Янтарный глаз тигра

      Настоящим императорским указом повелеваю: всех представителей тигриного племени, всех владеющих нечистой и кровавой магией, задержать и доставить ко двору.       Вознаграждение за любые сведения о местонахождении тигров можно получить, обратившись в императорский деловой дом.

Из эдикта Его Императорского Величия «О поимке тигриного племени»

      Когда продвигаешься всё дальше на север, к пробирающим до костей ветрам и бушующим морским волнам, в воздухе густеет аромат соли. Первые дневные оттепели сменялись ночными заморозками. Пока солнце в обед топило снег, пуховое одеяло земель Киллерии, ночь морозила, покрывая дороги толстой ледяной коркой.       Ехать по скользкой колее казалось невозможным. Лошади, ступая по гололёдице, чувствовали себя неуверенно. Длительное путешествие растягивалось на ещё больший срок.       Они предпочитали двигаться ночью, когда на дорогах и улицах городов не так много народа. Ни к чему привлекать внимание глазеющей толпы. Хоть их повозка и не отличалась особенными изысками, не смахивая даже на разваливающуюся и скрипучую карету. Найдётся какой-нибудь скучающий человек, который нет-нет да запомнит проезжающих.       Повозка остановилась. Возница спрыгнул со скамьи и отошёл куда-то в сторону. Чонгук с присущим ему недовольством отодвинул шторку, поглядывая на спину мужчины. Скоро смена, он сам сядет в упряжку и будет править лошадьми. Спящая рядом Мики потянулась и еле разлепила глаза, пытаясь сфокусировать зрение и разглядеть Чона.       — Почему остановились? Ещё не утро.       Звёзды только-только стали гаснуть на ночном небе, отдавая вахту просыпающемуся напарнику — солнцу. Светает.       — Не знаю, — Чонгук пожал плечами, не отнимая руки от шторки, что прикрывала небольшое окно крытой повозки.       Мужчина, что несколькими часами ранее занял место кучера, пошёл вперед, всё дальше от дороги. Он пропал на какое-то время, а после вернулся к повозке, принося за собой на одежде сдобный аромат свежего хлеба и дымок жаркого огня. Хосок постучал по стенке повозки, надеясь разбудить отдыхающих напарников. Как только он заметил чёрные, как сама ночь, глаза Чонгука, внимательно смотрящие на него, прекратил стучать и махнул себе за спину.       — Трактирчик. Хозяин говорит, что дальше ещё день точно ничего не встретим. А там уже и Амбрис на подходе. Кэп, предлагаю остановиться. Лично я хочу пропустить стаканчик-другой и выспаться в тёплой постели.       — Удивительно, что только один стаканчик. Надеюсь, там нет клопов, — Мики вздохнула, вспоминая не самый приятный опыт, случившийся пару дней назад, когда они остановились передохнуть в какой-то глуши. За одну проведенную ночь на старом матрасе ей искусали всю спину. До сих пор зудит страшно.       — Не гостиница высшего класса, но внутри вроде чисто. Можешь остаться спать в повозке или прыгнуть в мою постельку, я и спинку почешу, и от страшных клопов спасу, тигрица, — Хосок громко рассмеялся, довольный своими речами, и подмигнул женщине.       — Боюсь, даже клопы разбегутся от вонищи, которую ты источаешь.       — А ты прям благоухаешь, как сладкий пион! — возмутился пират. Он вообще не привык ко всем этим банным процедурам. В отличие от слишком нежных дамочек, без истерик и возмущений переносил все тяготы долгой дороги и мылся так, как было возможно. На корабле дела обстояли не лучше. Поехав они летом, можно было бы купаться и намываться в ручьях и реках, которые встречались по пути.       — Уведи лошадей с дороги, — Чонгук закинул сумку с деньгами и всем самым необходимым на плечо и вылез из повозки. — Мики, пойдем.       Четверть часа спустя троица сидела в столовой на первом этаже трактира. В спальнях оказалось всего несколько человек. Не слишком много путников путешествует в такое время. Вот станет чуть теплее, начнут ездить туда-сюда и свободную койку будет не найти.       