Весна в замке Нидзё

 В ночь последней снежной бури в марте Зенья совсем не спал. Он с трудом разжег огонь в печи обмерзшими руками, чтобы самому не превратиться к утру в кусок льда. Окруженный темнотой, обогреваемый лишь малым огнем в печке, он грел руки, бесконечно рыдая. Посетив дом старшего господина, парнишка убедился, что с Якумо все в порядке, и никакая страшная болезнь не сразила его, как все вокруг твердили. Но еще он понял, что больше никогда не сможет дружить с младшим братом так, как делал это раньше. А самого Зенью теперь все будут ещё больше бояться и ненавидеть. Его тоскливая жизнь продолжится, но он ныне будет еще больше одинок, чем был. Слуги к нему всегда заглядывали только чтоб принести еды… Иногда их подолгу не было — Зенья тогда съедал свои запасы сушеных фруктов, чтобы не голодать весь день. Тяжело было порой найти себе занятие. Временами он садился за книги и читал их сутки напролет. Всякие книги — сборники стихов, рассказы о великих людях, сказки про духов и всяких божеств. Не всегда ему это было интересно, но выбора особо не оставалось… Пока Зенья коротал несколько вечеров после того похода во дворец отца, в замок Нидзё прибыл Кизато и его семья. Господин Кимура давно их приглашал, а болезнь Якумо стала серьезным предлогом для немедленного визита. Весь разнеслась быстро по городу, даже не пришлось отсылать письмо… Кизато, еще совсем юный и только приступивший к службе в рядах самураев, пристально озирался, пока старшие обедали. Он знал, что господин Кимура хотел видеть его больше всех остальных — уже пару лет ходили разговоры о большом таланте юноши в искусстве сражения на мечах. Господин Кимура сам хотел воочию увидеть его, но и не только Хотя прежде стоило все-таки увидеть. Потому Кизато нервничал — если он покажет себя достойно, старший господин может нанять его на работу и платить хорошие деньги. После плотного обеда, от которого беспокойный Кизато старался воздержаться, господа захотели взглянуть на представление. Они расположились в большом и нарядном зале главного дворца. Приглашенные господином Кимура музыканты и актеры театра долго развлекали их, заставляли без конца хлопать в ладоши и все больше и больше напиваться… но казалось, что все это пиршество устроено в честь маленького Якумо, который весь вечер был не весел. Кизато много смотрел на бедного мальчика. Ребенок сидел, чуть не в слезах, и ему было все равно на все эти танцы и песнопения. Юноша подумал, что он так расстроен из-за известия о своей смертельной болезни… он не мог знать, что десятилетний Якумо, еще не совсем даже понимающий, что такое «смерть» в истинной форме, был так расстроен тем, что его лишили общения с родным старшим братом… — …что будешь делать с Юкинохи теперь? — Кизато сквозь звуки сямисэна и флейты услышал, как его отец задает этот вопрос господину Кимура. Кизато напряг слух — он тоже знал о существовании старшего брата Якумо, но никогда его сам не видел. Все твердили, что Юкинохи виноват в болезни наследника семьи, что он проклял его из-за зависти. И, казалось, ладно — Якумо ведь один из десяти детей господина Кимура. Но… все остальные дети его были девочками, а заделать новых уже никак не получалось… — Если я его прикончу, а Якумо-кун умрет, у меня не останется наследника, — господин Кимура, напившись, стал слишком откровенным, — Придется растить двух сыновей, как равных наследников… и ждать. — Но ведь… никто не примет Юкинохи, как твоего наследника. Он же… он демон, проклятое дитя… — отец Кизато был хитер и любопытен. Даже юноша фыркнул, услышав эти его вкрадчивые слова. Очевидно, он хотел узнать у господина Кимура как можно больше сведений. — Проклятое дитя недавно ворвалось в мои покои и смотрело на меня глазами, полными