Весна в замке Нидзё

Чай в керамическом чайнике и пустые чаши кораллового цвета на низком столике. Зенья с одной стороны от стола, Юн Хва — с другой. Оба футона господина расстелены под ними, а на них — теплые одеяла. Вокруг темно. Три фонарика освещают веранду, но только один находится рядом с ними: два фонаря далеко за спинами, а один — на столике по центру. Тусклый, лишь с маленькой свечой внутри, он раскидывал узоры в виде веток сакуры на стол. Зенья наблюдал за Юн Хва, разливающим чай. Он невольно постоянно водил глазами, ловя каждое движение вуалевых тканей, занавешивающих веранду. Очередное колыхание ткани от ветра казалось ему движением таинственного существа, пришедшего или забрать их с собой на тот свет, или тоже послушать то, что Юн Хва собирался рассказать. В темноте все ветки, кусты, даже прудик казались еще страшнее, потому что не было видно толком, что точно происходит во тьме. Сначала они сделали по глотку ароматного горячего чая. Теперь Юн Хва, успевший за вечер вспомнить пару страшных историй, был готов начать. Сам он, естественно, этих историй не боялся, да и вообще его такая ерунда не пугала, а вот господин уже выглядел худо, да и вдобавок весь трясся. Оттого он даже был завернут сразу в два одеяла, а не в одно, делая вид, что просто мерзнет. — Давайте я начну с простой истории. Ее знает каждый ребенок, я почти уверен, что вы ее тоже слышали… Есть старинное поверье, что тело человека, замурованное в стену здания, делает это здание нерушимым… — О нет-нет-нет… — юноша тут же жалобно захныкал, пряча нижнюю часть лица одеялом, — …только не говори, что… — Самое главное, что замуровывали людей заживо, в стенах или колоннах, стоя, — Юн Хва нагнетал атмосферу, искажая голос, делая его чуть-чуть сиплым и хитроватым, — Вы скажете, «да брось, Юн Хва, это просто сказки».. Все так и думали, пока в прошлом десятилетии не случилось обрушение одного из древних замков из-за землетрясения. И знаете, что?.. Зенья мотнул головой, глядя на парня с горящими глазами: — В его стенах и правда нашли человеческие останки. Десятки людей! — Ты врешь. Это не взаправду, — Зенья так только пытался себя успокоить. Юн Хва увидел в его глазах знакомое отчаяние — так на него смотрели племянники, когда он им рассказывал эти истории. Надеясь, что Юн Хва сейчас посмеется и скажет, что просто шутит. Но Юн Хва, конечно же, этого не делал. — Как думаете, практиковали такое при постройке замка Нидзё? Я уверен, что и в его стенах кого-нибудь замуровали. Вас тут по ночам призраки не беспокоят? Они обычно бывают очень недовольны своей участью… — Какой ужас! И это знает каждый ребенок?! — Зенья судорожно пил чай, — У вас там, должно быть, все дети ходят седыми с малых лет. — Это ерундовая страшилка, которой пугают пятилеток, — Юн Хва, наконец, хихикал, внося немного облегчения в атмосферу, которую сам и создал, — Господин, уверены, что мне стоит продолжать? Вы сегодня наверняка и глаз не сомкнете до самого утра. — …да. Давай, говори еще, — Зенья был в азарте. Страх его окутал толстыми и крепкими цепями, не давая спокойно пошевелиться. Он без конца заглядывал за спину парня, пытаясь всмотреться в непроглядную, теперь зловещую темноту в стороне ворот. — Ладно. Тогда… Знаешь про девушку из щели? — Юн Хва решил пройтись по всем банальным историям, понимая, что Зенье этого будет достаточно, для первого раза. В ответ юноша, естественно, отрицательно помотал головой. А Юн Хва даже не осознал, что, увлекшись, обратился к юноше в неуважительном тоне, — У всех бывает, что не получается ночью долго уснуть. Это все потому, что на тебя смотрит девушка из щели. Между комодом и стеной, в проеме не закрытой до конца двери… Если ты посмотришь туда и встретишься с ней взглядом, она начнет играть с тобою в прятки. — Как это? — дрожащим голосом пискнул Зенья. Юн Хва понял сразу, что на сегодня это будет последняя история — доводить господина до остановки сердца ему не хотелось. — А вот так. Придется играть. И если ты посмотришь на нее еще раз, она тебя тут же схватит и заберет… в загробный мир! Юн Хва увидел, как постепенно лицо юноши полностью погружается под одеяло. Зенья ненадолго скрылся в коконе, надеясь, что хоть там ему не будет страшно, но это сделало только хуже — там было темно тоже, хоть глаз выколи, а снаружи можно было хотя бы посмотреть на лицо Юн Хва. Так что господин появился так же быстро, как и исчез. — Экая небылица, — Зенья возмущался, лишь бы не сдаваться и не поверить в эту историю окончательно. Юн Хва продолжал хрипеть и щуриться, наклоняясь к юноше через стол. — Разве вы никогда не просыпались среди ночи просто так, без причины? Так, чтобы ни пить, ни в уборную не хотелось… а? Было же? Так и знайте — это все потому, что она на вас смотрела. — Ну как она поместится в щели между комодом и стеной? Там же щелка толщиной с палец!.. — Легко. Она же бесплотная. Только зенки и горят в темноте, — Юн Хва подлил горячего чаю в чаши, они оба снова сделали по глотку. Ненадолго молодые люди замолчали. Юн Хва пристально наблюдал за потерянностью на лице господина. Парень уже представлял его, лежащим в постели