Куст фиалки

Чёрные земли. И правда, как она ему скажет? Как скажет, что пережила после этого? Не было и дня, чтобы Виолетта не просыпалась в его постели. Она нагло врала: дяде, придумывая кучи мнимых подружек, чтобы ночевать вне дома, консьержке общежития, что Яша её братом был. Виолетта в сладкой неге расцвела. Пленяли её неустанные мужские ласки, юношеская пылкость и страсть. Глаза её теперь по-другому сверкали: живо и смело. Стала она и более решительной, и более дерзкой. Дядя Иося не узнавал её порою, шальную теперь, смешливую и всё время радостную. Знакомые однокурсники, девушки из баскетбольной команды искоса поглядывали на Виолетту. Видно было: загуляла с этим москвичом, памяти лишилась в этой безумной любви. Не одна она была такая. Бывали на слётах молодёжи случайные такие встречи. Но делали они это так открыто, без капли стеснения или стыда, что остальные посчитали их связь верхом неприличия. Обходить её начали, будто страсть была чем-то непотребным, будто Виолетта грязной стала. Перестали здороваться, говорить. Но на белых простынях, хрустящих и накрахмаленных, гладила она тёплую мужскую грудь и была самой счастливой женщиной на свете. Но однажды — помнила Виолетта этот день отчётливо, словно он вчера произошёл — лежала она так же на белых простынях. Гладил её голову Яша — сонный, с осоловевшими от недосыпа глазами. -Последний день, — вздохнула горько Виола, накручивая на палец жидкий локон чужой чёлки. -Ребята идут на закрытие слёта. А как же мы с тобой, Яша? -Мы? А что мы? Выходи за меня, Виолетта. Хорошо жить с тобой будем. Квартира есть у мамы большая. -Как же, Яша? — с испугом, смешанным с восторгом, спрашивала девушка. -Как же университет? Как я маму брошу, сестру, дядю? Он ей предлагал это не в первый раз. Но Виола всё отшучивалась, переводя темы, не до конца веря Страничкину. -Ой, ну что с ними станется? Зачем этот тебе университет? Одна морока. Работать учителем пойдёшь, я доучусь, тоже работать начну. Всё хорошо будет. Но Виолетту его слова неприятно разочаровали. Медленно раздражение закипало в ней. Она помнила, прекрасно помнила, каких сил ей стоило это поступление. Помнила и детские слёзы, когда мама отправляла её, четырнадцатилетнюю, в педучилище в Иноземцево к далёкому дяде, помнила бессонные ночи подготовки к сессии, как плакала от четвёрок, вырывала красный диплом. В годы эти Виолетта поняла — ни за что учителем не будет. Вышка её манила. С белой завистью оглядывала она счастливых первокурсников Пятигорского института. И, не успев окончить педучилище, Виола уже начала готовиться держать экзамены туда. Но в миг всё переменилось. Мать её спешно переписала дом в родном селе на сестру Виолетты — Любу, и переехала в Астрахань по наветам родственников. Большое хозяйство уже утомляло больную женщину, да и одной, без дочерей и мужа, жить стало невыносимо. Так и поселилась она на Армянской слободе в четырёхквартирном деревянном доме на улице Лычманова. Не хотелось Наталье Николаевне дочку далеко от себя отпускать. Люба уже вышла замуж, нечего было её дёргать, а младшую она могла бы держать рядом, контролировать и опекать. Так, по материнским наветам, поступила Виолетта в Астраханский университет вполне успешно. Не могла себя она представить без учёбы. Знания скорее были для неё потребностью, чем сухой обязанностью, и просиживала Виолетта за книгами до вечера, не чувствуя ни раздражения, ни устали. Однокурсники её не любили, но и не нужна была ей эта дурацкая любовь, когда экзамен нужно было сдавать по праву. Прослыла она зазнайкой, ни на танцы, ни на спортивные игры не ходила. Всегда молчала, не разговаривала без причины, а между парами читала, когда все разбредались кто куда. Но Виола больше всего на свете любила мечтать. Её воображение так ярко было, вечно придумывало принцев и принцесс, волшебных героев, добрых, честных, благородных. Яша