Хосок отломил хлеба и макнул ломоть в горшочек с маслом. Он с аппетитом безумно голодного человека трапезничал простой, горячей и вкусной едой. Рукой схватил сочный кусок мяса и запихнул в рот. Мики не могла смотреть на это со спокойной душой.       — Ты хоть раз держал в руках нож не для того, чтобы прирезать кого-то? — женщина со всей элегантностью орудовала приборами, будто сидела на приёме у самого короля-императора. — Какой из тебя посол, когда жир по подбородку течёт?       — Какая из такой цацы неприметная путница, когда ты во вшивом трактирчике ешь ножом и вилкой? Может, ещё чашу с лимонной водичкой принести, чтобы пальчики ополоснуть? — Хосок, буравя женщину насмешливым взглядом, взял кусок пожирнее и со всем возможным неприличием и дикостью откусил от него побольше. Свой акт насмешки над Мики он завершил, облизав каждый палец со смачным чмоком.       Девчушка, что подала им завтрак, периодически поглядывала в их сторону слишком заинтересованно. Необычная компания.       — Я спать, — Чонгук опустошил свою тарелку и кружку, собираясь встать из-за стола и подняться на второй этаж, упав в объятия не слишком мягкой и свежей постели. — До полудня меня не тревожить. Не перегрызите друг другу глотки.       — Кэп, да будто я не прав. Ты сам знаешь, как оно, просто не хочешь обижать свою вспыльчивую и ранимую подружку.       Чонгук на это ничего не ответил. С поразительной тишиной и аккуратностью задвинул несуразный тяжелый стул, отправляясь наверх.

***

      Вместе с благоухающими солёностью порывами ветра до Чонгука долетали воспоминания о его прошлом. Он возвращался туда, где прошло его детство. Чем ближе они подбирались к месту, где родился и вырос Чонгук, где он пережил свои первые радости и огорчения, где был дом, всегда наполненный теплом и любовью близких, тем сильнее что-то сдавливалось в груди. Его сердце сжимали, словно крепкими тисками. Теми, что лежали на пыточном столе с другими пугающими инструментами, назначение которых здоровому существу тяжело представить.       Вместе с родными лесами и опушками приходило что-то ещё. Внутри оживали похороненные, заточенные на тысячи замков боль и печаль. Тоска разрушала. Отламывала по кусочку, забирала всё себе, оставляя лишь пустоту.       На востоке, откуда они держали свой путь, не росли такие деревья и кустарники. На востоке не лежал горами снег. Там не бушевал старый господин-мороз. И дышалось совсем по-другому.       У Звёздного моря росли сладкие плоды, птицы щебетали свои пленительные песни, и щеки целовало солнце. На побережье Истийского Союза и в горах на протяжении всего хребта Святых, даже на безлюдных Всевышних островах не было этого пугающего одиночества.       Здесь, на землях Киллерии, всё ближе к столице. Кажется, даже Звёзды светили ярче, надеясь скрасить разрывающую душу скорбь Чонгука.       Ночные демоны принесли с собой самые страшные кошмары, не позволяя забыть.       За последние тринадцать лет его верными спутниками были Мики и ужасы, пробирающиеся в сознание под покровом глубокой ночи.       Сквозь неспокойный, пленительный сон он почувствовал, что кто-то вцепился в его запястья. На губы упала капелька соли. Не своей, ведь он лежал и не мог плакать так, чтобы слёзы лились на обветренные, искусанные красные губы.       — Проснись же! Я здесь, я рядом! — Мики, захлебываясь слезами и не в силах контролировать страх, сковывающий тело, вцепилась в запястья мужчины. Какой бы силой она не обладала, оторвать руки Чонгука, которые вцепились в собственное горло, чьи пальцы и чьи ногти впивались в нежную кожу, раздирая полосами до алой крови, не получалось. Он будто окаменел, жутко содрогаясь в приступе.       