решимости. Клянусь, если бы не слуги, он бы на меня набросился. Из него… может вырасти нечто большее, чем простой наследник чиновничьего сана… Кизато отвлекся от их болтовни, когда зазвучали аплодисменты. Он и сам лениво похлопал в ладоши. Вот, значит, как… Якумо уже списали со счетов. Теперь господин Кимура делал ставку на своего первого сына — отвергнутого обществом и семьей урода, живущего на отшибе в своем маленьком дворце. И как, интересно, старший господин хочет заставить его принять свою участь, если все, что он получал от отца — презрение и ненависть?.. — Кизато-кун, — господин Кимура отвлек юношу от размышлений. Он обернулся и тут же немного поклонился, — Я слышал, ты отлично выучился владеть катаной? Покажешь нам свои умения?.. Кизато послушно встал. Меч у него был при себе — личный, выкованный под его руку, с эфесом в золотом обрамлении и рукоятью, которую еще утром он сам искусно обвязал веревочкой, вырисовывая с ее помощью специфический узор. Юноша закивал. Сказать хотя бы слово было даже страшно. Он не спеша направился в ту часть зала, где до этого выступали красивые девушки с милым танцем. К нему на поединок сразу вызвали одного из стражников, все это время стоящих у двери изнутри. Мужчина крепкого телосложения встал ровно напротив молодого юноши, тут же тяжко сглотнувшего. Он сильно сомневался в себе, да и вообще никогда особенно не верил в то, что у него все и правда так хорошо получается, как все говорят. Признать свои собственные достижения ему было куда сложнее, чем чужие… Вспотевшие пальцы его сжались на рукояти меча, все еще находящегося в ножнах. Зато стражник уже обнажил свой меч. Кизато следил за тем, как тот двигается, сразу отмечая, что мужчина научен только одному — сражаться. А в боях с помощью катаны победа зачастую была не самым главным, к чему нужно было стремиться. Красота и грация — вот, что было прекрасно в поединках на этом достаточно хрупком оружии. Если Кизато сейчас же выставит лезвие, чтобы заблокировать удар, не исключено, что его катана попросту сломается. И вот, стражник подался вперед. Безо всякой растерянности юноша резким движением обнажил меч, рассекающий с приятным слуху звуком воздух, и оказавшийся прижатым к горлу мужчины сбоку. Господин Кимура тут же стал хлопать, в самом деле поражаясь скорости, с которой Кизато достал меч. Благодарный юноша взглянул на старшего господина, а затем вдруг поймал на себе взгляд маленького Якумо, который, кажется, впервые за весь вечер выглядел таким заинтересованным. Кизато, опустив меч, изящным и выверенным движением руки убрал его обратно в ножны на поясе, после чего низко поклонился своим зрителям и вернулся на место.   — Кизато-кун, — в разгар следующего представления господин Кимура обратился к юноше, который, наконец, смог нормально поесть, — Останешься служить у меня в замке? Монетой не обделю, уж поверь. Мужчина смеялся, вынуждая юношу улыбнуться тоже. Думать ему не пришлось вообще — он изначально ехал сюда, подбадриваемый отцом, что его обязательно попросят остаться. Кизато, конечно, сомневался, но и против не был. Он все равно не знал, куда податься — императорский двор вряд ли бы стал рассматривать его кандидатуру, пока у него не было должного опыта. А здесь как раз его можно было набраться… — Для тебя и работа будет не сложная… — старший господин даже похлопал его по плечу, — будешь тренировать Юкинохи. Улыбка Кизато почти сползла с лица, но он вовремя опомнился. Нельзя было показать страха или недовольства… а то ведь господин Кимура мог и передумать. Пока мужчина отвлекся вновь на поющих музыкантов, юноша ощутил небольшое головокружение, которое тут же запил пиалой сакэ. Тренировать Юкинохи?.. Это еще зачем?.. Разве нужно демону умение владеть