с головой под одеялом, лишь иногда проверяющим, не взошло ли солнце. Зенья, казалось, обливался седьмым потом с момента, как начались все эти истории… — Давайте расскажу одну простенькую, ради веселья. Ходит слух, что недавно в городе появилась некая Хон Онна. Она великолепно одета, на лицо — красавица, но из частей тела ее всегда видно только личико, да кисти рук. Юн Хва встал, укутанный в свое одеяло по плечи. Он решил разыграть небольшую сценку, начал вышагивать вокруг стола, как богатая дамочка вульгарного поведения. Зенья следил за ним, но был все еще заметно напряжен. — Говорят про нее следующее: она охмуряет мужчин, ищущих развлечений на стороне, и заманивает их в какой-нибудь безлюдный темный переулок. Она снимает кимоно… Зенья повернулся всем телом к парню, стоящему уже совсем рядом. Юн Хва с помощью одеяла изобразил, как женщина распахивает полы кимоно и показывает мужчине все, что находится под ним. Зенья, наконец, еле заметно улыбнулся, засматриваясь на одетое тело Юн Хва. — …а под ним — скелет без кожи и плоти. И пока ее несостоявшийся любовник в ужасе, она на него набрасывается! — Юн Хва, слишком вошедший в образ, внезапно для них обоих кинулся на господина, обнимая его одеялом. Зенья, конечно же, не ожидавший такого поворота, свалился на спину, но футон под ним спас их. Юн Хва замер. Он сам прижимал господина к полу весом своего тела, ощущая его тепло, благо, что через два слоя одеяла. Но вот голова юноши не была спрятана за полотнами, и Юн Хва мог почуять носом ненавязчивый запах пиона, который раскрылся только сейчас. Парень видел перед собой лишь футон, но всей левой стороной лица ощущал тепло от господина, аромат его мягких волос и кожи... А ведь когда он намыливал господина за ушами и на шее, то запах мыла был другим, резковатым. А теперь стал приятным… — …и что было дальше? — голос господина Зеньи прозвучал гулко для парня. Он даже почувствовал, как выбрирует его грудная клетка, когда слова покидают ее. Юн Хва, тихо выдохнув, приподнялся на руках и взглянул в глаза своего господина. Лицо Зеньи, лишь мягко освещенное тусклым огоньком свечи, показалось ему вмиг таким пленительно прекрасным, что даже дыхание Юн Хва резко разгорячилось. Глаза в меду, ресницы светлые, как лепестки цветов, и розовые, с виду такие мягкие губы… взгляд Юн Хва притупился, когда он подумал о последних, о том, какими они могут быть наощупь. Зенья все это время лежал, не в силах пошевелиться. Юн Хва, поначалу улыбчивый, лишь развеселил юношу своей выходкой. Но теперь, все стало как-то иначе. Он видел, что парень глядит на него непривычно жадно, и не верил, что он изображает Хон Онну так хорошо. Зенья не мог выдержать такую давящую тишину, хотя и испытал необычные, ранее неизведанные чувства, когда Юн Хва так к нему прижался. Но еще больше Зенье было не по себе от того, как он смотрел… Он будто ждал чего-то. Того, чего юноша еще не знал, как назвать, и уж тем более, как дать. — Так что же дальше, Юн Хва? — неожиданно горячий шепот юноши заставил Юн Хва прийти в себя. Парень довольно быстро сполз и уселся на футон рядом с господином, глядя на чайник, из носика которого уже не шел пар: — …она забирает все жизненные силы у несчастного изменника, и он погибает на месте, — Юн Хва через стол дотянулся до своей чаши, чтобы попить еще чаю. Хотелось смочить горло, которое высохло за несколько секунд дикого волнения. — Вот бы эта Хон Онна повстречалась моему двоюродному брату… — загадочным тоном пробубнил Зенья, привлекая этой фразой внимание Юн Хва к себе, — Знаешь, что я понял, Юн Хва… Мои футоны все еще здесь, и они теперь слишком холодные, чтобы на них спать. — Запасных у вас нет, господин? — Запасной теперь принадлежит тебе. — Тогда… — Юн Хва хотел предложить юноше поспать на его футоне, но побоялся, что тот побрезгует. Из-за этого закончить фразу он не смог. — Буду осваивать искусство сна гейш. Положу под голову маленькую твердую подушку, посыплю вокруг головы рис… — Господин, не сходите с ума. Давайте я занесу футоны. Подложу вам грелку в одеяла. Расскажу что-нибудь доброе. Вы быстро уснете… Выбора у юноши не было. Он кивал, не понимая, почему стал таким глупцом рядом с Юн Хва, что даже забыл о грядущем комфорте во сне. Просто он сильно беспокоился за Юн Хва и не хотел, чтобы он сидел на веранде на одном только татами, пусть и в одеяле. Он и правда был готов поспать без футона, но понял, что парень этого просто не позволит. Юн Хва положил в тяжелую латунную грелку красные угли, взялся осторожно за длинную ручку и быстро понес ее в комнату господина. Тот уже послушно лежал в постели под все теми же двумя одеялами. Юн Хва положил грелку на них, в ноги господина, зная, что необходимо согреть их в первую очередь. Тогда ему в целом станет теплее, и он не простудится. — Ну, как? Лучше? — Лучше… — Зенья блаженно улыбнулся, ощутив тепло. Он смотрел на Юн Хва, хлопочущего вокруг него уже добрых полчаса, и никак не мог нарадоваться. Неужели у него, наконец, появился компаньон, с которым можно весело и интересно проводить время? Пусть и приходилось выслушивать бубнеж Юн Хва насчет книг и