Янтарный глаз тигра

      Я полагаю, что воля заточена в теле тигра, но полностью не привязана к нему. В ходе наблюдений и опытов удалось выявить, что человек, который находится довольно близко к плотному скоплению воли, перенимает её действие на себя. То есть, от природы волевой и сильный человек способен управлять энергией. Наблюдаются многообещающие результаты. Так подопытный смог мысленно передать послание другому человеку. В голове того, кому передавали послание, просто возникли нужные слова.       Хочу особенно отметить тот факт, что при передаче сообщения, получающий никак не отреагировал на его получение. Побеседовав с ним, выяснилось, что он ощущал это как собственные внезапно возникшие мысли.       Когда мы повторили эксперимент, подопытный зафиксировал момент получения сообщения, осознавая его передачу.       Мы провели ещё несколько опытов. В ходе исследований стало понятно, что те люди, которые были в курсе происходящего, без труда определяли факт передачи сообщения, а те, кто не был осведомлен, ни о чём не предполагали, считая сообщение собственными мыслями.       На данный момент о воле известно и понятно немногое. Мы в курсе, что единственным открытым нами источником являются представители тигриного племени. Из бесед с *** я выяснил, что воля, помимо влияния на разумы окружающих, восстанавливает тело, ускоряя регенерацию. *** сравнивает волю с замкнутым потоком, который восполняет сам себя. *** говорит, что это сродни мышцам. Воля, как и мышцы, есть у любого тигра. Их можно натренировать, увеличить массу.       За счёт чего крепнет воля сказать трудно. *** отмечает, что все тигры с крепкой волей, которых он знал, в своё время прошли через определённые жизненные трудности, закалившие их дух. Ходят слухи и про специальные медитации, что помогают крепнуть воле.       В звериное обличие тигры обращаются редко. Для этого нужно иметь много сил и натренированную волю. Если верить легенде о появлении первого тигра-человека, то можно сказать, что с того момента эти животные стали больше людьми. Натягивание шкуры для них сложнее, чем хождение на двух ногах.       Ещё одной особенностью представителей тигриных являются янтарные глаза. Тигров с младенчества учат контролировать это сияние, чтобы ничто не могло их отличить в обществе. Но юным тиграм даётся это нелегко. На фоне взросления юноши и девушки с большим трудом могут контролировать янтарный блеск глаз, особенно, когда их обуревают сильные эмоции и чувства.       У неопытных тигров во время колдовства и применения своей воли всегда светятся глаза. Исходя из опытов, чем масштабнее колдовство, тем тяжелее сдерживать блеск глаз. Рамки возможного при работе волей определить очень сложно. Как говорит *** всё зависит от личности тигра (возвращаясь к легенде о первом тигре).       Я считаю, что если осушить тело тигра от воли и заточить эту удивительную и могущественную энергию в каком-то сосуде, который человек всегда сможет носить при себе, то мы, люди, сможем овладеть этой волшебной магией.

Из отчета придворного исследователя.

      Обед проходил в напряжённом молчании. Мики, раненная неосторожными словами Чонгука, ковырялась вилкой в тарелке не столько трапезничая, сколько размазывая содержимое. Чонгук сохранял привычную маску холодности и отстранённости от всего вокруг, но не почувствовать перемены в атмосфере было невозможно. Хосока передёрнуло. На кладбище среди покойников чувствуешь себя уютнее, чем в компании поссорившихся и обидевшихся друг на друга мужчины и женщины.       Свежий хлеб, который испекли прямо к обеду. Тарелка горячего супа. На второе тушеное с овощами мясо. Простая и вкусная еда. Да только никакого наслаждения, когда за столом такой настрой.       — Капитан, — чересчур весело начал Хосок. Чонгук смерил его незаинтересованным взглядом. — Ко мне тут птичка прилетела и нашептала, что наши огненные друзья уже прибыли в Амбрис. Отличные птички, кстати. Подаришь парочку после завершения нашего предприятия? Никогда не видел таких смышлёных болтающих пташек.       — В жизни и не такие чудеса случаются, — только и ответил мужчина.       — Ах, ты ж! — шикнула Мики, со всей силой пнув пирата под столом. Свою злость и печаль после разговора с Чонгуком она не постеснялась вымещать на ни в чём не повинном, пускай временами очень наглом и несносном, моряке. — Хватить трепать языком направо и налево. Я нисколько не удивлюсь, если из-за тебя всё наше, как ты выразился, предприятие пойдет полным крахом.       — Мики, дорогая, не пыхти, как кипящий чайник, — Хосок рассмеялся, касаясь ладонью колена женщины под столом и успокаивающе похлопывая, за что и получил по этой же руке неслабый удар. — Понял, понял, не лезу.       Чего бы морской волчара не говорил, а словесных подколок он не прекратил. За столом вновь царили привычные перебранки пирата и тигрицы. Дышать сразу стало легче.       Следующей ночью они въехали в Амбрис. Столица распахнула для путников свои дружелюбные объятия и окутала весельем и лаской. В центре отовсюду играла музыка и раздавались раскаты заливистого смеха. Какая бы глубокая ночь ни стояла на дворе, город никогда не спал.       — Ох, сколько кабаков и таверн, — пират восторженно рассматривал питейные заведения, глаза блестели предвкушением. — Напьюсь так, что имени своего вспомнить не смогу.       — Наши, пожалуй, тоже забудь, — Мики закуталась поплотнее в полушубок и потупила взгляд.       Чонгук прошёл мимо, не обращая на спутников внимания. Мужчина приветственно кивнул двоим, ожидавшим их у входа. Ему ответили молчаливыми кивками и пригласили войти.       