тоже стал её героем, обладающий всякими благодетелями. Но покинуть университет! Виолетта не могла этого представить. -Нет, не могу я так. Не могу я уехать в твою Москву. -Как! — крикнул Яков с искренним недопониманием. -Там будет всё, что ты захочешь, — мужчина приподнялся с приковавшей к себе подушки, охватил одной тёплой рукой голую женскую спину. Чёрная чёлка сбилась на лоб, открывая оплывший синевой зелёный глаз. -Буду тебя на концерты водить, в рестораны. Хочешь, играть будешь, как я? Нашу музыку любой услышит… -Я так хотела образование получить… -Оно у тебя есть! Зачем ещё? -Я хотела работу научную написать… -Брось! — с жаром крикнул Яков, начиная раздражаться. -Зачем женщине эта наука? -А что же ты, Яша, готов ли ради меня что-то бросить? Он на секунду оторопел. -Как же? В консерватории у меня столько связей! А друзья? Да они не меня не поймут. -Ах так! — горящими угольками заискрились женские глаза. Злые слёзы скатились по щекам до нагой груди, падали на белые простыни. Она сжала крепко полные руки, вскочила, скоро засобиралась, натягивая капроновые чулки. -Виола, ну что ты дуркуешь, — уже спокойнее, примирительным тоном, заговорил Яша. Злой девичий взгляд его огорошил. -Пижон московский! Ажник я тебе всё должна, а ты мне — ничего? -Ах вот что! Уж поверь, я в твою деревню ни ногой! Кто меня слушать будет, кому мне музыку писать? Этим второсортным театришкам? Я умру так, иссохну в этом болоте! -Болото оказывается провинция? -Самое натуральное! Виолетта фыркнула, застёгивая молнию цветастого платья. -На вокзал не приходи! -Больно мне надо. Хлопнула дверь так, что дрогнули панельные стены. Яростно перепрыгивая ступени, девушка бежала. «Вот уйду я, а он придёт, придёт! Ещё пожалеет, ещё как пожалеет!» — со злым торжеством думала она, трясясь в битком набитой электричке. Из полуоткрытых окон редко дул ветер, пахло потными телами, вонючим одеколоном, скисшей сметаной — даргинки везли с рынка — и едва уловимым ароматом отцветавшей сирени. У Виолетты стыло сердце. Камнем оно лежало в горячечной груди. От любви сгорая, просилось оно к мужскому телу, к его рукам дьявольским. С губ срывалось опоздавшее «прости», и ноги так быстро теряли силу, казалось, упадёт девушка скоро под натиском незнакомцев. Она так гордость его задела, а он… Глаза дымкой заволокло. Всё чудились в толпе локоны чёрные да шарфик сатиновый в горошек. Чумная, Виолетта добралась кое-как до третьего этажа, открыла дверь. Рыдания невольно разрывали грудь. Она не могла остановиться, словно что-то такое дребезжащее, горячее в ней жило. Порывисто вздохнула. Иосиф Райзман играл гаммы в гостиной. Перестал. Его долговязая фигура показалась в проёме. -Виола? Что случилось? Упала она на колени, закрыла молочными руками краснеющее лицо. -Не придёт он, дядя, не придёт! Мука скривила девичьи белёсые губы, вырвался грудной страшный всхлип. -Боже мой, Лёля, кто же не придёт? — в непонятках мужчина схватил племянницу за шиворот, повёл на кухоньку отпаивать водой. Но молчала Виолетта. Не смела тайну свою раскрыть. Лишь рыдания сотрясали её плечи, да слёзы лились с округлившихся от горя влажных глаз. Иося, легко касаясь спины девушки, утешал её ласково. Любил он Виолу словно дочь родную. Совместная жизнь их трёхлетняя сближала. Знали они вместе и горести, и радости общие. Помнил Иося, приехала она к нему четырнадцатилетней девчонкой, а был он двадцатишестилетним оболдуем. Осталась тогда на его попечении и Сонечка, и племянница. Сложный был годок. Но вместе они росли, с дочкой его играли, помогал Виоле Райзман с уроками, работая сам в то время преподавателем в музучилище. Знал он и потаённые струны её души. Понимал Иося тогда, склонив голову над плачущей племянницей, — мужчина тут был, была тут и страшная тайна, наверное поэтому Иосиф помочь ничем не мог. -Придёт он, придёт. Не