После того, как женщина поела, она перекинулась с наглым пиратом Хосоком ещё несколькими колкостями и ушла за Чонгуком на второй этаж, в отведенные ей покои. Легла. Заснула. За одной стенкой стояла тишина, за другой шарился Хосок, напевая развратные песенки под нос.       Солнце уже постучалось в её окна. Во дворе трактира вовсю шла работа. Внизу, на кухне и в зале от столика к столику бегала девушка, разнося завтрак немногим посетителям. Всё как обычно.       Вдохнуть полной грудью не получалось. Внутри, так далеко, что и не разглядишь, как снежный ком, нарастало что-то такое, чему нет определения ни в одном языке. Руки сковала дрожь. Тогда все чувства обострились, слух вмиг стал острее, и Мики расслышала неспокойный скрип постели в соседней комнате, тяжелые стоны и вздохи. Женщина повела носом, ощущая в воздухе душащий аромат чужого пота и жара.       Она подскочила с постели, ворвалась в соседнюю комнату в том, в чём спала, и упала на колени перед постелью мужчины.       Одеяло комком валяется на полу. Лёгкая рубаха, которую Чонгук всегда носил под слоями одежды и сегодня не снял, ложась в кровать, прилипла к торсу. Взмокшая чёлка облепила горячий лоб. По золотистой смуглой коже разбегались мириады крошечных мурашек. Тело сводило судорогами. То колени, то плечи вдруг резко вздрагивали. Своими же руками Чонгук схватился за горло.       Слёзы хлынули, как поток, давно собирающийся пробить ненадежную дамбу на реке.       — Проснись же, проснись. Да погаснут Звёзды, Чонгук!       Нежные, неспособные быть грубыми обветренные ладони подхватили голову мужчины, прижимая к груди. Покрасневший нос Мики зарылся в чужие тёмные локоны. Свои кудри после сна растрепались, спадая бушующим водопадом на голые острые плечи и спину.       — Кричат… кричат… — забормотал Чонгук, отпуская горло и сжимая тело рядом в крепких объятиях. Сквозь истерику и звучащие в унисон рыдания Мики не заметила, как пришел в себя мужчина. Она ощутила его хватку и зашлась новым приступом, нисколько не находя сил, чтобы прийти в себя и облегчить боль Чонгука, а не заваливать своей.       — Тише, тише, я рядом, — нашёптывала заикающимся голосом. — Сейчас перестанут кричать. Больше никто не кричит. Всё хорошо.       — Очень громко. Они всё кричат и кричат, кричат и кричат…       Он не мог перестать повторять это слово до тех пор, пока голос не сел от пролитых слёз. Тело била крупная дрожь. Царапины, оставленные ногтями на шее, загорелись огнём. А крики всё не отпускали.       — Это просто сон, слышишь? — Мики переложила голову мужчины на подушки, большими пальцами прошлась под глазами, вытирая слезы. — Кошмар.       Чёрные грезы всегда шли по пятам. Куда бы не отправился Чонгук, в какие далёкие дали не заглянул, за его спиной неслышной поступью пробирались сновидения. Несколько лет назад, казалось, они оставили тигра. Забыли. Нашли другую жертву, которую будут мучить, как только она сомкнёт уставшие очи.       Если бы.       Они хватали внезапно. Загоняли в ловушку беззащитного, открытого и оголённого тигрёнка. В слабости сна сильный взрослый тигр не мог сковать своё сердце льдом, закрыть свою душу, защитить то маленькое пушистое чудо, которое каждый день пытался упрятать и сокрыть подальше от чужих глаз и рук. Кошмары проникали под кожу. Им не нужны ни глаза, ни руки. Вместе с кровью они разносятся по всему телу и проникают туда, куда ещё никто не мог залезть.       Перед силой ужасного, мучительного сна, настигающего вновь и вновь, бессилен даже самый храбрый и могучий тигр.       Своею волею он подчинит животное и человека, заставит дождь лить наверх и перекрасит солнце, заговорит саму Госпожу Природу, перевернув её законы с ног на голову, устроив всё по своему желанию. А частичку того, что сидит так же глубоко где-то рядом с маленьким пушистиком, что кровь и плоть его, что душа и сердце, не побороть.       