оружием, если он и так может сожрать чью угодно душу?.. Уже тогда в голове Кизато поселились сомнения насчет того, был ли старший сын господина и правда проклят, или это была всего лишь страшная сказка для его подчиненных и горожан…   Далеко не сразу между Зеньей и Кизато появилась договоренность о первой победе господина. Бывало даже, что Зенья в порыве злости набрасывался на юношу без оружия и пытался ударить, но каждый раз ему как следует прилетало, и он сдавался. — Получить истинную награду можно только в честном бою, Зенья-кун, — Кизато потирал саднящий кулак после удара им в челюсть парня. Господин, рухнувший секунду назад на землю, заметно дрожал, сплевывая в траву кровавую слюну. — Тебя отец опять вызывал… — Кизато следил за тем, как парень поднимается на ноги, вытирая рот тыльной стороной ладони. Зенья обернулся на него. Кизато уже не раз замечал на себе его взгляд, полный ненависти и странного холода. Иногда юноша даже сомневался, что сказки про Юкинохи — всего лишь выдумки. И продолжал бы в них верить, если бы к этому моменту еще ни разу не ощутил, как внутри у Зеньи горячо. — Он мне не отец… — Зенья, подобрав с земли свой меч, стал уходить во дворец, — И я не собираюсь идти к нему. — Ты знаешь, что может случиться, если не пойдешь, — молодой господин замер у ступенек, когда юноша сказал это. Рука Зеньи до дрожи сжалась на рукояти меча… Да, он знал, что все его промахи отразятся на его все еще маленьком братике Якумо. Зенья не явился уже однажды по вызову отца… и тогда к нему прислали высеченного Якумо, чтобы он сам мог посмотреть на последствия своей гордости. Зенья, вспомнивший это, ощутил, как пальцы на рукояти немеют от ярости, и тут же, несдержанно выкрикнув в ясное небо, с сильнейшим замахом ударил мечом о ступеньку. По его рукам прошла приятная боль, когда лезвие треснуло и с характерным звоном переломилось пополам. Выбросив рукоять в сторону, парень развернулся и стремительно направился к выходу из двора. Кизато только успел на секунду разглядеть его убийственное выражение лица. Зенья хлопнул воротами со всей дури, выходя. И во всем он был таким — все у него было чересчур, пока чувства переполняли юное тело. Кизато невольно вспоминал себя в его возрасте. Он знал, что это пройдет со временем, когда тело примет свою конечную форму и переходный возраст останется за плечами. Хотя Кизато, кажется, наоборот, тогда переживал все внутри себя, но помнил прекрасно, насколько сильно эмоции тогда бушевали. А теперь он сам становился шумным, слишком свободным, даже расхлябанным в чем-то… Ведь теперь, наконец, мог оценить свои умения и себя самого по достоинству. Зенья так же ворвался во дворец старшего господина, как делал это всегда. Не преклонив головы, парень прошел по залу вперед, ближе к мужчине, занятому своими делами. Молодой господин все еще чувствовал боль в пальцах после того, как сломал меч, и это помогало ему сейчас держать себя в руках. — …вы хотели меня видеть. Господин Кимура отвлекся от чтения письма от коллеги из другого города. Мужчина не терпел выходок этого своего отродья, но приходилось, ведь только так он мог стать тем, кого отец пытался из него сделать. — Как твои успехи в самурайском искусстве? — мужчина не поднимал глаз, разговаривая с сыном. Зенья оттого злился еще больше, так, что его пальцы сжались в твердые кулаки. Он ненавидел отца и все, что с ним было связано. Особенно тяжело ему давались разговоры с ним. К счастью, они были довольно редки. — Я сломал меч. Зенья всеми правдами и неправдами всегда пытался убедить мужчину, что ему не нужно больше тренироваться. Обучение у Кизато он тоже уже ненавидел. После того, как Кизато стал вынуждать его заниматься с ним любовью после каждого проигрыша, он перестал