надо волноваться. Как его зовут? Виолетта яростно мотала головой. -Я его обидела. Разве я не права? А он? Болото! Ну разве плохо тут? -Что ты, Лёля. Хорошо. Девушка глотнула ртом воздух, будто нечем ей было дышать. Слёзы медленно иссякали, и Виола вытерла кухонным полотенцем горячее лицо. -Я его прощу. Приду на закрытие смены. --Приди, пройди, конечно. Вы друг друга простите. Ты, Виолетта, хорошая девочка, добрая. Виолетта энергично поднялась, рванула в свою комнату. Она яростно стала расчёсывать непослушные спутанные волосы, достала из шкафа, пропитанного нафталином, белое праздничное платье. Старомодное, оно было из простой хлопчатобумажной ткани, с высоким, закрытым вырезом. Виолетта надевала его на школьный выпускной, и теперь платье служило незаменимой парадной вещью, годной хоть на свадьбу. Она раньше часто закручивала бывшую когда-то длинную косу в пучок, натягивала дефицитные капроновые колготки, надевала белые туфли на маленьком каблучке, внутренне стесняясь своего неженского роста. Иссякали слёзы, и Виолетта чувствовала себя молодой и прекрасной, блестели голубые тёплые глаза, холодела приятной бледностью кожа. Она была так свежа, хороша, зеркало отражало мокрые от пота завитки волос на затылке, красную шею и сильные руки. Лицо, попорченное недавними слезами, девушка умыла, надушила волосы, копной ложившиеся на лоб. Теперь ей ничего не было страшно. Виолетта свято верила — увидит её Яша, все поймёт, раскается, простит, и она простит его в ответ. И мчались электрички, мчался старый добрый мир, потрескивая затёкшими ногами. Мелькали домики, и в тысячах квартир включали свет, готовясь к ужину. И Виолетта бежала вместе с ними, ветер подхватывал её, нес, и ноги женские летели, не касаясь асфальта. Вот уже и толпа виднеется. Как она пестра! Столичные парни стояли в цветастых костюмах, широкие брюки трепались на ветру, уложенные волосы чуть колыхались, почти не двигаясь. За углом Дома Культуры собирались в кружок девушки и курили, играла откуда-то изнутри музыка, и Виолетта перескакивала через ступеньку, шныряя от одной группки другой, пытаясь увидеть где-нибудь чёрные локоны. Внутри танцевали. Играла местная ВИА, зал задыхался от духоты и запаха пота. Но не пугали никого ни жара, ни теснота, ни взгляды сотен глаз. Кружились в танцах пары, обговоренные заранее, в тени стояли бутылки, полные тёплой минералки. Виолетта рыскала среди тяжёлых портьер. Голова её кружилась от волнения и пережитых недавно душевных катаклизмов. Она, то и дело спотыкаясь о синий ковёр, не успевала извиняться, наступая кому-то на ноги и врезаясь в спины танцующих. В тени, в самом дальнем углу, собирались играющие в шахматы. Они громко выражаясь, кричали, смеялись, красуясь перед впечатлительными девушками, готовыми уже всё отдать за выигравшего партию. Сменяли друг друга огни, и рябило в глазах так, что приходилось щуриться. Виолетта нырнула в толпу, с ужасом и стыдом распихивая локтями зевак. Сейчас играли двое. Среди них девушка узнала Ваню — друга Яши. Он сидел напряжённо, сомкнув пальцы в замок. Его брови хмурились, а лицо всё сморщилось от умственного усилия. На столе, возле доски, валялись в куче чёрные фигуры. Положение было драматическое. Сзади него, чуть пошатываясь, стояли московские ребята, всегда державшиеся вместе. Виолетте не составило труда скользнуть взглядом по мокрым от жары головам и заметить среди них знакомую. Яков, как всегда, был лучше всех одет. Его полупрозрачный шарфик в горошек был превращён в пышный бант, атласная зелёная рубашка переливалась в свете жёлтых ламп. Он был другим, таким непонятным и странным, словно спустился с трапа самолёта, прилетевшего из неведомой страны. Даже среди столичных товарищей Яков особенно выделялся со своей чёрной, кудрявой после бигудей, чёлкой, глазами, полными холодного безразличия и немой усмешки. Он