Внутри нарастала тоска. Хотелось поскорее лечь в постель и перестать быть. Если бы мужчина мог раствориться в сладком сне, забыться на время, он бы постарался не просыпаться вовсе. Каждый раз отход ко сну казался бы благословением. Но жизнь не оставляла его во сне. Призраки прошлого упорно старались его нагнать.       На удивление, когда он лёг и заснул, к нему не подкрался кошмар и не настиг приступ истерики.       Он перенёсся куда-то далеко. Туда, где в воздухе витает аромат тепла, где на щеках ощущаются ласковые прикосновения и нежно целуют в лоб. В волосы зарывается чья-то пятерня, трепля кудрявые локоны в разные стороны.       Чонгук ведёт носом. Ноздри щекочет какой-то сдобный запах. На мгновение языка касается сладость пирога. Вместо криков он слышит чей-то приглушённый смех. Незнакомый, но ласкающий уши. Такой заразительный, от которого самому хочется захохотать.       В его прошлом не существовало этого смеха, и никто никогда не готовил вишневый пирог. Мама никогда не целовала его в лоб. Она любила потрепать по щеке и потереться носами.       Пускай всё казалось незнакомым, ранее неведанным и неизвестным, но в груди разливалось приятное тепло. Как будто Чонгук оказался дома. Не у себя. Мысли и воспоминания о собственном доме не могли причинять ничего, кроме боли. Иногда в голове возникали образы, случайно навеянные. У торговца на прилавке лежал такой же гребень, каким мама причесывалась. Или в саду налились яблочки, блестя красными боками, как в его детстве. Намеренно он не возвращался домой, не желая причинять тигрёнку внутри себя лишнюю боль. Незачем теребить незажившие раны.       Он просыпается к утру с улыбкой на губах. Воспоминания о впервые за многие годы счастливом сне сжимают сердце в болезненных объятиях.       — Не сон, — бормочет мужчина, и улыбка сходит с лица. Он прикрывает глаза, прислушивается к огоньку глубоко в душе. Пламя ровное, его не трясет из стороны в сторону. Это совсем маленький, крошечный огонек, почти ничего не освещающий, но горящий уверенно.       Внутри рождается чувство.       Он лежит без движений, но будто вытягивает ногу и чувствует холод постели и ступню покалывает шерстяное одеяло. У него такого нет. Вокруг тишина, но снизу как будто слышится возня и грохот посуды. Не может быть, под ним ещё одна комната, кухня в другой части здания. Внизу нечем так греметь.       И снова тот заливистый смех.       Рядом никого нет, кто мог бы смеяться.       Чонгук раскрывает глаза и, успокоившись, вздыхает.       — Не сон, — вновь повторят себе под нос и садится на постели.       Его сердце ищет, тянется к тому единственному, кто ещё остался у него в этой жизни. К тому, кто всегда янтарным огоньком горел в его душе, заставляя проживать день за днём и становиться сильнее. Без брата в жизни Чонгука нет никакого смысла.

***

      Их семью поймали в начале лета. Стояли солнечные тёплые дни, когда на порог их дома заявился отряд королевской стражи. Ранним утром, когда тигрёнок ещё сладко спал в постели, его матери и отцу заломали руки за спину. Его самого вырвали из постели и куда-то поволокли в одной пижаме.       Через пару часов кроме черноты ничего не было.       Сырость, холод, затхлый воздух подземелья. Дрожа от нескончаемых слёз, он прижимался к боку матери, не понимая, куда увели отца. Их посадили в клетку, в камеру с каменными стенами и решеткой из толстых прутьев. Пока тащили до нужной, Чонгук успел разглядеть несметное множество таких же по всему коридору.       Кто бы мог подумать, что счастливая простая жизнь так резко оборвется. У матери не осталось слёз. Она обессилено сидела рядом с сыном и поглаживала его по плечу, одну ладонь уложив на свой живот, где недавно зародилась новая жизнь. Как жаль, что эта новость больше никогда не станет счастливой.       Отца вернули через какое-то время. Чонгук не понимал, прошёл день или меньше, в темнице не было ни щёлочки, чтобы понять, какое время суток за стенами. Единственный свет по подземелью расползался от тусклых факелов и ярких янтарных глаз тигров.       Сильный, некогда крепкий мужчина упал на холодный пол, не в силах сделать вдох полной грудью. Мама коснулась его лица и вскрикнула, чувствуя на пальцах горячую кровь. Хорошо, что оранжевое пламя огня не могло осветить все раны мужчины. Чонгук не смог бы пережить, увидев все увечья родителя.       Когда отцу стало лучше, он тихо прохрипел, не в силах сжать ладонь жены:       — Тебя они не тронут, ты понесла. Только когда родишь придут, — мужчина закашлялся, взвывая от невыносимой боли. Раздробленные кости с особым усилием пытались срастись обратно. Глаза ярко блестели. — Я всё видел. Они пытают, заставляют глаза искриться и работать волю. На глазах старика расчленили его дочь, его старое тело уже ни на что не годно и не регенерирует, но чувства сильны как прежде. Они пытаются нарастить волю, чтобы забрать побольше.       Чонгук слушал отца с раскрытыми от ужаса губами. Картинки в голове оказались слишком ярки. Он отчетливо видел, как огромным топором живое существо — девушку, молодую тигрицу — рубят на части, словно разделывают мясо. Горло свело спазмом, подступила тошнота.       Воля борется за тело тигра. Волшебная сила не даёт сломать плоть. Ломают — она сращивает, отрубают — восстанавливает, царапают и режут — затягивает раны.       — Двойная пытка, — пробормотал мальчик. — Боль от ран и боль исцеления.       — И они об этом знают, — отец прикрыл глаза, не в силах смотреть на близких, не в силах видеть их лица, которые совсем скоро скривятся в муках боли, как кривится его лицо.       — Это они кр-кричали? — голос вдруг задрожал и Чонгук ощутил себя трусом. Мама держится, отца пытали, но он не даёт слабины. Почему же Чонгуку так страшно? Почему сердце вот-вот выпрыгнет из груди, а желудок вывернется наизнанку.       — Они. Девушка иссохла, а старика скоро вернут в темницу. Её пытали уже давно, сил для жизни не осталось. С нами будет то же самое.       Чонгук вновь зашёлся рыданиями, утыкаясь в бок матери. Надежды на спасение быть не могло. Никто ещё не вырывался из королевских темниц.       — Истратьте себя поскорее. Чем скорее опустошите себя, тем быстрее наступит смерть. Они не убьют, пока не заберут всё. Отдайте им всё до последней капли, — отец перевернулся на спину и откинул голову назад, не сдерживая болезненных стонов. — Тигр не умрет, пока в нём есть хоть капля воли к жизни. Вам будет легче. Меня наверняка уже не станет, когда вас начнут пытать. Просто помните, что больше вам не за что цепляться в этой жизни.       Он говорил тихо. С долгими паузами и перерывами. Спустя годы Чонгук не сможет вспомнить всех слов, что сказал тогда отец. Он был юн. Он дрожал от страха и никого не слышал сквозь свои рыдания.       — Воля, она как мышцы. Так дед ещё говорил, — напомнил отец. — Часть они забирают с чувствами и болью, а другую заставляют работать, лечить плоть и душу, восполнять и наращивать саму себя. Когда она опять раздуется, то по новой. До тех пор, пока не останется даже капли, которая может подкинуть хвороста в огонь жизни.       — А что потом? — спросила мама. Чонгук притих и лежал у неё на коленях, прижимаясь носом к животу.       Там растёт его брат. Его маленький тигрёнок, который никогда не ощутит вкуса жизни, существование которого настолько бессмысленное и обреченое, что лучше бы он так и не рождался. Он появится на свет и останется один-одинешенек. Ни отца, ни матери уже не останется, может быть, и Чонгука уже не будет.       Надеюсь, ему недолго будет больно. Он маленький и глупый, одинокий, не знающий добра и ласки, ему не за что будет цепляться в этой жизни. Он сможет умереть быстро.       — Когда янтарь потухнет и застынет, там, где всегда воля, ничего не останется. Глаза той девушки сияли ярко и долго, но вмиг потухли. Пока они ещё отливали светом, их вырвали у неё из глазниц. Она издала свой последний вскрик и умерла. Я надеюсь. Никому не пожелаю остаться в сознании.       И мама опять заплакала. Её глаза от страха сверкали. У Чонгука пропали все силы. Плакать больше не было желания. Сегодня он выплакал все слезы. Новые появятся завтра.       Полагать, что над тигром сжалятся и даруют смерть, глупо. Самые сильные могли провести годы в темницах. Их растили на убой. Истязали, заставляя волю работать, и лечили, чтобы тигр пришёл в себя и отдал ещё.       Мать и сына не трогали, отца стали забирать всё чаще. И так месяц за месяцем. Три раза в день их кормили. Никто не хотел, чтобы источник воли погиб слишком быстро, не отдав им всё, что мог. С той же регулярностью, с какой Чонгук глотал обед, кричали люди. Постоянно. Мужчины и женщины, молоды и старые, громко и тихо. Злостно, мученически, истерически и с надеждой.       Когда отца возвращали в темницу, он почти не говорил. Спал, иногда ел. Однажды прошептал, что к боли привыкнуть невозможно. Сколько её ни испытывай — всё больно.       Живот мамы всё рос. От отца оставалось меньше и меньше. Чонгук всегда считал отца самым сильным. Впервые в жизни он так страстно и сильно хотел заблуждаться.       Слёзы катились по щекам, печальные глаза светились, воля рвалась залечить израненную душу. Вместе с болью, ужасом и страхом приходили гнев и ярость.       Я убью их всех. Выгрызу сердца, выдавлю глаза, раздроблю каждую косточку. Они у меня покричат. За всех.       Чонгук жевал безвкусную кашу, не видя и не чувствуя своей воли, что старательно трудилась внутри, наращивала себя и заставляла мальчишку становиться сильнее. Боль заглушала и притупляла остальные чувства, но подстегивала внутреннюю силу работать.       Нет, я буду медленно мучить их тела. Резать, отрывать по кусочку, но не дам умереть быстро. Они узнают, на что обрекли тигриное племя. Они будут кричать, молить, им будет больно изо дня в день, потому что боль не отступает, но я не дам им умереть.       Отец говорил не цепляться за жизнь. Отдавать как можно больше, чтобы нечему было наращивать себя. С криком, с мучениями, с ломящими грудь чувствами, с невозможностью сделать вдох отпускать. Отдавать янтарь, который мучители старательно собирают. Не оставлять себе ни кусочка, который начнёт залечивать раны и восполнять себя.       Чонгук не мог решиться на такую слабость. Природа, само существо не позволяли. «Кричи, плачь, страдай, сгорай, а потом бери и восставай из пепла!» — кричал огонёк внутри.       Когда отца не вернули, мать уже не могла рыдать.       Чонгук выл, рычал, сверкал глазами ярче Звёзд на небе. Стражники не решались подходить близко. Он рвал на себе волосы, царапался и кусался, обсыпал проклятиями и ругательствами.       — Вы, я к вам обращаюсь, вы слышите! Блестящие твари! Молчите? Наплевать? — парень вцепился в прутья, закинув голову кверху. Тёмный потолок. Сколько там до неба, дни пути или даже больше? День или ночь? Светят Звёзды или оставили свои заботы о детях на время? — Я сотру вас с неба. Потушу, слышите? Ни одна Звезда не будет гореть, когда я приду! Чтобы они не смогли вам молиться и надеяться на спасение! Чтобы у них не было ни одной мысли!       Он расшиб кулаки, колотя каменные стены. Сорвал голос, крича во всё горло. Изранил свою душу, но не отдал ничего. Медленно сходил с ума, теряя разум. Они не получат ни капли. Он не отдаст им свою волю.       Брат родился в феврале. Слишком маленький, со слипшимися глазами, слепой зверёныш.       После рождения тигрёнка они принялись за мать.       Она сгорела быстро. Чонгук видел собственными глазами. Его впервые вывели из темницы, чтобы он увидел, как умрёт его мать. Её последний крик навсегда отпечатался в памяти юного тигра.