прочей красоты, все равно, с ним было очень и очень уютно. У Зеньи давно не было человека, о котором можно было так говорить. — Рассказать вам что-нибудь? Или оставить вас, чтобы вы могли уснуть в тишине? — Нет, Юн Хва… Признаться, я бы хотел попросить тебя принести свой футон сюда. И лечь спать здесь, рядышком… — Зенья неуверенно вытащил руку из-под одеяла и провел ладонью по пустому пространству рядом с собой, — Пусть тебя не обижает, что я не предлагаю тебе лечь на один из своих футонов. Просто я… во сне могу сильно ворочаться, и мне одного не хватает. — Я не обижен, — Юн Хва на миг обернулся на дрогнувший свет в бумажной лампе, сразу же понимая, что свеча в ней скоро догорит, — Но я удивлен, что вы такой трусишка. — Твои истории жуткие. Мне и так всегда не по себе спать во дворце одному… — Неужели за столько лет вы не привыкли? — Юн Хва в ответ увидел, как юноша мотнул головой. Парень мгновенно представил, что Зенья каждую ночь здесь засыпал в страхе, и ему стало ужасно обидно. Каждую ночь из года в год, спать, понимая, что дворец совершенно пуст, и даже никакой слуга не спит где-то в своем уголке… Юн Хва быстро притащил свой футон в спальню господина. В лампе он проверил свечу, но увидев, что часок она еще погорит, решил оставить. Все равно им не нужен свет на всю ночь, ведь когда они уснут, будет уже все равно, темно вокруг или нет. Юн Хва расстелился рядом с футоном господина Зеньи — тот сам попросил его лечь вплотную, чтобы, как он сказал, демон съел его первым, если явится. — Я уже говорил, что вы ужасно хитры, господин, — парень, наконец, тоже забрался в постель и пока прилег лицом к юноше. Он не успел застать его за переодеванием, лишь заметил, что кимоно уже лежит аккуратно сложенным на тахте, а волосы Зеньи распущены. — Чего не сделаешь, чтобы выжить. — Надо было рассказать вам о чудовище, которое съедает тех, кто спит близко к стене… — Юн Хва увидел недовольство на лице юноши и понял, что ему лучше замолчать, — Уж не говорите, что вы и впрямь поверили во все рассказанные мной истории, — Юн Хва смотрел на юношу, снисходительно улыбаясь. Зенью такое выражение лица у парня разозлило, но он не мог высказать свое недовольство напрямую, так что его злоба быстро сменилась на обиду на самого себя. — Не то, чтобы поверил… но всегда хочется сказать: «а вдруг»… Я совсем ничего не знаю о мире снаружи, как оказалось. Может, там и правда водятся эти демоны, или Хон Онна… — Господин, нет никого страшнее в этом мире, чем человек. От него все беды и ужасы… — Юн Хва тоже немного погрустнел. Даже то, что он, по сути, находился в рабстве сейчас, было по воле людей. И по вине людей, пусть и довольно близких ему. — Да, ты прав, — Зенья с шумом одеял перевернулся на спину. Ему стало совсем тепло и, наконец, потянуло в сон, — Ты не мерзнешь, Юн Хва? — Нет, господин… Наутро господин первым открыл глаза. Он ощутил приятную прохладу весны, проникшую в комнату через приоткрытые створки. Под одеялом было очень тепло, а снаружи — холодно, и от этого хотелось пролежать под ним как можно дольше, чтобы не почувствовать липкий холод на своей коже… Зенья, тихо вздрогнув, начал потягиваться. Он очень-очень любил тянуться после сладкого сна, так что на его лице сразу появилась улыбка. Еще через миг она стала только шире — его взгляд наткнулся на мирно спящий рядом клубок из одеяла и маленькой моськи, торчащей из-под него. Зенья сразу же притих. Не двигаясь, он смог расслышать, как Юн Хва сопит носом… Он лежал лицом в сторону юноши, а его тело частично перебралось уже на господский футон. Похоже, он все-таки замерз, и искал источник тепла во сне. Зенья перевернулся снова набок, подпер голову рукой и стал смотреть на Юн Хва. Наконец-то, тот не суетился и был спокоен, так что можно было разглядеть его черты лица вблизи. Зенья следил за подергиванием чужих ресниц, пока парень, возможно, видел какой-то сон. Беспокоить его совсем не хотелось, так что господин выбрался из постели первым, желая дойти до колодца за свежей водой, чтобы испить ее и умыться. После Зенья сразу же переместился на свою любимую лавочку под ивой. Весна широко шагала по дворцу, заставила уже и некоторые почки распуститься. Зенья предвещал, что дождь в ближайшее время все же будет. Должен быть. Чтобы свежая травка, прорезавшаяся из-под старых сухих веточек, могла прорасти и дальше. Юноша даже дождался прихода служанки с завтраком для него, а Юн Хва все не просыпался. Но господин на него нисколько не злился — пусть спит, отдыхает. Вчера перед сном он наверняка замотался с футонами, перетаскивая их с места на место, так что заслужил отдых. Или Зенья просто был к нему чересчур добр, как и говорил об этом самому Юн Хва ранее. Не успел юноша опустошить тарелку риса с овощно-мясной подливкой, как ворота его дворца распахнулись вновь. Зенья поднял голову, но, завидев пришедшего, тут же опустил… Черноволосый мужчина, являющийся ему, порой, даже во снах, приперся, чтобы потревожить его с Юн Хва покой. — Здорова, Зенья-кун! — разразился приветствием голос Кизато. Юноша сразу вспомнил слова Юн Хва — мужчина и правда был громким до ужаса. Он