получать от боя какое-либо удовольствие. Хотя раньше ему это даже нравилось… когда Кизато учил его и вкладывал знания в его голову с любовью. — Ничего, изготовим для тебя новый. — Я больше не хочу этим заниматься. — Не начинай. У тебя нет выбора, и ты это знаешь. Зенья шумно втянул воздух носом. Как же отец был ему противен.. Будь у него возможность, он бы убил его своими руками, придушил бы и даже глазом не моргнул. Так сильно господин Кимура его вымотал идиотским укладом жизни, что терпеть уже не хотелось. Господин Кимура, наконец, поднял глаза на сына. Он видел всю эту ненависть в его глазах, и был рад тому, что с каждым разом ее становилось только больше. — …что же вы будете делать, когда Якумо не станет? Как будете сдерживать меня? Мужчина невольно дернул уголками губ. Наглец… Зенья хорошо мог состроить глупое и наивное лицо, господин Кимура знал это. Кизато всегда твердил перед старшим господином, что Зенья необучаем, непроходимо туп и меч валится из его рук. Но когда парень приходил к отцу сам, мужчина не мог игнорировать силу разума в его золотых очах, которую тот не хотел скрывать перед ним. Молодой господин всегда старался без слов убедить отца, что ему хватит ума, чтобы его уничтожить. И что рано или поздно он это сделает. Господин Кимура не собирался мешать сыну. Хотя нужно было быть не самым глупым человеком, чтобы заметить в нем потенциал, для взращивания в Зенье жестокости и расчетливости необходимо было потрудиться, как следует. Тогда он мог стать достойной заменой ему… и, возможно, даже покусился бы на место сёгуна. Но это было в идеале, в мечтах господина Кимура. Мужчина переживал, что после смерти Якумо, Зенья откажется от своего места, и тогда все пропало. Так что его нужно было убедить и в необходимости стать чиновником. Но мужчина пока не нашел должной мотивации для сына… — Идем. Сыграем, — господин Кимура, как обычно, пригласил парня поиграть в сёги. Зенья громко цокнул, но, как всегда, не мог отказаться. Безо всякого удовольствия он играл с отцом, совсем не понимая, ради чего вообще старшему господину это нужно. Мужчина в игре всегда выстраивал стратегию, в которой Зенье часто нужно было как следует подумать перед тем, чтобы сделать ход. В очередной раз парень оказался в тупике… — …иногда нужно жертвовать тем, что нравится, чтобы спасти то, что должен, — мужчина в открытую подсказал Зенье, что лучше сделать на поле игры. Парень лениво осмотрел доску с фигурками… Этими играми господин Кимура тоже пытался вложить в его голову те или иные принципы. После победы парня в последней партии из трех, старший господин позволил ему идти. — Возьми это, — господин Кимура протянул парню две книги, которые взял со своего стола, — Изучи, как следует. Поможет улучшить навык в игре. — Так что же вы будете делать? — Зенья не забыл, что его вопрос о Якумо остался без ответа, — Когда он умрет, я смогу уйти. Вы и меня убьете? Тогда у вас не останется наследников. — Да, ты сможешь уйти… Но захочешь ли? Зенья неохотно взял книги и вышел прочь. Каждый его шаг отдавался гулом в ушах и груди, пока он не оказался снаружи. Находясь подолгу рядом с отцом, он все-таки успокаивался, а когда уходил, злость в нем закипала вновь. Опять он совал ему какие-то книжки про военную стратегию, полководцев из прошлого века… В этот раз одна из книг обучала финансовой грамоте. Зенья зафырчал, бросая книги на пол у стола в своем большом зале дворца. Конечно, рано или поздно наставал день, когда он их читал. Порой даже с большим интересом — иногда у него даже дух захватывало от хитрых планов военных людей, от необычных их решений в бою. Постепенно Зенья проникался их духом и воодушевлялся. Эти книги, отец, даже Кизато постоянно твердили ему об одном и том же, и