Кричали все. Знакомые и чужие, молодые и старые, мать и отец. И сам Чонгук, когда ни мать, ни отец не вернулись. Собственный надломленный крик скакал по мокрым, поросшим мхом и плесенью стенам подземелья.       Отважная тигрица врывалась в кошмары. Шипела, кусалась, рвала и царапала демонов, злобно, угрожающе рычала. Зубами выхватывала из цепких лап темноты тигрёнка. Окутывала теплом и лаской израненную душу.       Мики умела отгонять кошмары. Они её боялись. Бежали, как только видели тигрицу где-то на горизонте. Бросались врассыпную, но никогда не забывали напомнить, что ещё вернутся.       — Нам нужно выдвигаться! Я должен найти его как можно скорее! — Чонгук оттолкнул руки женщины и постарался встать с постели. Ладони легли на его сильные плечи, стараясь удержать.       — Прошу, успокойся, — взгляд женщины метался по заплаканному лицу. Кожу Мики стянуло от влаги, глаза покраснели. Но у Чонгука глаза были не просто красные и налившиеся. Его глаза сверкали янтарём ослепительнее самой яркой Звезды на небе. — Чонгук, посмотри на меня.       — Что? — рявкнул мужчина.       — Ты… — Мики глубоко вздохнула. Мир застыл на мгновение в спокойствии. То, что она скажет дальше, разрушит это хрупкое равновесие, разобьёт, словно стеклянный шар, на тысячи крошечных осколков, на которые если наступишь, то уже без шансов, без боли и страданий не вытащить. — Ты уверен, что чувствуешь его? Не могут ли это быть лишь тёплые воспоминания о брате?       — Он жив! — мужчина, не контролируя силу, схватил Мики за плечи, сжимая голую плоть пальцами, только хруста костей не было слышно. Ещё чуть-чуть и кости бы переломались. — Я знаю, что он жив! Он спит в тёплой постели, ест вкусную еду и живёт. Живёт! Не тёплые воспоминания, слышишь? Посмей ещё хоть раз заикнуться о том, что брат может не жить. Я знаю, я чувствую его! И я найду его. Как ты можешь не понимать, что я не могу не быть уверенным в том, что он жив?!       Его нутро горело жарким пламенем. Душа и воля, что за все эти годы не иссохли только из-за тусклого, но уверенного, далёкого, но стойкого огонька где-то под сердцем, пылали. Одним только взглядом он был способен спалить всё вокруг. То пламя, что дарило надежду и заставляло каждый день вставать и двигаться дальше. Тот призрачный огонёк, который заставлял жить изо дня в день, который подпитывал и поддерживал сломленного духом и телом парнишку, тот отблеск янтарного пламени был его выжившим братом. Мама умерла. Отец умер. Чонгук их не чувствовал. А брат жив.       — Наверное, потому что у меня не осталось никого, кого я могла бы чувствовать, — прошептала Мики, таящими ледниками смотря на Чонгука.

***

      Далеко, в глубине знойных чащоб когда-то была спокойная жизнь. Между Киллерией и Персидой, в густых непроходимых лесах, под милостью тёплого дождя и ярких лучей жаркого солнца жили люди. Как и все, возделывали землю, ловили рыбу и ходили на охоту. Трудились руками и головами. Жили.       Так было до войны.       Когда Чонгук проходил в тех местах, война давно угасла победой Киллерии. Бывшее небольшое королевство обратилось отдалённой южной провинцией. На старой границе, которая теперь простиралась на многие дни пути вперёд, он встретил Мики.       Изрядно потрепанный жизнью, в драной одежде и босыми ногами, чумазый и взъерошенный, с одним ножичком за пазухой, под палящим солнцем он поедал сорванный с дерева сочный плод, скрываясь в тени плотного кустарника. Он заметил их первым. Впереди трое мужчин издевались над связанной девушкой.       Её пышные кудрявые волосы, откинутые назад, не скрывали голой груди. Самый неприглядный содрал рубаху с южанки и отпускал сальные комментарии. Второй с желанием ощупывал налившиеся пышные груди, другой рукой сжимая свой пах.       