еще не успел подойти к Зенье, а тот уже оглох и не хотел больше ничего слышать, — Почему ты один? Где твой новый раб? Сбежал? Кизато шел к молодому господину вальяжной походкой, стуча деревянными сандалиями по выложенным в дорожку камням. Меч у него на поясе покачивался, ударяясь о его же бедро, а свободная юката на теле была даже не завязана. "Жарко ему уже, что ли", — подумал про себя Зенья, но промолчал. — Нет, не сбежал. Но я хотел поесть в одиночестве. — Надо же, не сбежал! — мужчина уселся на лавочку рядом с юношей, тут же лениво откидываясь на ее спинку. У Кизато сегодня было замечательное настроение — светило солнце, птицы пели, а у него не было никаких дел. Оттого он и решил наведаться к Зенье. И ему было все равно, если ли при этом у Зеньи какие-то свои заботы, — А ты не врешь? Что-то его не видно… — Господин Зенья! — звонкий голосок послышался за дверью дворца, и она тут же распахнулась. Юн Хва выбежал на крыльцо, раздвигая вуали и радостно улыбаясь. Он надеялся застать юношу одного здесь и поприветствовать, пожелать доброго утра и светлого дня, но остолбенел. Он увидел, что рядом с Зеньей сидит Кизато — по обыкновению слегка неряшливый, что было отчетливо видно по хило собранным волосам. Юн Хва не мог не заметить и меч, и твердый пресс, не скрываемый распахнутой юкатой. — А вот и он, — Кизато пристально посмотрел на Юн Хва, чуть наклоняясь вперед, — Поди сюда, живо!.. Ты что, спал? Зенья-кун, ты что ему позволяешь?! — Он караулил меня полночи, так что я разрешил ему поспать подольше, — ответ господина показался и Юн Хва несуразным. Будет хуже, если Кизато решит спросить у самого Юн Хва. Парень не очень хорошо врал, и придумывать ложь на ходу не умел. — Караулил? Что с тобой было? — Это неважно, Кизато-сан… — Зенья тихо выдохнул. Юн Хва видел по его лицу, что присутствие мужчины его тяготит. Парень сразу начал думать, может ли он как-то помочь, ускорить приближение момента, когда Кизато вновь покинет их? И вообще, почему он пришел, не предупредив заранее? Юн Хва это показалось дурным знаком… — Что значит «не важно»? — Кизато резко схватил господина Зенью ладонью за подбородок, заставляя его повернуть лицо. Юн Хва сделал полшага вперед, но тут же замер — если он вмешается, то ему наверняка не поздоровится… Но что себе позволяет этот мужик?! Глаза господина Зеньи быстро увеличились, когда он со страхом стал смотреть на лицо Кизато, — …твое здоровье не должно тебя подводить. Я ведь пришел не просто поболтать. Тащи свой меч, Зенья-кун. Я здесь чтобы, как обычно, потренироваться с тобой. Взгляд господина Зеньи приобрел строгости, когда ладонь мужчины соскользнула с его подбородка. Юн Хва продолжал наблюдать, хотя уже начал чувствовать, что кровушка в жилах закипает. С чего этот Кизато себе позволяет распускать руки? Что ему надо от господина Зеньи? Он пришел, чтобы подоставать его? Или они так всегда «дружат»? — Юн Хва, будь добр, принеси меч. Он в главном зале, на стене позади стола. Парень поймал на себе взгляд юноши. Зенья смотрел достаточно безразлично, а вот Юн Хва, наоборот, не скрывал своей злобы. Всем своим видом он говорил, что присутствие Кизато ему не нравится, а Зенья своим выражением лица отвечал, что все понимает, но не в силах ничего сделать. Юн Хва, обозленно развернувшись, ушел. Зенья проводил его взглядом, дождался, когда закроется дверь и пройдет пара секунд, пока Юн Хва от нее не отойдет. Только после он повернулся к Кизато: — Не устраивай при нем сцен. — Ты называешь его родным именем? Если другие слуги узнают, что он из Корё, ему может быть худо. — Другие слуги его почти не видят. — Так ты держишь его при себе, Зенья-кун? Ах, какой ты жадный! Ты ведь не согласишься мне его одолжить ненадолго?! — Кизато смотрел в упор на юношу, очерчивая глазами строго ровную линию чужого подбородка. Приходилось поворачивать голову слегка вверх — Зенья был выше, чем мужчина, тоже, но не настолько, насколько он был выше Юн Хва. Здесь разница была, может, только с полголовы. — Не соглашусь, — Зенья ответил спокойно. Он побоялся, что если его слова покажутся мужчине слишком ревнивыми, то он нарочно будет всячески добиваться того, чтобы забрать парня себе. Юноша не мог этого позволить. Он прекрасно понимал, ради чего Кизато хочет захапать парня, пусть даже ненадолго. Юн Хва пришлось сидеть на земле рядом с прудом в присутствии Кизато. Он понимал, что если присядет на лавочку, мужчина может не то подумать, а то и вовсе решит выпороть его в наказание за непослушание. Но Юн Хва был так увлечен, что ему было все равно, где он находится. Он с большим вниманием следил за тем, что происходило на поляне, в стороне от ивы и пруда. Зенья и Кизато стояли друг напротив друга на расстоянии пары шагов. Оба пытались восстановить сбитое дыхание. Юн Хва смотрел на своего господина, запыхавшегося от постоянных резких движений, которые приходилось совершать, пока Кизато снова и снова набрасывался на него с мечом. Парень не мог скрыть удивления — он не представлял, что господин умеет так обращаться с холодным оружием. С другой стороны, ничего особенного удивительно в этом не было. У