***

      Приближался Весенний праздник. Стражники, которые разносили им еду, с удовольствием обсуждали, куда пойдут отмечать. Многим дали отгул на этот день. Чонгук вздохнул, малыш, замотанный в рваные тряпки от одежды матери, отказывался пить и есть. Он не плакал, почти всегда спал. Чон знал, он не выпускал из рук братишку, у которого не было сил, чтобы обратиться человеком. Горячее маленькое тело оказалось слишком слабым. Сказались ли на нем условия, в которых протекала беременность матери? Наверняка.       В клетку напротив не вернулся мужчина. Чонгук наблюдал за ним несколько месяцев и почти точно знал, когда тот иссохнет. На его место пришёл старик.       Между камерами можно было сделать несколько широких шагов. Если сидеть у самых прутьев, то получится разглядеть заточенного напротив.       — А я боялся, что так и не увижу тебя, — рассмеялся старик, присаживаясь вплотную к прутьям. Чонгук удивлённо вскинул брови, крепче сжимая тельце брата в руках. У остальных заключенных после страшных пыток не находилось сил на разговоры. — Плохо всё это, очень плохо.       — Кто вы? Вас недавно поймали? — Чонгук удивился звуку собственного голоса. Казалось, он уже целую вечность нормально не говорил, только рычал как животное и выл. Из него вырвалась не нормальная человеческая речь, а хрип загнанного животного.       — Не припомню, чтобы кто-то тут задерживался дольше, чем я. Вдруг пересадили чего-то, не поймёшь, что в головах у этих людей.       Голос старого тигра казался отдалённо знакомым. Седина поселилась в его бороде и волосах. Они были тонкие и жидкие, совсем не похожие на отросшие кудри Чонгука. В глубине тёмных глаз мерцал янтарь. Он был худ, кости сильно выпирали и чуть ли не скрипели, когда он делал шаг. Вдруг пришло понимание.       — Так вы тот… — Чонгук не стал продолжать. Он выглядел на удивление целым. Ни ран, ни синяков. Даже зубы на месте, ногти не вырваны и кости не сломаны. Как сразу не стало ясно. У него целое тело, но порванная в клочья душа.       — Недолго мне осталось.       — Похоже на то, — кивнул Чонгук.       Сейчас он выглядел не лучше. Тощий, грязный, со спутанными длинными волосами. Синяки залегли под глазами, а кожа окрасилась нездоровым зелёным цветом. Одежда протерлась и изодралась за месяцы пребывания в заточении.       — Твой отец говорил дельные вещи, — старик провёл по седым волосам пятерней и вздохнул.       — Он никогда не был дураком, — Чонгук вжался лицом в мягкую шерсть брата, чувствуя обжигающие слёзы, которые подступают к глазам. Он будет плакать, пока может. Возьмет от боли всё. Станет сильнее. Прыгнет в обжигающий очаг, закаляясь.       — Отчего ж ты его не послушал? Ты понимаешь, о чём я.       — Не могу, — Чонгук всхлипнул. — Я не могу!       — Обрекаешь себя на лишнюю боль. Скоро они придут за тобой. Сначала возложат с какой-нибудь молодой тигрицей, чтобы ты оставил после себя тигрёнка, а потом иссушат. Знаешь, тут есть те, кто никогда не был за стенами.       — Поэтому и не могу! Так нельзя. Вы что, не понимаете? Нельзя сдаваться. Мы тигры! Мы подчинили госпожу природу и стали людьми, мы воззвали к себе воду, и она переменила свои потоки по нашему желанию. Нам подчинился бы и огонь, будь он не в драконьей власти. Как мы можем поджимать уши и складывать лапы. Я буду бороться. Больно? Плевать! Мучительно? А так, что ли, лучше? Они убили моего отца, моя мать умерла у меня на глазах, — Чонгук подскочил и схватил ладонью металлический прут темницы, тряся. — Мой брат не должен был потерять родителей, не должен был попасть в заточение, не узнав жизни!       — Никто не должен был.       — Заткнись! Замолчи, старик! Не могу, я не могу по-другому. Им нужна моя воля?! Хер там они её получат. Пусть ломают мне кости, режут на части, я с переломанными руками и обрубленными ногами заставлю их пожалеть! Умру, но утащу их в могилу, понятно?! Меня они не получат.       Старик замолчал. Ослепшими глазами он старался различить фигуру юноши. Улыбка застыла на его старом измученном лице. Он прикрыл глаза и обратился в пространство:       — Вы сделали правильный выбор.       — Чего ты там мямлишь?       Чонгук горел страшным пожаром злости. Его колотило. Как кто-то смеет, как тигр может говорить такое другому тигру? В породе не осталось ничего звериного, всё заняла человеческая слабость.       — Звёзды-покровительницы рыдают, плачут горькими слезами день и ночь, видя, что творят их дети. Они не хотят всего этого, но они бессильны.       — Не смей мне говорить ни про какие Звёзды! Лучше замолчи, я ничего не хочу про них слышать, — Чонгука корёжило только от звука их имени. Сколько молитв, сколько просьб воздавали светящимся на небе, а они… всё без толку. В самый страшный час от них никакой помощи. К чему тогда нахваливать и возносить какие-то мерцающие точки в небе.       — У нас осталось не так много времени. Я кое-чего умею и научу тебя, а они благословят тебя, Всевышние Звёзды.       — Иди поболтай с ними, если так осточертело. Я не хочу слышать ни слова, — Чонгук хмыкнул. Больно. Как же много боли в груди. Отец был прав. Боль не проходит. К боли нельзя привыкнуть.       — Одни пытаются услышать от Звёзд хоть слово, а ты бежишь, не давая им шанса докричаться до тебя. Только такой как ты, с горящим сердцем и несломимой волей, способен стать надеждой этого мира. Борись, как кричал, что будешь бороться, а Всевышние осветят твой тернистый путь.       Чонгук нахохлился. Он сел в дальний угол темницы и не хотел говорить. Старался не слушать бредни полоумного старика, пытался очистить разум от любых мыслей, но сам не заметил, как заслушался.       С каждым проведённым днём в заточении крепла воля и росло отчаяние. Рано или поздно за ним придут. И так слишком долго никто не вспоминал о юном тигре-парнишке. Они придут и начнутся мучения, его тело и душу будут пытать. О, Чонгук уверен, что они не побрезгуют, найдут способ ранить сердце. В их руках всё. Умершие отец и мать, прежняя счастливая жизнь, маленький новорождённый братец.       У него нет ничего. Нет семьи. Нет никакой уверенности. Нет сил. Нет времени. Есть только разрастающийся пожар в душе и присущая его виду сила. На плечах груз ответственности. В руках слабый живой комочек.       Вот ради чего ему остается цепляться за существование на этой земле. Вот почему он не может смириться и отдать поскорее всего себя. Перетерпеть жгучую боль и навсегда перестать быть в кровожадном беспросветном ужасе.       Тигрёнок не справится один в большом и жестоком мире. Ему нужен Чонгук. Придётся собрать осколки себя в одну кучу, тяжело вздохнуть и двигаться. Хоть куда-нибудь! Хуже уже ничего не может быть.       — Что ты там говорил про Звёзды, которые осветят мой тернистый путь, и надежду этого мира?