он не смог избежать их влияния. Зенья много думал о том, что ему делать, как быть в такой сложной ситуации... Стратегические игры подсказывали ему искать нестандартное решение проблемы. Кизато постепенно убеждал, что ему нужно больше терпения. Книги закрепляли эти мысли в его голове, говоря, что часто нужно делать что-то не очень приятное, чтобы потом остаться в выигрыше… Однажды он, сидя перед пылающим в печи огнем, засмотрелся на него, погрузившись в раздумья. Якумо все еще был жив, и он подрастал, так же, как подрастал сам Зенья. Якумо погибнет от своей болезни… и когда Юкинохи станет наследником вместо него, он сможет принять решение, которое все поменяет раз и навсегда. Думая об этом, юноша медленно помотал головой: — Иногда, чтобы выиграть, нужно делать совершенно безумные вещи…   Шел шестой год его тренировок с Кизато, превратившихся в прелюдия перед сексом. Молодой мужчина так сильно был одержим Зеньей, что не замечал, как тот двигается во время сражения, как слабо держит его рука катану, легко позволяя ей вывалиться в нужный момент. Зенья бы соврал себе, если бы сказал, что близость с Кизато не доставляет ему удовольствия. И теперь, если бы он победил, то мужчина перестал бы приходить к нему… Никто не заметил, как Зенья стал послушным. Как его наглость угасла и погрузилась куда-то вглубь, внутрь себя. Его теперь вечное спокойствие можно было списать на то, что он вырос и перестал быть пылким подростком. Никто не подумал, что зверь затаился, ожидая своего часа. Обида и злость на господина Кимура копилась в нем, чтобы вырваться однажды, в нужный момент.  Он не вынес морально пережитых унижений, и ему было нужно место своего отца, чтобы доказать в первую очередь себе самому, что он не какое-то там ничтожество, которое можно запереть и держать, как собаку. Ему хотелось завладеть всем, что было у господина Кимура, и раздавить его своими руками, не отводя взгляда. Он отомстит, а ему больше не смогут сделать больно. За годы и годы непринятия, Зенья спрятал свои чувства в глубине, так, чтобы никто не достал. Теперь, когда он шел по городу и слышал в спину чьи-то отчаянные вздохи страха, он молча наслаждался. Ему было нужно, чтобы его боялись — только так он чувствовал себя значимым. Лишь это могло удовлетворить маленького Зенью внутри него, брошенного всеми в одночасье и никому не нужного. Конечно, ему не стал безразличен Якумо — чем дольше смог бы прожить его младший брат, тем лучше. Терпения у Зеньи было достаточно, он спокойно дождется этого ужасного дня. Но после… юноша больше не будет скрывать свою сущность и покажется. А пока, он лишь улыбался, наслаждаясь погодой, книгами, вкусной едой, если удавалось ее попробовать. Игрой на музыкальных инструментах, сочинением хокку и прочей красотой окружающего мира. Только одно он не любил, как прежде — людей. К нему и правда присылали слуг в наказание. Все знали скверный его характер. Зенья сначала оценивал пришедшего слугу, зачитывая ему свое нелепое хокку и ожидая реакции. Затем заставлял сам сочинить что-то. Никто даже не пытался — сразу отвечали, что не умеют и вообще, творчество — это удел высших сословий. Зенью это возмущало. Слуги потом слушали его игру на сямисэне, сопровождаемую отвратительным пением. Он заставлял их прибираться во дворце, потом проверял каждый уголок на чистоту. Вынуждал перемывать все, если находил хоть соринку. К вечеру слуги уже его проклинали, а он развлекался дальше. Такая власть над людьми тоже немного его расслабляла. Он им приказывал принести ему еду, во что бы то не стало. То, что ужин уже прошел, для него не было веской причиной. Некоторые слуги, сильно его боящиеся, бегали в город, возвращались, чтобы отдать еду, и растворялись в ночи. Другие говорили, что