так быстро не бежала, и даже если бы за ней гналась стая голодных собак, она не смогла бы быстрее. Девушка прыгала через ступеньку, несясь по лестничным пролётам, и сердце её бешено колотилось. Наверняка, она никогда не ждала так кого-то, даже не зная почему. Похоже, Виолетта увидела в нём себе равного. Увидела в нём свободу, какой не было ни с кем другим. -Яша! — крикнула она слишком неприлично громко и тут же осеклась, горя от стыда, -Привет, Яша, — закончила она уже тихо. А он всё такой же был, правда шарфик на его шее болтался уже не белый, а коричневый, в мелкий частый горошек. Вельветовый пиджак сидел свободно, даже как-то мешковато, сказывалась худоба парня, а брюки со стрелками узковаты были в бёдрах. Виолетта заглянула в его глаза и обомлела вся: теплы они были, светились будто изнутри солнечно, хоть и собирались под ними извечные синяки. -Виола, — Яша быстро чмокнул её в щеку. Он взял девичью руку несколько по-свойски и повёл куда-то, сам не знал куда. -Тебе жарко? — на улицах Пятигорска мало кто мог их увидеть. Обходя гору, поднимаясь выше, Яша, сам того не зная, уводил их всё вглубь парка. А день чудесный был. Недавно перевалило за полдень. Светило солнце, и его коварные лучи пробирались под самую кожу. Но с высоты Машука дул холодный ветер, так что нельзя было пожаловаться на излишнюю духоту. Буйно зеленела мелкая травка, и деревья одним коконом смыкались над головами. Но редели и они, и путникам открывалась голая, плоская поляна. Яков сначала пропустил девичий вопрос, но потом понял — он правда стал уже похож на мокрого попугая. -Да, кажется. -Так сними пиджак, солнце у нас злое. Яков мягко улыбнулся, но не повиновался. За плечами у него был гитарный чехол, а внутри инструмент. Он хотел поразить девушку, как делал это со многими, но видел, она уже была им достаточно очарована, что не могло не льстить. Яков пока не совсем понимал Виолетту, не распробовал на вкус, но ощущал её бурную к нему привязанность. Тело женское его манило. Он оставил там, в Москве, другую и вряд ли теперь собирался к ней возвращаться. Виолетта занимала весь мужской разум. И голубые ледяные, какие-то даже восточные, глаза, и смешная мальчишеская причёска, и полные груди привлекали его, словно не могли оставить в покое. Тело её было крепким, взбитым. Было видно, с детства приучена Виолетта была к тяжёлому труду. Но держала себя она легко, по-девичьи, ступала по земле мягко, словно её не касаясь. Яков залюбовался её невесомыми шагами и избавится не мог от торжества, клокотавшего в душе. -Нерусская ты словно, Виолетта. Девушка повернулась, зарделось румянцем её лицо, и таяли в глазах маленькие льдинки. -Да, наполовину. Мне многие говорят. И кто же? -Дай, погляжу, — юноша ещё сильнее вгляделся в мягкие черты. -Кавказское что-то? Нет… Армянка? Ну, точно нет, смугленькая бы ты была! Еврейка… По улыбке, скользнувшей по губам девушки, Яша понял — угадал. -Папа мой еврей. Его Роберт звали. Говорят, похожа я на него. А трудно так сказать, многое во мне понамешано, что того, что другого. Во всём лице женском была такая мягкость, что тёплой нежностью от неё веяло. Глаза заволокоись туманом прожитого, и как-то волнительно стало Яше. Видно было, задел он животрепещущую струну души Виолетты. -Ты любишь его? -Любила. Он пять лет назад умер. -Я… -Да ничего-ничего, — девушка отвела взгляд. -Он так умер быстро. Помню, в тот вечер папа в больнице лежал, а мне так уходить не хотелось. Я попросила почитать что-нибудь. Я любила его голос безумно. Он читал мне «Марию Стюарт» Цвейга. Я заснула. А утром… всё. Когда его гроб несли, я очень плакала. Ведь был он там как живой!.. Знаешь, я всё-таки папина дочка. А мама, она строгая, судьбу твою без тебя строит. Конечно, я люблю её. Нельзя не любить мать. Но папа… Он научил меня всему, что я сейчас умею. Учил нотам, аккордам, ставил голос. Хах, я помню, как показывал он мне на гитаре игру бутылочным горлышком. Знаешь такое? — Виолетта усмехнулась. -Говорят, евреи музыкальный народ. Папа уж точно таким был. Я надеюсь, что хоть капелька его во мне есть. Яков угадывал природу, но слабо понимал её нежно-печальные чувства. Родителей своих он никогда не любил по-настоящему, с такой сентиментальностью и благоговением. -А у меня совсем отца не было. Он где-то в Германии погиб. Говорят, восьмого апреля. А мама вечно привирает, что восьмого мая, чтоб трагичнее казалось. Как глупо! На побывку он к ней приезжал перед наступлением, и вот появился я. Что за нелепость? Не люблю их! Никого не люблю! Говорил Яков зло, громко, будто кричал на кого-то. Его лицо