***

      Старик научил Чонгука кое-каким приёмам. Отец никогда не был в восторге от своих способностей. Проникать в разумы других людей казалось ему чем-то ужасным. Тигриная магия вызывала в нём отвращение. Он запрещал сыну копаться в чужих головах, не забывая напомнить, как был бы недоволен маленький Чонгук, если кто-то залез в его голову. В отце от тигра было ничтожно мало, куда больше он был человеком.       Кто знает, может, будь отец и мать наглее, умей они вторгаться в разумы и переставлять там всё по своему порядку, того рокового утра не случилось бы. Не оказались бы в заточении в сырой темнице, не страдали бы, проходя через пытки и боль. Они бы справились. Смогли бы сбежать, оторваться от преследователей, умчаться далеко-далеко. Они могли бежать по лесам и пустыням, а игривый ветер трепал им шерсть. С разбегу забегали бы в реку и плыли, наслаждаясь прохладой воды жаркими днями. И были бы живы.       — Запомни, те, кто знает, что перед ними тигр, который может вторгнуться в их разум, сразу поймут, если ты попробуешь это сделать. Так, как ты чувствуешь, когда я пытаюсь воздействовать на твои мысли, — старик говорил тихо. Никто, ни заточенные в соседних камерах, ни редко появляющиеся стражники не должны были их услышать. — Мысль, порыв к действию, не должны быть чужеродными. Крепких людей совсем непросто раскусить, но дурачков хватает. Понадеемся, что в нужный час нам попадется какой-нибудь дурачок.       И тогда начались первые тренировки Чонгука. Каждый день, когда стражники приходили и приносили ему поесть, он старался ворваться в их мысли. Поначалу не получалось. Они были будто глухи к любому воздействию. Не просто не замечали ворвавшихся в голову незнакомцев, а не обращали внимание ни на что. Посылай им хоть тысячу приказов, они с равнодушным лицом ставили миску и уходили.       Приходилось учиться действовать смелее, не забывая про осторожность.       Нос безумно чешется, скорее нужно почесать.       Девчонки хороши, но задница у нашего старшего…       Приходилось учиться слышать чужие мысли, собирать отголоски и видеть малейшие фрагменты образов.       …когда уже конец смены…       …пойло в кабаке отвратное… Она специально выставила свои сиськи…       …да что опять орут…       — Звёзды всевышние, но, к сожалению, ни разу не всемогущие, — начал рассказывать старик после ужина. На завтрак всегда приносили кашу, после что-то на обед и вечером третий прием пищи, потому стало понятно, что где-то на улице должно уже темнеть. День прошёл. — Они не воскрешают мёртвых и не рождают новые жизни. И тем не менее мы все их дети. Они не хотят для нас ничего плохого и страшно горюют, когда мы страдаем. Они говорят с теми, кто их слышит, посылают сигналы о возможном будущем. Наблюдают всю картину, но не могут переставить фигурки и переиграть сюжет. К сожалению, будущее туманно. Они увидели то будущее, в котором есть ты, и выбрали его. Лучшее из возможных.       — Почему они не могут просто явиться к нужному человеку и предсказать ему что-то делать или нет? — у Чонгука голова пухла от мыслей про предсказания о будущем и воле Звёзд.       — Если бы могли, если бы нужный человек сам к ним обратился, всё было бы намного проще. Они всевышние…       — Но ни разу не всемогущие. Так что?       — Мир — это бесконечный путь, на котором встречается множество перекрёстков. Дороги сплетаются в огромный комок судьбы. Звёзды знают точку, в которую должен прийти мир, но по какой ступать дороге… тебе придётся найти её самостоятельно. Они могут помочь совсем немногим.       — Хоть чем-то могут? Чего их так почитают, если толку от них никакого, — голова порядком болела. Чонгук укачивал тигрёнка в руках, надеясь, что малыш отдохнёт и придёт в себя. Постепенно, когда он стал есть и пить, силы приходили в его хрупкое тельце. Он больше не пребывал в вечном сне, иногда просыпался, разлеплял глаза и ворочался в руках старшего брата.       — Ещё кое-что. Тигрёнка придётся оставить.       — Нет! — не терпя возражений, ответил Чон.       — Если хочешь, чтобы брат выжил, тебе придётся его оставить. С тобой он погибнет, Чонгук.       — Ложь! — взорвался парень. — Наглая ложь! Да как ты смеешь! Чтобы мой брат со мной погиб!       — Зачем мне тебе врать? — устало покачал головой старик. — Выбор делать тебе, только тебе решать, по какой дороге идти, только тебе переживать на своём пути радости и потери. Звёзды к тебе благосклонны. Они дают подсказки. Если ваши пути не разойдутся, не будет существовать будущего, где вы оба живы.       Тигр согнулся хмурой горой, прижимая к груди брата. Он не отпустит. Он не бросит единственного близкого человека, ради которого живет. Он не оставит его ни за что! Что бы там Звёзды не говорили. Путей много, сам старик так твердит. Уж должен быть один, тот самый, где они вместе преодолевают тяготы и живут долгую счастливую жизнь.       — Это длинная дорога, Чонгук, — старик старается найти слова утешения, видя разбитого осознанием предстоящего парнишку. — И тебе придётся чем-то жертвовать. Ради ваших жизней, придётся пожертвовать близостью и оставить его.       — Что с ним будет без меня?.. Я не могу… — зашептал юноша, жмурясь. Вновь эти слезы! От мыслей о том, что может случиться с братишкой, бежали мурашки по коже. Да как же он его оставит? На кого? Как младенец, тигрёнок с хвостом и ушами, останется живым, если Чонгук его бросит? Первым делом, как тигрёнка увидят, то побегут и сдадут стражникам.       — Он будет жить. Это единственное, что мы знаем наверняка. Там, где ваши пути расходятся, сохраняются две жизни. Сейчас тебе нужно его оставить, чтобы в будущем вновь встретить.       — На кого я его оставлю?!       — Звёзды подскажут, мой мальчик. Пошлют проводника. Приведут к хорошим людям.       — Ни за что! Ни за что, слышишь? Не бывать тому. Ты не знаешь, что люди сделают с ним?! — Чонгук подскочил и зашагал по узкой темнице. Руки дрожали. Сердце билось сильно-сильно. Горло свело от рвущихся рыданий.       — Если не хочешь, чтобы он умер, тебе придётся! — вдруг рявкнул старик, вгоняя его в оцепенение. — Не будь дураком, когда дело касается жизни твоих близких.       — Что за проводник? — заливаясь горячими слезами, спросил Чон.       — Следуй за маленьким полосатым собратом.       — Что это значит? — в отчаяние всхлипнул парень. Он слишком юн, чтобы переживать всё, что выпало на его долю. Его не хватает, чтобы продолжать справляться с тяготами, упавшими на хрупкие мальчишиские плечи.       — Всевышние не уточнили, но когда он появится, ты поймешь.

***

      День Весеннего праздника. Чонгук съел свой скромный обед, припрятал засохший хлеб и закутал поплотнее брата в тряпки. Весна вступала в свои права, но в такое время года обычно всё ещё бушевали холодные ветры, а земля не прогрелась, скинув снежное покрывало.       Стражники сменились. За пару недель, что Чонгук тренировался на стражниках, он успел кое-что разузнать и понять о них. Поэтому, когда произошла смена, и на пост вступили не самые смышлёные, в душе начали распыляться в предвкушении радость и надежда. Воздействовать на них, должно быть, не слишком сложно.       Сегодня караул меньше обычного, большую часть охраны отпустили праздновать. Лишь самые несчастливые несли службу. Старик привычно сидел у прутьев и напевал незнакомую песню под нос. Стражник пошёл собирать миски после обеда.       Чонгук прижал брата к боку и взглянул на старика напротив. Блеск глаз больше не проступал, когда Чонгук залезал в чужие головы. В голове стражника, который прошёл мимо дальше к камерам, он уже бывал. Успел там все разведать и подготовить для себя, если придётся посылать мысленные приказы именно ему.       Когда Чонгук уже уверенно залезал в чужие головы, он стал играть на чувствах людей. Вселял бездушным толстокожим мужикам зачатки жалости к несчастным пленным. Осторожно, робко, чтобы не спугнуть. На роль охраны подбирали самых невосприимчивых к чужим приказам, самых крепких волей. Тех, кто безошибочно определяет, когда в их голову залезают и переворачивают всё вверх дном.       Одному молодому парню, который вступил на пост не так давно, Чонгук подселил симпатию к молодой тигрице. Её образ он разглядел в мыслях другого стражника. Там кипели совсем не благочестивые мысли. Грязные и пошлые фантазии мужлана о том, как он развлекается с симпатичной фигуристой тигрицей.       Понемногу, осторожными шагами, он менял в головах стражи представления о заключённых.       Сегодня ему предстоит куда более тяжелая задача.       Набросить на человека радость и веселье, заставить сердце печально сжаться или тревожно забиться. Подкинуть пару-тройку мыслей, пускай несвойственных и неожиданных. Разглядеть образы, засевшие глубоко в черепной коробке. Всё это не так сложно, как отдать чёткий приказ, которому невозможно противостоять.       Пока стражник собирал пустые миски, Чонгук потянулся к разумам остальных. Расстроенные и опечаленные тем, что вынуждены торчать во время праздника в подземелье, двое играли в карты под слабым светом факела. Они обыграли своего товарища, поэтому именно его отправили выполнять грязную работу.       Обдумывая свой побег в более сознательном возрасте, Чонгук не мог не прийти к выводу, что судьба сжалилась над ним. Сошлись Звёзды. Каков шанс, что у обычного стражника, разносящего обеды и собирающего грязные похлебки, найдется ключ от камеры?       Старик рассказал, что темницы стары, как мир. В то время, когда был возведён дворец и заложены камеры, делать разные замки, отливать под каждый ключ, не представлялось возможным. Простота замка, который держал камеру запертой, поражала. И в то же время ничего надёжнее придумано не было.       Ключ, один универсальный от всех камер, имело достаточное количество стражников при себе. Вечно приходилось вытаскивать тигров, уводить и приводить их. Десятилетия заточения зверушек дали понять, что раздвинуть прутья из металлического сплава мощными лапами или вырвать замок у тигров не получается. Как ни пытайся, а перед плодом человеческого труда полосатые зверушки бессильны.       Каждый стражник знает о том, что в любой момент в его сознание может ворваться хитрый тигр, бессовестно наплести всякого и заставить плясать под свою дудку. Никто не задумывался о том, что стоит лишь немного узнать свою жертву, чтобы подселенные мысли не казались чужеродными и навязанными, чтобы невозможно было предположить, что это не твоё собственное суждение.       Обессиленные и израненные тигры не могли ни то, что пытаться сбежать, невозможным представлялось сделать лишний вдох. Желание работать волей становилось всё меньше. Для чего лишний раз использовать тигриную магию, если только больше будешь страдать? Зачем позволять ей вырываться наружу, развиваться и наращивать способности, если потом прикованным к пыточному столу придётся страдать только дольше? Сколько не пытайся, а ни до стражников, ни до палачей не достучаться. Их не заставишь ни отпустить, ни прикончить поскорее.       