сходят в город за едой, и шли на милость к старшему господину, чтобы он простил их и им больше не пришлось возвращаться к Зенье. Так что слухи о нем не были пустыми. Юн Хва же оказался довольно послушным парнем. Он не боялся его, разве что немного нервничал, особенно когда Зенья попросил его собрать ему волосы. Но так как Юн Хва сочинил свое стихотворение, Зенья смилостивился и играл на сямисэне, не подпевая. И так постепенно юноша не заметил, как Юн Хва стал ему близок и дорог. Он даже  мог смело назвать его своим другом… Поначалу. Лежа уже в обнимку с Юн Хва, Зенья размышлял обо всем этом. Думал о всей собственной жизни, с малых лет и до этого дня. Он так потерялся в жажде власти и мести, а также в ожидании дня ее свершения, что позабыл о возможностях иного выхода. Юн Хва напомнил ему о наличии подземного хода из его дворца наружу. Он и впрямь ведь мог сбежать в любой момент… но он этого не хотел. А Юн Хва пробудил в нем что-то, что юноша долго пытался в себе закопать. В разговоре о кошке и рыбе Зенья услышал неожиданную точку зрения. Ему все время внушали, что нужно жертвовать чем-то важным, чтоб спасти нуждающихся в этой жертве… Но что, если можно было поступить наоборот? Как Юн Хва поступил бы… Мог ли Зенья пожертвовать всем, о чем мечтал долгие годы, чтобы при необходимости спасти, например, Юн Хва?.. Или его собственное мнение в нем укоренилось так, что он уже не мог свернуть с пути?.. — Я, наверное, сошел с ума…     Юн Хва и не знал, что проснулся первым, потому что господин ворочался полночи и не мог заснуть из-за собственных мыслей. То, что юношу тревожило, увы, Юн Хва было неизвестно. Парень не подозревал о стремлениях своего господина, ведь тот старательно скрывал все свои мысли относительно собственного отца. Зенья вполне доверял парню, но молчал, боясь подвергнуть его лишней опасности... Парень осторожно выбрался из теплой постели, боясь потревожить юношу. Как только он проснулся и увидел нежное лицо Зеньи, ему захотелось сделать ему небольшой сюрприз с самого утра. Юн Хва быстро набрал полную бочку воды, затем сбегал за завтраком на кухню. Все было так же, как в то утро, когда он набрал для него воду впервые. Он был уверен, что угодит своему господину, ведь тот очень хорошо потом отзывался о таком отдыхе, что хотел даже попросить делать Юн Хва такую «горячую бочку» каждый день. Хорошо, конечно, что заставлять он его не стал, но парень бы и такой приказ был готов исполнить... Полусонный Зенья вышел из спальни, накинув на плечи одно лишь нижнее кимоно. Он даже не стал его завязывать, лишь придерживал рукой полы на животе, чтобы не распахивались. Утирая рукавом лицо, юноша бродил по дворцу, в который врывался солнечный свет через множество открытых створок в стенах. Юноша проходился через прямые лучи с удовольствием, наполняясь солнцем сам и довольно улыбаясь. Он нашел Хару, спящую в большом зале рядом с книгами, а вот Юн Хва так и не было нигде видно. На секунду Зенья даже успел испугаться, что тот сбежал, осознав свою ошибку… но в «бане» послышался скрип полов. Зенья сразу же поспешил туда. Зенья заглянул в открытую дверь. Юноша невольно улыбнулся, видя Юн Хва, занятого делом — парень трогал воду в бочке рукой, оценивая температуру. Неужто так переживает о том, чтобы угодить господину?.. Через пару секунд он начал раскидывать по воде ароматные сушеные листья и что-то мурчать себе под нос. Зенья заулыбался шире — Юн Хва весь трепетал, не пытаясь скрыть, что по уши влюблен. Господину сразу же захотелось к нему прикоснуться… — Юн Хва, — юноша позвал его, чем немного напугал. Парень, конечно, обрадовался, увидев его, тем более в таком очаровательном виде — светлые его волосы растекались по полуобнаженным плечам, с которых уже