Он бы прошёл мимо. Или переждал в отдалении, пока свершится насилие, чтобы, не привлекая внимание, последовать дальше своей дорогой. Взятие силой — не самое страшное зло, какое могут творить люди. Больно, неприятно, ужасно и грязно, но не смертельно. Трое вместо одного усугубляют положение. Но так ли важно, что их трое, если всё равно изнасилуют?       Чонгук стёр ладонью сок, что струйкой потёк по подбородку, и задумчиво наблюдал за девушкой. Загнанный волками кролик. Она дрожала. На обессилившем и уставшем лице застыла мольба. До последнего человек будет взывать прошениями к Звёздам, тешить надежду, что вот-вот что-то произойдёт, что дарует спасение. Только Звёзды совсем не Всемогущие, как кричат со всех сторон. Звёзды, сколько их не умоляй, не помогут. Сколько не кричи на них, не плачь, они не слышат. Как светили, так и светят.       — Сейчас проверим, настолько ли страстна эта телка, как слухи ходят.       — Какая ж телка, болван. Ты ж не корову ебать собрался, а тигрицу.       — Но дойки у этой кисы зачётные.       Фрукт чуть не выскользнул из сладких от нектара пальцев. Мальчишка внимательнее пригляделся и к своему ужасу обнаружил, что глаза девушки горят, как пламя, блестят янтарными камушками.       Тигрица. Его племя.       Трое огромных крепких мужиков против одного хилого мальчишки. Шансы, что Чонгука не завалят так же, как эту девку, ничтожно малы. Но пускай его завалит рядом и оттрахает человеческое отродье. Он не смог защитить мать и отца, бросил своего брата на произвол судьбы, наивно поверив в ту надежду, которую ему подарили Звёзды, веля оставить брата, чтобы он выжил. А может, всё не так. Может, у него не было шансов на спасение. Может, он родился обречённым на смерть. Может ли быть такое, что Звёзды нашептали оставить братишку не чтобы спасти его, а сохранить жизнь Чонгуку? Кем бы был новорожденный ребёнок такому же ребёнку, находящемуся в бегах? Ему недавно стукнуло пятнадцать. Малыш оказался бы страшной обузой. Он не может прокормить себя. Так как бы он прокормил брата? Пережить смерть родного человека, его крови на собственных руках он не смог бы.       Он слабак. Немощный, ни на что не годный маленький мальчишка. Если он останется отсиживаться в кустах и есть фрукты, так и подохнет непонятно кем. Всего лишь таким же отродьем, как эти человеческие выродки. Чем лучше наблюдать, не протянув руку помощи, чем насиловать и измываться?       — И порезвимся, и бабла получим. Сколько ж золотых дадут за живую кису?       В груди зажгло. Разгорелся тлеющий костёр. Боль от утраты не отошла на задний план. Она заныла с большей силой. Глаза остекленели от застывших слёз. Из-за таких чудовищ его семью пытали. Из-за таких уродов тигров вылавливают и кидают в темницы.       Чонгук выбросил косточку, съев всю сладкую мякоть. Тощими пальцами сжал рукоять ножа. Тихой поступью хищника подкрался ближе, выходя из укрытия.       В его арсенале не так много трюков. Он проигрывал по всем показателям: численность, физическая сила и смекалки, наверняка, не больше. У него были только старый нож и жгучая воля. Воля — связь с предками и родными. Сила — тот слабый огонёк, что горит в его душе.       Времени на раздумья и сомнения не оставалось. Одним ловким прыжком он выскочил на мужчину, стоявшего ближе всего, и чётким движением перерезал горло. Кровь брызнула во все стороны. К липкой сладости спелого фрукта на руки Чона добавилась горячая алая кровь.       Или ты, или тебя.       Человек издал хрип, привлекая внимание своих друзей, и упал замертво наземь.       Осталось двое.       — Какого хрена?! — возмутился тот, что сидел перед южанкой, лаская себя.       