не выглядел потерянным и расстроенным, будто и не было утренней ссоры, будто в тот день не разбилась великая любовь в дребезги. Мужчина был спокоен и самоуверенн. Он заигрывающе осматривал девушек, они восхищались им, и медленно сжималось кольцо из хорошеньких провинциалок вокруг Якова. Он с торжеством успел потискать каждую, всё заглядывая в зал, ища кого-то. И тут, в скучившейся толпе, увидел он её. Она была такой простой в этом скромном белом платье без излишних деталей и кружева, но привлекательность женскую нельзя было не заметить. Глаза голубые сверкали ярким огнём, отражая блики тёплых ламп. Её ладони были крепко сжаты, приминая платье, а сама девушка стала вдруг такой маленькой, сгорбленной, когда она поймала мужской взгляд. Яков усмехнулся. Виола опустила глаза в пол. Она кляла себя за дурацкую стеснительность и неведомый страх перед этим самоуверенным мужчиной. -Да! Да пропади пропадом эти ваши шахматы! Да ну их к чёрту! -Иван! Не выражайтесь так при девушках! Ваня, вспылив от неудачной игры, вскочил, разбрасывая пешки по полу, и кинулся в толпу друзей, тут же заливисто рассмеявшихся. -Ну что же это делается, товарищи? — раскинув широко руки, расспрашивал всех Иван. -Значит нашенских на прошлогоднем чемпионате обыграл, а тут какого-то первокурсника не могу! Но толпа, захмелевшая от тайком принесённой выпивки и глотавшая по тёмным углам водку, уже потеряла интерес к игре и зашатала дальше, к выходу из душного зала. Виолетта тихо, словно тень, скользнула за ней, пытаясь поймать взглядом чёрные локоны. А он смотрел на неё исподлобья, всё пряча в карманы руки, чувствуя, как какая-то чужая и незнакомая, полупьяная девушка пыталась взять его за ладони. Яков хмурился от отвращения, но незнакомку не отталкивал, а прижимал ещё сильнее, наблюдая, как у Виолетты от ревности краснеет лицо. Она пыталась ухватить его за край рубашки, но толпа сжималась, выталкивая девушку из себя. Поймав торжествующий взгляд Яши, Виола всплеснула руками, расталкивая мужчин и женщин, так преступно вставших на пути у девушки. -Яша, стой, Яша! — сказала она негромко, но так, что он услышал её. Парень обернулся. Глаза его блеснули хитрецой. Виолетта замолчала, не в силах сказать что-то более из-за дурацкой покорности и стеснения. Сердце её билось отчаянно, и казалось, что оно вот-вот прорвёт грудную клетку и сгорит. Они вступили на уличную лестницу, и Виолетте в лицо ударил холодеющий вечерний ветер. Она глубоко вздохнула, успокаивая себя, обвела взглядом Якова и его такое непонятное и чужое общество. Молодёжь громко и живо болтала, не замечая девушку или снисходительно на неё глядя. Они-то всё знали. Из-за гнева, гордости, непримиримой к оскорблениям, Страничкин не держал язык за зубами и решительно не собирался, когда обошлись с ним так жестоко. Мужчина сжал свою спутницу, будто удушить её собирался со злости. Челюсть его вдруг свело так невыносимо гадко, что и понять было нельзя почему: от чрезмерной ярости ли, или от тошнотворного волнения. Будь он хоть раз сто холоден, отводя глаза, Яша не готов был смириться с тем чувством, страстью, что не покинула его за эти часы. Он мог и броситься к Виолетте, за руку взять и не отпускать дальше так, понимая частью разума, что сам был к ней несправедлив. Но жребий был брошен. Слухи пущены в оборот. И невозможно было уже отойти от этой игры. -О, смотрите, кто здесь! Неужели Виолетта Райзман решила сюда пожаловать? — вдруг крикнул кто-то из толпы. Девушка с ужасом узнала голос однокурсницы. Она обернулась резко, но в блёклом свете фонарей не различила никого знакомого. Виола сжалась, пятясь в стену, в спасительную тьму. Она чувствовала, как горело жутко её лицо, отливала кровь от онемевших пальцев. А он? Да что он! Стоял, словно статуя, без чувств, без жизни, мраморный и холодный. Не смотрит на неё, даже не дрожит. А она