Зеньи ведь был очень много свободного времени, так что он мог потратить его, на что ему вздумается. — Не расслабляйся, Зенья-кун, — весело проговорил мужчина, вновь поднимая меч в согнутых руках лезвием к небу, — Стоит моргнуть в неудачный момент, как голова твоя покатится по этой мощеной дорожке… — Поменьше болтай. Хохотнув, Кизато пошел в нападение. Юн Хва почти зажмурился, услышав звон встретившейся стали. Он наблюдал, как молодые люди двигаются, как порой лезвия их оружий касаются в нежном танце. Парень тоже знал, что катана — хрупкое создание, и ею нельзя махать, как вздумается, иначе ее можно легко сломать… — Смелее, Зенья-кун! Помни о награде за победу, — Кизато дразнился, даже убрал свободную руку за спину, нарочно выставляя свое мастерство напоказ. Зенья, подавшийся вперед резким движением с выставленным мечом, был почти обезоружен — лезвие чужой катаны ласково обвело его меч по кругу, слегка касаясь. Молодой господин ощутил, как от этого рукоять его меча задрожала, и ему пришлось схватить ее сразу двумя руками. Юн Хва снова заволновался — Зенья начал уставать, и сил у него было заметно меньше, чем в крепком теле Кизато. — Хоть раз одолеешь меня, и будешь свободен! — мужчина вновь взмахнул рукой. Юн Хва случайно поймал отблеск с лезвия и на секунду ослеп. Звуки стальных поцелуев продолжались, сопровождаемые шелестом короткой травы и одежды на телах господ. Постепенно становилось заметнее, как Зенья теряется. Ему становилось все сложнее поймать глазами следующее движение мужчины. Тем временем Юн Хва думал, о какой свободе заикнулся Кизато. Неужели и правда, если господин одержит победу, то его выпустят из дворца? Вряд ли… Про что же тогда он, интересно, говорит? В любом случае, господин Зенья должен стараться изо всех сил, ведь любая свобода — это благо. Тем не менее, Юн Хва с самого начала поединка понял, что у Зеньи не получится победить. Он был чересчур мягок, в отличии от своего противника. Глядя на Кизато, казалось, что его меч со свистом разрезает воздух, и что каждая атака может причинить господину настоящий вред. А вот лезвие оружия Зеньи постоянно замирало раньше, чем успевало вплотную приблизиться к телу мужчины. Он бы не смог ранить его, наверное, даже если бы его собственная жизнь была в опасности… И вот, в очередной раз, когда Кизато быстро ударил, юноша отшатнулся. Он сильно выдохся и более не был готов продолжать сражение, так что мужчина быстро его закружил все новыми и новыми взмахами катаной перед лицом. Зенья, откровенно ослабший, рухнул навзничь, на свежую траву. Катана из его рук выпала и отлетела немного в сторону. Он безоружен. Значит, проиграл. Юн Хва, увидев это падение, резко встал на ноги. Кизато из вредности не отступил. Подойдя вплотную к тяжело дышащему юноше, он с силой вонзил меч в землю прямо рядом с головой Зеньи, заставляя и его, и сердце Юн Хва на мгновение замереть. Парень даже не сдержал испуганно вскрика. Кизато мельком на него обернулся, подарил презренный взгляд, и снова посмотрел на лежащего в панике господина: — Эх, Зенья-кун… Знаешь, сколько раз за этот поединок я мог бы пронзить тебя своим мечом? — Кизато, весело смеясь, вдруг поставил стопу на худую грудь юноши и чуть надавил, наклоняясь своим лицом к чужому и приглушая голос, — Столько, сколько раз уже тебя пронзал... Кизато, уловив тот самый румянец на чужих щеках, которого добивался своей фразой, довольно хмыкнул и наклонился еще ниже, причиняя юноше боль из-за давления деревянной обувью на ребра: — Пошли своего мальчишку куда-нибудь на пару часов… — дернув бровями, мужчина, наконец, отстранился. Он тут же глянул на растерянного Юн Хва, который все это время пытался только расслышать, что Кизато говорил юноше, но не сумел… — Юн Хва, — Зенья приподнялся на траве, хрипло произнося имя парня, — Отправляйся в город. Я… хочу сакэ. Юн Хва и впрямь вышел в город. Ему дали пару золотых монет и наказ о том, где купить вкуснейший сакэ. Парень мало понимал, но послушно кивал. У него было стойкое чувство, что его просто отправили куда-нибудь ради того, чтобы он оставил их. Юн Хва по дороге ворчал с самим собой — могли и прямо сказать, что хотят поговорить без лишних ушей рядом. Он бы вышел в наружный двор замка и гулял там… Но и город тоже был по-своему красив в начале весны. Юн Хва мог полюбоваться видами и здесь, так что знал заранее, что в этом путешествии за сакэ скучно ему не будет. Так что, когда Юн Хва уже завернул на рынок ради собственного интереса, пытаясь только потянуть время, разговоры во дворце господина Зеньи были в самом разгаре. — Не стоило тебе, все-таки, звать его по имени, Зенья-кун… — Кизато смотрел в глаза юноши, находясь своим лицом к его достаточно близко, что их дыхание порой пересекалось, — Думаешь, я бы не понял, что между вами бегает какая-то искра?.. Чего стоил один только миг, когда он закричал… когда я уложил тебя на лопатки. Розовощекий Зенья с трудом мог посмотреть на мужчину, невольно обдавая его лицо своим тяжелым и горячим дыханием. Голые колени ныли от непрерывного соприкосновения с грубым татами. То же происходило и с перетянутыми жесткой