Второй оказался более проворным. Он взвыл, вытаскивая откуда-то острый длинный клинок. Против такого и нечего ножичком тягаться.       — Я тебя убью, сука! — мужчина кинулся на мальчишку.       Глаза тигра запылали. Чонгук отпрыгнул назад, изворачиваясь, уклоняясь от острия клинка. Противник наступал. Второй, кажется, заметил блеск в глазах из ниоткуда появившегося мальчишки и бросил связанную девчонку, спеша на выручку товарищу. Выбора не было.       При обращении не появляются клубы дыма, не мелькает никакого отблеска или магического сияния. В один момент человек выпрыгивает из одежды тигром. Тряпки валятся на землю, а мощная полосатая киса лапой сбивает человека. Клинок куда-то отлетает. Мужик визжит. Чонгук смыкает челюсти на его шее, перегрызая глотку. В рот хлещет человеческая кровь. Щиплет язык и только сильнее раззадоривает. Шерсть на морде темнеет и слипается, окрашиваясь красным.       Тигр не задерживает внимания на жертве. Ему не светит выжить. Дух может и не сразу, но испустит. Сейчас нужно не упустить третьего. Последний припустил, осознавая, что из схватки с обезумевшим тигром не выбраться победителем.       Чонгук рыкнул, давая человеку пару секунд форы, и нагнал его в пару прыжков, толкая. Третий умер от оглушающего, дробящего кости, удара звериной лапой по голове.       Мальчишка, растратив все свои силы, обернулся обратно человеком. За спиной в слезах взвыла южанка.       Чонгук рукой попытался стереть кровь, только сильнее размазывая по лицу. Повезло, что сил хватило обратиться тигром, и они не покинули его во время сражения. Ослабшие и разбитые, совершенные люди, они уже не могли обращаться грозными животными с той же лёгкостью, что и их предки.       Волшебная сила, загадочная воля крепла в их человеческих телах, но могла подвести в любой момент, когда они обращались милыми кисками.       Давно уже нет тигров. Тигры пожелали стать людьми. Они спаривались с людьми, постепенно всё больше утрачивая своё истинное обличие. Остались люди-оборотни с несгибаемой волей, с благословением и погибелью.       Чонгук окинул взглядом мужчину, которого прибил мощной лапой. Его одежда не залита брызгами крови, немного перепачкана в грязи, но это поправимо. Чон стащил сапоги, стянул брюки и рубашку, облачаясь в одежду убитого. Давно уже хотел сменить свои обноски, всё случая не подворачивалось. Приведя себя в какой-никакой порядок, одевшись, он нашёл свой нож и клинок одного из мужчин, подходя к зарёванной тигрице.       Щёки залились смущённым румянцем. Он ещё никогда не видел голой женской груди. Чонгук перерезал путы, сковывающие хрупкие запястья, и протянул южанке её порезанную рубаху.       — Надень лучше это, — сказал Чонгук, когда стянул с ещё одного трупа лёгкую, пропитанную кровью кофту. — Всё целее, чем то, в какую тряпку превратили твою одежду.       — С-спасибо, — заикаясь, произнесла девушка, натягивая огромную рубаху. Как бы не было противно её надевать, а выхода не было. Если только она не хотела светить пышной голой грудью перед юнцом. — Ты спас меня.       — А-то я сам не понял, — хмыкнул Чонгук. Парнишка стащил со всех одежду, ощупал все карманы и сумки, находя кошель с несколькими монетами и парочкой-другой вещиц, которые могут пригодиться в пути. Теперь у него есть не только тупой нож, но и клинок, сменная рубаха и штаны, сапоги, а также пару мелких монет. Он и мечтать не мог обладать всем этим парой часов ранее.       — Я… я Мики, — утерев последние слёзы, произнесла южанка и протянула парнишке ладонь.       Чонгук странно посмотрел на девушку, потом на её руку и на свою.       — У меня все руки в крови, — показал тигр свои ладони.       Мики вдруг улыбнулась дрогнувшей улыбкой.       — Благодаря этому я жива, — и сжала чужую окровавленную ладонь.