покрылось всё пунцовыми пятнами. Виолетта взглянула на него и сама побледнела, думая, как же несчастен может быть этот человек, раз родителей своих так обзывает. Но врал Яков. Он ни за что не признался бы ни себе, ни любому другому, что обделённым себя чувствовал. Каждый раз, смотря на отцовскую довоенную фотографию, Яша ощущал тоску. Сердце его сжималось. Он был так на него похож. Тот же взгляд дерзкий и улыбка заразительная, чёрные жиденькие волосы. Когда видел, как одноклассника со школы отец забирает или детишки с соседнего двора вместе с чьим-то папой колотят из деревяшек скамейку, его охватывала такая едкая зависть, от которой желчью хотелось плеваться. И что, что он живёт в сталинке, и что, что мама ни в чём ему не отказывает, и что, что он учится в университете! У него нет семьи. У других — есть. Это заставляло Якова чувствовать себя обездоленным, будто отняли у него самое важное. Он всегда стремился к женской любви, словно любая другая, приласкав его, может дать ему уют и материнскую нежность. Но не было этого. Всё пошло было, искусственно и похабно. Поэтому Яков и так скоро уходил, ибо тело его быстро насыщалось ласками. Но душа оставалась пустой. И он снова шёл искать чего-то в других женщинах, позабыв прошлые пассии. Но это потом. Тогда, в двадцать лет, он только познавал такую науку. Яша не знал, почему его так тянуло к Виолетте. Наверное, когда он увидел её в библиотеке в потёмках, скованную, стеснительную девочку, Страничкин почувствовал, что способен найти в ней дом. Светлое, доброе царство, где он бы любил и его бы любили даже больше. Яков всмотрелся в женское лицо. Голубые тёплые глаза мягко сверкали. В них не было осуждения, а одна нежность. День клонился к вечеру. Далеко, у горного подножья, раскинулся город крышами квартир и домов, лечебниц и многоэтажных санаториев. Ветер доносил шум автомобилей, людской говор и крики. Но в Китайской беседке стояла тишина. Скрестив ноги, Виолетта с Яковом сидели на нагретом солнцем полу. После долгой ходьбы тянуло мышцы. Девушка зажмурилась, и игривый лучик попадал на прядку чёрных волос и белый ободок. Яша всё смотрел на неё, не отрывая глаз. Странно она стала ему за пару дней такой родной, что он уже и не знал, как поедет обратно, в Москву. Яша боялся, что скучать будет. Но вот открыла Виолетта глаза, улыбнулась. -Сыграем, Яша? -Но что же? — спросил мужчина, посмеиваясь неловко. -А я тебе покажу. Глубокие, печальные звуки раздавались в тишине. Ветер подхватывал их, нёс куда-то в город, развлекая прохожих. Но в Китайской беседке они были одни. Она играла блюз. Слышался металлический лязг струн, поскрипывание деки, женское частое дыхание. Грудь её вздымалась и опускалась с ритмом. Пальцы белые бегали по грифу то медленно, то с явной виртуозной быстротой. Заволокло Виолетту мечтательным туманом. Девушка знала, играя на гитаре, она могла всё забыть: и имя своё, и время, и место. Яша наблюдал за ней любовно. Подмечал он и стиль игры, и сложные пассажи, и движения рук. Посмотрел Яков и на лицо. Сосредоточенно оно было, серьёзно. Кустистые брови нахмурились, сжались губы. После удачной подтяжки проскользнула улыбка удовлетворения. В музыке этой страсть была, желание, ровно как и вселенская человеческая печаль. Яша ещё раз вслушался. Он почувствовал вдруг, что руки его дрожат. Не понимал мужчина только, от волнения ли или возбуждения. Мелодия опьяняла, с ума сводила. -Подожди, Виола, — прошептал Яков так, что во всём мире только она бы смогла услышать его слова. Девушка остановилась. Она с вопросом и чем-то ещё таким дьявольским в глазах посмотрела на мужчину. Тот подвинулся к ней ближе. Руки их преступно соприкасались. -Сядь мне на колени. Двушка повиновалась. Страничкин положил руки на гриф, будто играть собирался. Виолетта усмехнулась. -На фортепьяно я знаю, как в четыре руки играть, а вот на гитаре… — она всмотрелась в мужское лицо, и странным оно ей показалось. -Яша, почему у тебя губы дрожат?.. Не выдержал он, накрыл губы её своими нежно, будто стеклянной Виолетта была. Она вздохнула, повинуясь такому напору. Сплетались руки, и так тяжело было дышать. Сердце женское сжалось. Это любовь! Да, это любовь! Виолетта торжествовала от нового, великого чувства. Оно заполняло её всю, без остатка. Девушка приоткрыла глаза. Целуя её, Яков серьёзным таким был, смешным и, наверное, оттого таким привлекательным и чувственным. Он тихо мычал ей в рот и весь дрожал почему-то. Виолетта, глядя на него, бывшего таким беззащитным и мягким, теперь знала, точно знала, не покинет, не оставит никогда этого бедного, милого Яшу…