Как вообще стало возможным то, что он вырвался из клетки, из которой не выбиралась ни одна живая душа? Только надежда мира, выбранного Всевышними Звёздами, что решили освещать чужой тернистый путь, могла сделать это.       Голова разрывалась на части, в висках пульсировало. Старик, как бы ни хотел, никак не мог помочь. Его голова хранила много знаний о мире, о тиграх, о племенной магии и воле, но собственных сил и умений на то, чтобы контролировать чьё-то сознание у него не осталось. Он был настолько слаб, что его не старались пытать. Тело не выдержало бы. Огромное сердце и широкая душа — всё, что у него имелось, всё, что ещё можно было терзать.       Игра интересная. Обязательно нужно победить. Вы не замечаете ничего вокруг, отдаваясь игре. Безумный азарт бурлит в ваших телах.       Чонгук придвинулся ближе к решётке, слушая шаги стражника. Он повернулся, решив возвращаться на пост. Собрал все миски.       Как много нужно всего нести. Так тяжело. Ты не справишься один. Эти чашки весят тяжелее мешка с картошкой. Мышцы ноют. Сделать ещё один шаг невозможно.       Мальчишка прислушался. Шаги прекратились. Стражник застыл недалеко от его камеры, держа в руках плошки и недоумённо прожигая их взглядом.       Тот парень в камере выглядит безобидным. Он может тебе помочь отнести эти миски. Он всего лишь тупое животное, безвольный и слабый, нагрузи его побольше, заставь носить грязные чашки. Большего это отродье нечестивых недостойно. Унизь его, заставь прислуживать.       Ключ висит рядом с мечом. Нужно открыть темницу, всучить этому мальцу тарелки и пнуть вперёд, чтобы нёс за тебя и не возникал. Так правильно. Нужно ткнуть носом этого глупого котёнка, чтобы знал своё место.       Стражник по имени Минсу. Глуповатый и несчастный. Старшие издеваются над ним, скидывают на него самую грязную и нудную работу, чтобы не замараться самим. Пока они отдыхают на празднике, пока играют в картишки, он вынужден подчищать за какими-то тиграми. И в общем-то это вовсе нечестно, потому что его не нанимали уборщиком грязных мисок.       Неся службу в темницах, стоя на посту, он мечтает однажды увидеть, как облажается его старший. Как ещё более высокий начальник придёт и отчитает его, накажет, лишит зарплаты или завалит работой. Как он будет страдать и не найдётся рядом никакого глупого мальчика, на которого можно свесить всю работёнку.       Мальчишка надавил на больную рану. Предложил насладиться Минсу властью, которую он так желает заполучить. Разрешил отыграться на себе. Стражник сделал ещё несколько шагов и остановился напротив темницы Чонгука, оглядывая сжавшуюся фигурку.       Как страшно этому пареньку. Всё потому, что ты сильный, ты можешь раздавить его как мушку.       Чонгук не смотрел на стражника. Он прижал к боку брата, надеясь, что тигрёнка не будет видно. Ничто не должно отвлечь Минсу от мыслей самоутвердиться.       Хорошая идея. Очень хорошая идея. Ты достанешь ключ, откроешь темницу и заставишь работать этого мальца за тебя. Так же, как делает твой старший. А потом и старшего сможешь поставить на место.       — Эй, ты, — Минсу поставил миски на пол и пошарил рукой в кармане, доставая ключ. — Оглох, что ли? Иди сюда, — стражник вставил ключ в замочную скважину и повернул. Раздался скрип открывающейся темницы.       Он жалок. Ничего из себя не представляет. Такое ущербное существо не может быть опасно.       — Да, ты, — стражник подхватил несопротивляющегося Чонгука за шкирку и дернул. — Идёшь со мной и не рыпаешься.       Минсу выволок мальчишку в длинный тёмный коридор и всунул в руки грязные миски. Чонгук потупил голову, придерживая брата и хватая посуду. Его подтолкнули в спину и заставили шагать вперёд.       Мышцам сразу стало легче. Теперь тебе не нужно нести тяжёлую ношу, за тебя это делает этот мальчишка. Теперь ему тяжело, теперь он страдает. В груди разливается тепло и наслаждение, вкус власти и силы дурманит. Нет ничего более притягательного в этой жизни, кроме как обладать властью.       По лбу скатилась капелька пота. От напряжения, сковавшего молодое тело, Чонгук взмок. Ещё никогда в жизни в нём так не горела воля, никогда прежде она не горела ярким пламенем, заставляя кровь вскипать. Тяжело. Как долгий забег, который нужно перетерпеть, преодолеть финишную прямую.       Перед глазами вспыхнули яркие пятна. А что, если он перетрудился и сейчас потеряет всякий контроль? Всё обречено. Он не справится. Если хоть на секунду расслабить мысленную хватку, всё может пойти не по плану. Мальчик тяжело вздохнул и чуть не оступился.       — Пошевеливайся, — Минсу усмехнулся, воспринимая заминку заключённого как сигнал о том, что ему и правда тяжело. Настолько тяжело, что сбивается с шага и не может ровно стоять. Страдает он. Он, а не Минсу. Так и должно быть.       Чонгук сильнее вцепляется в стражников, когда они доходят до поворота, за которым сидит парочка, перекидываясь в карты. Самый напряжённый момент. До конца партии осталось немного. Всё ещё непонятно, кто победит, а это самая важная игра в жизни. Будто самая важная.       У тигрёнка есть всего лишь мгновение, короткий миг, когда он может сделать решающий рывок. Скрыть своё присутствие не получится. Люди быстро очнутся, поймут, что их окутало наваждение и сорвутся с места, пытаясь поймать сбежавшего заключённого.       