веревкой запястьями, находившимися прямо над головой терзаемого юноши. Кизато, чтобы заглянуть ему в лицо, тоже пришлось опуститься на колени. Зенья, привязанный за руки к балке под потолком, обнаженный и распаленный, выглядел потрясающе. Пара тонких прядей волос уже успели выбиться при их схватке на мечах, что теперь смотрелось соблазнительно. Кизато, глядя на него, представлял, что его уже кто-то как следует отымел, отчего он и выглядел так потрепанно. А ведь по сути, сам он его и отымел, только не в прямо смысле. — Ничего между нами нет… Он просто испугался, что ты меня убьешь, — сдавленный голос юноши не мог оставить мужчину равнодушным. Тот с удовольствием осматривал худощавое тело Зеньи, его связанные вытянутые вверх руки, покрасневшие лицо, грудь и колени… Светлая кожа легко реагировала на все прикосновения, стоило Кизато даже сжать его бедро пальцами покрепче, как оставался алеющий след… Это и сводило мужчину с ума. — Но ты-то понимаешь, что я не убью тебя, — Кизато за секунду приблизился еще, а вот Зенья наоборот, слегка подался назад. Ему не хотелось, чтобы мужчина трогал его, а тому его сопротивление только нравилось, — Разве я могу обидеть такое прелестное создание? Такого ангела во плоти… Кизато тут же коснулся ладонью чужого лица, мягко провел по линии роста блондинистых волос и спустился к щеке. Кожа нежная, словно девичья, молочного цвета вдобавок… Именно это и соблазнило мужчину когда-то. Тогда, когда он увидел Зенью впервые — это произошло около десяти лет назад. Зенья был тогда всего лишь подростком, а Кизато — уже молодым юношей. Тогда он все время находился в поисках девицы на вечер, но когда увидел взмах карамельных ресниц Зеньи, то что-то внутри него перевернулось… — Я понимаю. А Юн Хва — нет, — ответил юноша, ощущая скольжение грубоватой ладони по телу. Ее касания вызывали у него смешанные чувства. С одной стороны, Кизато ему надоел — Зенья не испытывал к нему особенных теплых чувств, как это было с самого начала. Теперь он лишь подчинялся его воле, не имея альтернативы. — Так рассказал бы ему… о наших с тобой отношениях. Но ведь почему-то не рассказал. Не с проста же… Вы уже друзья, а самого главного о своей жизни ты ему не поведал, — Кизато склонял голову то влево, то вправо, пока его рука спускалась по мягкому животу юноши. Тот дрожал и отворачивался, краснея лишь сильнее. Ему было тяжело признать и смириться, что происходящее в этот момент однозначно влияло на его тело — оно неизбежно розовело и горячело, каждую секунду возбуждаясь только сильнее. — С чего ты взял, что мы — друзья? Он мой слуга, и не более… — Зенья опустил взгляд на мужскую ладонь у своего паха. Кизато намеренно обошел пальцами его чувствительный член, но провел ими по бедру изнутри и протолкнул глубже, нежно прикасаясь к промежности. Зенья издал несдержанный вздох, нагло заглядывая в лицо напротив. Ему хотелось сопротивляться, но, к сожалению, ничего не получалось. — Ну конечно… слуга, — Кизато усмехнулся. Может, Зенья и впрямь ничего особенного не чувствовал к парню, но вот Юн Хва смотрел на своего господина по-особенному. Мужчина бы ни с чем не спутал этот взгляд — трепетно влюбленный, но еще ничего не осознающий, — Следи за своим «слугой», в таком случае. Как бы он не оказался вскоре на моем месте… А ты знаешь, что я этого не потерплю. Напомнишь мне наш уговор? Хочу услышать это из твоих уст. Опущенная рука мужчины ласково прикоснулась к туго сжатому входу в тело Зеньи. Он еще сопротивлялся, но понимание того, что лучше расслабиться, чтобы не испытать боли, постепенно к нему приходило… — Я… — голос юноши звучал неуверенно. Конечно, ему не хотелось говорить этого, но Кизато не оставлял иного выхода. Если бы Зенья сделал что-то не по его, то ему могло знатно достаться, — …принадлежу только тебе. Меня не должен касаться кто-то другой. До того самого дня, пока я не одолею тебя в честном сражении… я — только твой. Зенья повторил эти слова в очередной раз. Слова, которые заучил, как мантру. Кизато внушал ему эти строки уже несколько лет. С того самого дня, как Зенья сам отдался ему в страстном порыве, будучи юным парнем, жаждущим телесного контакта хоть с кем-то. В девятнадцать лет, конечно, ему не терпелось испытать чувство близости впервые, и это ему даже нравилось, наверное, в первый год. Потом все начало становиться хуже — Кизато, его добрый братец, который открыл для него мир сексуальных утех, оказался жутким собственником, и условился с ним на принадлежность его тела только ему одному. До тех пор, пока Зенья не победит его в битве… — Молодец, Зенья… — Кизато приблизился к нему еще, долгожданно прикасаясь к его по-прежнему неприступным губам своими, — А теперь, смени гнев на милость — расслабься. Я всего лишь хочу сделать тебе приятно. Кизато не врал — он никогда не причинял юноше боли намеренно или против его воли. Занимаясь с ним любовью, мужчина всегда был ласков и внимателен. Но молодой господин уже и впрямь его не хотел — ему перестала нравиться близость, когда между ним и Кизато исчезли особенные, трепетные чувства, что были у них обоих поначалу. Теперь эти