***

      Чонгук не прогонял Мики. Собрав все пожитки напавших, они предпочли не задерживаться слишком надолго в этом месте. Шли весь оставшийся день, перебиваясь сорванными с деревьев фруктами.       — Так что произошло? — спросил Чонгук, жуя очередной сладкий плод.       — На нас с матерью напали, — Мики поглаживала сочный фрукт, не в силах и куска проглотить от охватившего её горя. — Мой отец уезжал в город на заработки, но каждые выходные возвращался домой. Когда он не вернулся, ближе к ночи, мы запереживали, но решили, что всякое бывает. Вдруг заболел, поранился или ещё почему не смог приехать. Но на следующую ночь к нам в дом ворвались эти люди. Мама… Она их отвлекла и дала мне возможность сбежать. Но к утру меня догнали. Они её убили.       Чонгук в смятении шёл рядом. Он не знал, что ответить. Как бы не было жалко девушку, собственная боль не давала места чьей-то ещё. Как бы парнишка ни сострадал утрате Мики, сердце сжималось не от её слез и рассказов, а от жутких воспоминаний о собственных близких.       — Я бросила ее! Понимаешь? Как я могла её бросить, а сама сбежать?! — Мики залилась новыми слезами. — Я должна была остаться и принять смерть лицом к лицу, если всё равно не смогла сбежать, и меня поймали.       — Но ты жива, — не слишком тактично вставил Чонгук и потупил взгляд. — Прости.       — Я должна была остаться с ней рядом.       — Лучше не видеть смерти своих близких. Не хотел бы я умереть на руках своих родных и обречь их на вечные страдания.       — Её тело лежит там… а что сделалось с отцом? Быть может, его уже съедают черви.       — Не думаю. Тиграм не позволяют умереть слишком быстро.       Чонгук обглодал косточку и выбросил её в траву, вздыхая. Он зачесал слипшиеся и отросшие волосы назад и окинул взглядом Мики. Сломанная. Она рыдала громко и хотела кричать во весь голос, но только не решалась. Боялась привлечь чьё-то внимание, если в такой глуши вообще кто-то мог быть.       К ночи они нашли место для привала. Чонгук поймал нескольких небольших грызунов, освежевал крошечные тушки, разжёг костёр и принялся готовить скромный ужин. За месяцы скитаний и не такому научишься.       — Так ты с юга? — более выносить напряжённое молчание оказалось невозможно.       — Да. После войны переехали с родителями за границу. Дела шли совсем плохо.       — Представляю. Все фермы переполнены. Беженцы соглашаются работать за еду, поэтому никто толком не платит. Я так поработал пару недель на одной ферме, — Чонгук прилёг на траву, периодически поглядывая на огонь, над которым повесил тощие тельца грызунов.       — Чонгук? — Мики придвинулась чуть ближе к огню. Ночи становились всё холоднее. Жаркие летние дни отходили всё дальше, уступая первым осенним холодам.       — Мм?       — Расскажешь про себя?       — Не очень хочется, если честно, — Чонгук посмотрел на старшую, Мики было уже восемнадцать, и вздохнул. — Меня и семью схватили, посадили в темницу и пытали. Мать была беременна и родила за решёткой. Их обоих убили, а я сумел сбежать с братом из подземелий. Пришлось оставить его, понадеявшись на то, что люди, на которых я скинул брата, не побегут к блюстителям порядка и не сдадут первому попавшемуся стражнику маленького тигрёнка, завёрнутого в какие-то ободранные тряпки. Знаешь, он ещё не успел обратиться человеком.       — О-у, Чонгук… — сочувственно протянула девушка и коснулась плеча юноши. Она и не представляла, насколько всё серьёзно, а беззаботный и не слишком эмоциональный тон тигра поразил её до глубины души.       — Не нужно. Я рассказал тебе, но не хочу бередить раны. Коли нас свела жизнь, давай идти дальше и не мусолить прошлое. Мёртвых не воскресишь.       — Но за живых нужно бороться! Твой брат жив и...       — Лучше скажи, почему не обратилась, когда они тебя поймали? Тигрицей ты была бы против них сильнее, чем человеком, — Чонгук не хотел слушать сожаления и все эти пламенные речи о том, что нужно бороться, что нужно сражаться. Он хотел свернуться клубочком, прижаться к боку мамы, хотел, чтобы отец провёл пятерней по волосам и потрепал их. Хотел заплакать, как маленький, и умереть. Закончить все эти страдания.       Но Мики права. Он не мог распускать сопли и желать умереть, пока в этом мире жив его брат — последний его родной человек.       — Я настолько вымоталась, что у меня не хватило сил на обращение. Думаешь, я не попробовала? Сложила лапки и не стала бороться? Я расцарапала одному лицо, поэтому они связали меня. Мне было ужасно страшно и плохо, но я отгрызла бы их грязные члены, расцарапала бы ещё глаза и откусила пальцы.       Чонгук кивнул, мол, понятно, снял с огня насаженные на прутики тушки грызунов и протянул парочку девушке. Голод постепенно скручивал живот Мики. Горе горем, но она жива и устала, а тело просит пищи и отдыха. Завтра настанет новый день. Солнце вновь взойдёт над горизонтом и осветит землю. Чтобы проснуться завтра, нужно поесть и поспать сегодня.       — Ешь, Мики.