Всего лишь миг, чтобы заработать себе необходимую фору.       Они поворачивают. Чонгук делает шаг мимо сидящих на скамье стражников. Он почти проходит их, когда старший на сегодняшний вечер, подскакивает и взрывается радостным криком, ликуя от победы в этой партии. Второй удручен своим проигрышем и разочарованно мычит, утыкаясь в колени.       Минсу вздрагивает, осматривая товарищей. Он моргает несколько раз, раскрывает ладони и оглядывается, не понимая, что происходит.       — Эй, ты вроде за мисками уходил, так чего припёрся без них? — старший заряжает сильный подзатыльник подчинённому и громко хохочет, пока за его спиной Чонгук бросает жестяную посуду с громким лязгом и срывается вверх по крутой лестнице.       — Ах ты, сукин сын! — стражник приходит в себя и подаётся вперед, врезаясь в старшего.       — Ты кого сукиным сыном назвал? Совсем очумел? Да я тебе быстро мозги вправлю, — старший свою науку знал хорошо. Сжал кулак и зарядил одним мощным ударом по челюсти подчинённого. Он мужчина крепкий, тучный, рука у него тяжела и удар весомый. После такого мозги на место сразу встанут.       Проигравший и опечаленный стражник поднял голову и разглядел удаляющуюся вверх фигуру на лестнице. Грохот мисок отрезвил его. Проигрыш в карты старшему стал совсем не важен. Постепенно приходило осознание того, что произошло.       — Паскуда, сбежал! — мужчина подхватил меч и побежал следом.       Сбитый с толку старший уставился на лежащего на полу напарника. Его нос залило кровью от одного удара.       Старший стражник обернулся и уставился в проход. Лестница уходила далеко вверх и вела к выходу. Там, уже совсем в далеке, маячила фигура подчинённого.       — Твою мать! — выругался старший и рванул следом.       Чонгук нёсся, перепрыгивая несколько ступеней за раз. Позади слышались недовольная брань и громкий топот ног по каменной лестнице. Он повернул голову, кидая взгляд через плечо, чтобы заметить, насколько далеко стражник. Несколько десятков ступеней.       Мальчишка добрался до конца лестницы и пробежал вперёд по уже куда более светлому коридору. Он врезался в дверь с такой силой, что чуть не сорвал с петель.       Яркое дневное солнце ослепило Чонгука. Он лишился зрения, слишком привыкнув к вечному мраку и темноте. Ноги несли сами. Не важно куда, не важно, видит он или нет, различает перед собой хоть какой-то силуэт, главное бежать вперёд, двигаться, ни за что не останавливаться.       Вскоре зрение восстановилось. Солнечный свет больше не слепил, освещая вокруг каждый уголок и закуток. Перед Чонгуком открылся мир во всей его красе.       Мальчишка судорожно замотал головой в поисках путей отступления. Впереди огромный каменный дворец, купающийся в тёплых лучах весеннего сердца. За ним в главные ворота сейчас прибывают гости, которые приехали на Весенний праздник. Экипажи подвозят сотни гостей в красивых дорогих нарядах. Именно там, на площади перед дворцом, собралась вся стража, оставшаяся на вечернюю смену. Вот уж куда нельзя совать свой нос.       За спиной показался и второй стражник.       Чонгук резко переменил направление движения, сворачивая в сторону. Он прыгнул в густые розовые кусты, пробираясь сквозь острые шипы и раздирая лицо и руки в кровь. Не важно куда, главное не дать себя снова поймать. Выбежав на тропинку сада и чуть не сбивая с ног какую-то милую парочку, решившую уединиться в тихом месте, он помчался, куда глаза глядят. Где-то должен быть выход.       — А ну схватить его! Он сбежал из-под стражи! — старший окликнул товарищей, патрулирующих территорию, и махнул в сторону мальчишки.       Босые ступни разбились в кровь, но он не чувствовал боли. Горячая и алая, она пачкала каменную дорожку, оставляя следы. Грудь сдавило. Ещё немного, и он выплюнет свои легкие.       Перед глазами замельтешили люди. За спиной раздались ещё более громкие и страшные крики. Стражников становилось больше, они настигали. Нос обожгло солью, витавшей в воздухе. Ушей коснулись крики чаек. Чонгук припустил в сторону моря.       Дворец располагался на отвесном утесе. Одна его сторона выходила в сторону бескрайнего холодного моря, Тихого Омута. Первый король-император, заложивший стены и полы королевского дворца Амбриса, посчитал место на скалах идеальным для постройки жилища, где многие столетия будут жить и плести интриги его потомки.       Чонгук замер на самом краю, стараясь отдышаться, наполнить легкие необходимым воздухом и прийти в себя. За спиной раздался противный хохот.       — Добегался, — тяжело дыша и опираясь на свои колени проблеял старший, что нёс вахту в темницах. — Строптивая киса. Зря ты это. Ох, зря.       Чонгук облизнул сухие губы, которые сами поползли в стороны в наглой усмешке. Он ни скажет им ни слова, не отдаст и частички себя, они не получат его воли и не будут иметь над ним власти. Он не попадётся дважды в их лапы. Теперь он свободен.       Не медля больше, юноша прижал брата к груди и прыгнул в ласковые объятия холодных волн, камнем сорвавшись с края утеса. Перед лицами людей успел мелькнуть лишь кончик рыжего полосатого хвоста.       Стражники застыли, услышав всплеск воды. Улыбка сползла с лица старшего. Он подошёл к обрыву и взглянул на голые скалы и бьющиеся об них волны. Растерянно осмотревшись, он повернулся к товарищам, пожал плечами и кинул последний взгляд за плечо на бескрайний Тихий Омут.       Тигра нигде не было видно.