чувства, кажется, теплились только на сердце у Кизато. Заботливые мужские пальцы свободной его руки коснулись лица юноши вновь, без напора поворачивая его вперед и отвлекая господина от созерцания стен. Кизато нравилось наблюдать за тем, как юноша приходит в иступление, пока его пальцы входят в его тело. И в этот раз ничего не изменилось — Зенья старательно закусил нижнюю губу, чувствуя в себе твердые пальцы, даже царапающие его короткими ногтями у самого входа. Щеки юноши вмиг стали пунцовыми. Чувство чужих прикосновений внутри тревожило его сознание и хрупкое тело. Кизато смотрел на него в упор, ловя каждую тень эмоции на его лице — от страха и недовольства до сладкого удовольствия, растворенного в легкой боли. Кизато проникал двумя пальцами глубже, заставляя юношу запрокидывать голову и виснуть безвольно на веревке — то ли ему так сильно не нравились ласки, то ли было настолько приятно, что не было сил удержать себя в руках. — Мне завидно, что ты так сблизился с этим мальчишкой за несколько жалких дней… а годы нашей с тобой дружбы идут насмарку, — Кизато несдержанно схлестнулся с Зеньей в поцелуе, тоже похожем на поединок во дворе. Мужчине хотелось полностью завладеть юношей, но тот противостоял из последних сил, не оставляя Кизато этого последнего кусочка власти над ним. Пусть делает, что хочет, но целоваться с ним с удовольствием Зенья не собирался. Ему вообще никакие поцелуи никогда не нравились — пустой обмен слюной, и не более. Так он считал. — Ты называешь «это»… дружбой? — Ты был против того, чтобы называть это как-то иначе, — Кизато с большим наслаждением наблюдал за попытками Зеньи сохранить лицо, пока его пальцы мягко двигались в его горячем теле. Сколькие стенки стискивали его руку, отчего мужчина постепенно млел, желая скорее оказаться внутри его тела своей твердой плотью. — Поменьше болтай. Любимая фраза Зеньи, адресованная Кизато. Молодой господин оставался суров, несмотря на розовые щеки. Ласки мужчины заставляли юношу медленно сдаваться — его колени подгибались с каждым движением внутри тела все сильнее, давая Кизато понять, что он испытывает одно лишь удовлетворение от происходящего. Мужчине больше не особо хотелось разговаривать. Прошло буквально несколько секунд до момента, когда Кизато переместился и оказался позади юноши. Теперь мужчина мог коснуться его спины, что и сделал — большие ладони провели по мягкой коже, вырывая у Зеньи скромный стон. Он хотел лишь одного — чтобы все побыстрее закончилось, и ради этого мог сыграть человека, которому все до безумия нравится. Но порой ему и не приходилось играть — Кизато был в силах удовлетворить все его потребности, к которым сам его и приучил. — Твое запретное тело так легко поддается, стоит мне только дотронуться… Признайся — ты возбудился еще во дворе, когда я сразил тебя? Когда меч вошел в землю рядом с тобой… — Кизато вновь прикоснулся к отверстию в теле юноши, ведущему к незабываемым ощущениям для обоих, но теперь уже не пальцами, — Тебе хочется, чтобы я тобой владел… хотя ты постоянно пытаешься доказать мне иное. Зенья зло смотрел вперед. Ему все еще было сложно понять, где правда, а где — ложь, причем приходилось доказывать всякое себе самому. Ему все равно было, что подумает Кизато. Главное, чтобы он сам смог разобраться в своих чувствах по отношению к мужчине, с которым его скрепляла родственная связь… и его твердый член, входящий в чересчур податливое тело. — Кизато-сан… — прикрыв глаза, горячо выдохнул Зенья, — Будь со мной нежен, пожалуйста. Кизато слушался. Касаясь крепко ладонями чужих бедер, он входил мягко, заставляя юношу стонать от исключительного блаженства. Зенья совсем расслабился и сильно повис на хлипкой веревке, так что Кизато дотянулся до ее края, висящего над головой. Рывком мужчина потянул ее на себя, заставляя юношу с криком выпрямиться — стянувшаяся туже на руках веревка причинила боль, мгновенно отдавшуюся во всем, что было ниже пояса. В ослабших ногах в том числе — бедра его мелко задрожали от переизбытка чувств. — Как можно быть с тобой нежнее, если твое тело умоляет об обратном?.. — мужчина не мог не обратить внимание на то, что член Зеньи сильно напрягся после движения веревки. Кизато, прикоснувшийся к головке его члена пальцами, ощутил отчетливо присутствие на ней естественной смазки. Зенья после этого уже не смог бы отрицать, что ему происходящее не нравится… Влажный и горячий член снова и снова скользил по стенкам тела юноши внутри, заставляя его поначалу крепко сжимать губы, превращая их в тонкую полосу, в попытке сдержать стоны. Кизато обнял его двумя руками, чем крепко прижал чуть влажную спину к своей горячей груди. Дыхание мужчины опалило шею и ухо, отчего Зенья невольно поежился. Щекотно и так приятно… — Мое тело реагирует на твои ласки естественным образом… — тяжелым шепотом раздался мягкий голос, вызвавший у Кизато лишь веселую улыбку на лице: — Двое мужчин предаются плотским утехам… Что в этом может быть естественного? — влажный язык дотянулся до уха Зеньи. Юноша дернулся, ощущая, что щеки уже горят огнем от всего, что с ним происходит. Перетирающая кожу веревка, крепкие