как! Виолетта сжала ладони крепко. Мысли урывками пробегали в её голове. «А он с другой теперь… Ах, как виновата я! Не любит, не любит, не любит он меня! Как мне подойти? Как извиниться?» — судорожно думалось девушке. -О, Виолетта, ты здесь! Так что ты к Яше не идёшь? Ну что тут стоишь, как сирота? — Ваня, не посвящённый в глубокие тайны сердца, грубо перебил мысли девушки. Она вздрогнула, готовая уже закричать. -Иван! Боже! -Спасибо, не думал, что так хорош, чтоб меня господом обзывали. -Ох! — от его глупой шутки Виолетте чуть полегчало. -Что за дурацкие слова, господи прости! -О, не думал, что ты не комсомолка-безбожница. Виолетте стало чуть лучше, и она улыбнулась мягко. -Ну что ты. Фигура речи. -Бледная ты какая-то, Виолетта, — вдруг вставил Ваня участливо, с видимым сожалением и волнением. -Я тебе тут нарзана принёс. -Ну что ты, мне всегда приписывается крайне нездоровый цвет лица, хоть моя хрупкость слишком преувеличивается. -А могу ручаться, рядом с Яшей ты совсем не такая. По лицу девушки скользнула стыдливая улыбка. -Однако сейчас я не составляю для него особого интереса. Пританцовывая, Яков кружился в пёстрой толпе модников и истых космополитов, живо обсуждавших джинсы да рубашки, что удалось им урвать у менял и фарцовщиков. Страничкин, бесподобный и по обыкновению обаятельный, был душой компании. С его шуток смеялись, женские взгляды были устремлены на него с неприкрытым обожанием, а особенно всех интересовало, с кем же пойдёт домой новоявленный денди, красавчик, умница и просто приятнейший молодой человек. Виолетта стояла в стороне, сжав туго пальцы. Уж больно чуждо ей было это пьяное возбуждение, а страх так и сковал тело. Вот выйдет она, заговорит. Что же будет? Засмеют её? Обидят ли? Она знала, её никто не любил здесь и сама не отвечала взаимностью. -Виола, что же, стоять вечность так будешь? Пойдём, поздороваешься! Он очень-очень рад тебя видеть! -Ваня, ну как же я могу? Ты не представляешь, мы сегодня поругались хуже кошки с собакой. -Все прощаются обиды. А я с тобой пойду! Ваня решительно, не колеблясь и секунды, взял девушку за локоть и повёл её в самый свет, самую страшную гущу людей, где всем так хорошо было, кроме неё самой. Ваня не верил, что бывают вещи, которые не решаются простым разговором. Поэтому, услышав о недавней ссоре друга с девушкой, причём такой милой и прелестной, не мог не принять на себя мессианскую миссию помирить и поженить всех участников. Вот и Яша, улыбающийся сейчас так широко, и его знакомые, которым не занимать задорного веселья, заметили их, притихли, поджидая Ваню и его спутницу. Только Виолетта эта такая дурашка! Всё холодела и дрожала, и тяжёлое, беспокойное её дыхание слышалось Ивану чересчур отчётливо, что смущало его только на долю секунды. -Яшка, смотри, кого я привёл! Удивительно, как вы ещё раньше не повстречались! Среди многих улыбок, смешков и перешёптываний потерялась Виолетта. Она решительно ничего не понимала в вихре каких-то чужих и поэтому страшных людей, ступеней, света фонарей, дальних сигналов автомобилей. Кружилась голова, упрямый взгляд невозможно было перевести со строгого мужского лица, столь безупречного в этот вечер. Только и чувствовала девушка в руках крепко сжатую бутылку минеральной воды. Яков посмотрел на девушку пристально, оценивающе. Конечно, как хорош он был в этих брюках, рубашке, как прекрасно подходили ему лаковые туфли! Виоле вдруг подумалось, что она стала такой маленькой и ничтожной среди этих красивых мужчин и женщин, глядящих на неё исподлобья. Она ощутила, как густо кровь прилила к щекам, как неудобно стало белое школьное платье. -Здравствуй, — Яков улыбнулся ей, словно актёр, подал руку. -Виола у нас как всегда само очарование, хоть и периодами решается дара речи в самые неподходящие моменты. Виолетта руку отвергнула, отшатнувшись, кажется, слишком