объятия сильных рук, шепот на ухо, толчки сзади в его мягкое тело — все смешалось в одно единое чувство, вихрящееся внутри Зеньи. Юноша стыдливо опустил глаза и увидел свой пульсирующий от притока крови член, на головке которого снова уже блестела смазка… Он отвернулся. Собственное возбуждение вызывало у него только стыд. Он понимал, что так не должно быть — мужская плоть во плоти другого мужчины, и оба наслаждаются этим. Но исправить Зенья ничего не мог — женщины были ему совсем не интересны. Не только в качестве сексуальных развлечений, но и как собеседники, и как предполагаемые партнеры… Иначе он бы никогда и не вступил в эту связь с Кизато. Годы тому назад он сам обратил внимание на мужчину, без принуждения. Он первым понял, что чувствует что-то странное в его присутствии. Такое, отчего тяжелеет в животе и мутнеет в голове. Кизато лишь откликнулся на его молчаливый зов. Тогда они еще пытались быть друзьями, но Зенья не дал этому случится. Его игривое любопытство привело их к моменту, когда Кизато снял перед ним одежду, желая показать, что у всех юношей все под ней выглядит одинаково. И тогда Зенья, одолеваемый любопытством, коснулся его… чем навсегда закрыл для Кизато путь в женские постели. — Тебе все так же стыдно за себя, как раньше? — Кизато, конечно, заметил, как юноша покраснел, взглянув на свое возбуждение, — Ведь ты сам твердишь, что ничего такого в этом нет… Или тебе стыдно только за то, что именно я вызываю у тебя эти чувства? Чем я так плох для тебя, Зенья-кун?.. Мужчина ускорился. Зенья отвернул голову в сторону, противоположную лицу Кизато. Он не хотел, чтобы тот видел его в секунды сильнейшей слабости. Мужчина двигался в нем, скользя головкой по странному месту в его теле, прикосновение к которому кружило Зенье голову. Кизато знал это — годы регулярной близости не могли пройти без следа. Он вдоль и поперек изучил чужое тело и знал, как сделать ему приятно. — Твоя плоть изливается, стоит мне только захотеть, — коварный голос Кизато вызывал у юноши все большее смущение, одновременно с этим разрывая изнутри его голову. Эти вкрадчивые, хитрые слова все же заставили губы Зеньи распахнуться и начать озвучивать удовольствие вслух при помощи жалобных стонов, — Так что я тогда делаю не так? Почему не нравлюсь тебе? — Потому что… я не знаю… что значит — любить, — каждый толчок мужчины приглушал голос Зеньи, старавшегося не вскрикнуть от блаженных ощущений во всем теле, — Я не могу обманывать тебя… говоря, что влюблен. Потому что это… совсем не так. Голова юноши повисла вперед. Мужчина смотрел на его напряженные руки, побелевшие еще больше. Спину, покрытую мелкими красными пятнышками — последствиями мужских прикосновений и чрезмерного возбуждения. Кизато не разозлился и не обиделся. В словах юноши не было ничего удивительного — любовь самому Зенье, к несчастью, толком не досталась ни от кого. Он даже не видел любви, запертый в своем дворце… Может быть, только в книгах о ней читал, но разве могут написанные на бумаге слова передать весь спектр чувств, кипящих внутри, когда любишь кого-то?.. — Ты делаешь мне больно, Зенья-кун… Но и отказаться от тебя целиком я не могу, — мужчина стал чувствовать, как тело юноши сжимается порой в унисон со стонами, — Ты — драгоценный камень, встретившийся мне среди булыжников. Все остальные будто бы одинаковые — и на лицо, и внешне… Именно подобного толка слова когда-то открыли юному парню глаза, воодушевили его продолжать жизнь. Кизато мог достаточно складно говорить, чтобы донести до юноши, что его наружность — никакое не уродство, а особенность. Он — исключение из правил, и он был таким во всем, не только во внешности. Зенья быстро ему поверил. Наивное дитя еще не умело критически мыслить, да и по сей день Зенья не был шибко рассудителен. Его умные речи чаще всего были продуктом постоянного переваривания текстов из книг… Хотя благодаря им он мог довольно просто выразить свои чувства и мнения. А Кизато и впрямь не считал его уродливым. И в проклятия он не верил, конечно же. Верил в них только простодушный народ, которому хотелось, чтобы все в жизни зависело не от него самого, а от каких-то неведомых божьих сил. Так было легче принять свое бедственное положение… Надежда на то, что после смерти все воздастся, двигала слуг и простолюдинов вперед, на работу… Мужчина вновь дотянулся до веревки сверху, дернул за нее, вырывая у Зеньи вскрик — юноша приподнялся снова, его тело вытянулось, запястья стали гореть огнем, расцарапанные веревками. Но такая боль для него была равна удовольствию — щипание на коже рук мгновенно превратилось в пульсацию, отдавшуюся в паху. Юноша ощутил, что размеренные движения Кизато в его теле снова затронули ту самую нервную точку, и все для Зеньи снова перемешалось. И когда из дергающейся головки члена юноши начало вытекать семя, веревка над их головами оборвалась от постоянного трения. Треск веревки, испуганный и одновременно удовлетворенный стон, горячий мужской рык — звуки внезапно заполнили комнату, так же, как Кизато начал наполнять юношу своим горячим семенем в миг их неожиданного падения на татами.