резко. Что-то внутри её, такое своенравное и гордое, не давало кинутся мужчине на шею, хоть девушка и чувствовала великую радость и облегчение от его дружелюбного тона. -Ну вот видите, абсолютная дикарка! Все они, кавказские женщины, увы, такие, — патетически вздохнул Страничкин, играя на публику. Ему посочувствовали, перешептываясь, то и дело обсуждая неудачное старое платье, страшненькие потёртые туфли и причёску до того неподобную, не похожую ни на одну из журналов мод. До Виолетты долетали обидные слова, ещё сильнее разгоралось неприятное, зудящее чувство в груди, и биение сердца так нехорошо отдавалось в висках, что девушка, раздражаясь сильнее позволенного, хотела было закричать. Непонимание происходящего перерастало в раздражение, а раздражение — в ярость. Виолетта почувствовала, что с каждым новым смешком, каждым новым резким словом, просыпалась её природная гневливость, чаще всего тщательно сдерживаемая. Но теперь держать себя в руках не представлялось возможным, когда толпа столичных тунеядцев, ценивших человека только по красоте брюк да платьев, смела её оценивать с таким неподдельным свинством. Лицо Виолетты превращалось в один красный блин, где не оставалось места для бледности. Без стеснения, опьянённая крайним бешенством, девушка заглядывала в глаза каждого, пытаясь понять, чем она заслужила этот публичный суд. -Хочу ответить вам с точностью, что я отнюдь не с Кавказа, однако воспринимаю ваши слова как комплимент, если вы мне позволите, Яков, — затараторила Виолетта, пытаясь не потерять яростный запал перед человеком, которого любила. -О-хо-хо, теперь на «вы» мы обращаемся! Какая самонадеянность! Жизнь в провинции творит с людьми странные вещи… -Отнюдь, Яков, по-моему лучше жить здесь по средствам и радоваться простым вещам, простым кровом, простой пище, чем терять годы в шуме больших городов, не найдя и единственного повода для радости. -Как заговорили мы! Смотрите какие мы простые! А в постели совсем другое говорила. Кровь ещё пуще ударила Виолетте в лицо. Волна шепота с новой силой прокатилась среди окружающих. -Я? — Виолетта, не готовая отразить новый удар, осеклась, сжимая бедную бутылку минералки так, что та готова была разлететься. Она почувствовала, что грязью её облили, опозорили, и народная молва не покинет её теперь. -Ну кто же, милая. А кто же мне на шею вешался, замуж просился? Даром хитрая, натурально видно, что из-под жидов. Слова эти, толка самого омерзительного, взбесили Виолетту хуже всего прочего. Чувствуя в себе силу, подобную мужской, она схватила Якова за дурацкие кудри. Он дёрнулся, выбраться хотел, но Виолетте в физическом превосходстве было не занимать. Маленьким каблучком она наступила на ногу мужчине, пискнувшему вдруг так уязвлённо. -Что ты делаешь, это польские туфли! -Меня не интересует это. Меня теперь ровно ничего не интересует ни ты, ни твоё общество, ни твои предложения, ни твои лживые слова, — процедила девушка, не в состоянии сдерживать злорадную улыбку, когда по мужской голове побежала, пузырясь, минеральная вода из бутылки. -Я решительно отвергаю тебя. Всё, что дала я тебе, не существует более. Мне делается дурно от одного только взгляда на тебя. Не вспоминай меня, и я тебя не буду. Прощай, — процедила Виолетта тихо, чтоб только он мог услышать её. Яков, оцепенев от шока, не пытался вырваться и молчаливая толпа стала свидетелем теперь его позора. Повис бант, намокла рубашка, и Виолетта оттолкнула от себя мужское тело, последний раз бросив взгляд на столь чужого, жалкого и бессильного человека, забравшего её спокойствие, честь, репутацию и хуже всего — сердце. Отвернулась, не глядя в глаза, бегающие по ней с таким потрясением, спустилась по ступеням, держась на ногах только благодаря сильнейшему возбуждению, пошла по улице, силясь не заплакать, и исчезла в темноте, чтобы никогда не возвращаться.