соскользнули широкие рукава. Парень отвлекся от своего важного занятия и подошел к господину, но остановился в полушаге. Его охватили сомнения... Он не знал, перешли ли они рубеж вчера и стали теперь друг другу большим, чем господин и прислуга, или Зенья просто воспользовался его желанием и чувствами для того, чтобы удовлетворить свои потребности?.. Ответ был дан достаточно быстро — господин сам притянул парня одной рукой за запястье. Он наклонился и мягко поцеловал Юн Хва в уголок губ, блаженно задерживаясь подольше. Юноша ощутил улыбку парня и вскоре его ладони, обхватившие его за талию. — Мой господин… — Юн Хва теперь разговаривал с ним совсем иначе. Голос его стал еще нежнее, будто даже им он хотел обласкать всего Зенью. Юноша все улыбался и улыбался, чувствуя, как грудь наполняется приятным теплом. Такие сильные чувства для него были в новинку. Кизато не сумел его тогда соблазнить так, чтобы сердце болело от желания коснуться его. Да, он тоже привлек когда-то Зенью, но его тяга к мужчине была больше физическая, чем душевная. — Давайте поедим, господин, а после… вы искупаетесь. — Мы искупаемся, — исправил его Зенья и, погладив по волосам, поцеловал в макушку. Каждое касание к Юн Хва оставалось на коже приятным теплом, хотелось повторять их снова и снова, целовать еще и еще. Зенья, кажется, даже на время позабыл о ненависти, питавшей его долгие годы и заставлявшей жить дальше. Перед ним был только Юн Хва, и этого оказалось достаточно, чтобы просто жить.   Молодые люди сначала решили омыться теплой водой. Юн Хва уже привычно намыливал господина, правда, теперь трогал его в открытую везде, где хотел. Они сидели друг напортив друга, парень вспенивал мыло мочалкой на его груди и рассматривал ее же. Его любопытные пальцы скользили по ней, трогали светлые сосочки, ключицы, ребра под тонкой кожей. Юн Хва даже заполз ладонью в подмышку юноши, заставляя его захихикать от щекотки. Парень и так сидел близко, но после этого придвинулся еще, целуя Зенью в шею сбоку. Юноша сразу же перестал смеяться, опустил взгляд на парня, и его голову тут же заполонили мысли о том, чтобы уложить его на пол прямо сейчас. — Господин… — голос Юн Хва ненадолго нарушил интимность обстановки между ними, — Вы не знаете, почему вы на самом деле родились со светлой кожей?.. Это же не может быть проклятие… — Это проклятие только для одного меня… потому как из-за моей внешности все боятся меня и не подпускают к себе, — юноша следил за движениями рук Юн Хва, которые постепенно спускались ниже и уже ласкали его живот и бока, — На самом деле… Я читал много книг о разных болезнях, но ничего толком не нашел. В одном справочнике говорилось только о случае какой-то женщины, у которой на голове было светлое пятно и из него росли белые волосы вместо черных. — И что же это такое было?.. — Не знаю. Ее лечили изгнанием духов из нее… — Зенья тихо вздохнул, опечаленный тем, что люди все еще так свято верят во всякие небылицы. С другой стороны, когда происходит что-то непонятное, у людей не остается выбора, как обратиться к божествам. — Вас, наверное, тоже так когда-то лечили… — Когда еще был младенцем. Как видишь, ничего не помогло, — Зенья с улыбкой проследил за тем, как пальчик Юн Хва ненадолго погружается в его пупок, а затем скользит еще ниже. Юноша на миг задержал дыхание, и вот, парень коснулся пальцами его мягкого члена. Немного наглый взгляд Юн Хва направился в лицо юноши: — Может, это потому, что вы и не были больны? Просто вы… родились особенным. Да, ваша внешность непривычна для нашей страны, но она… замечательная, — Юн Хва встал на колени, уставший сидеть на корточках. Его ладони гладили бедра господина изнутри и постоянно возвращались к промежности, лаская с большим интересом. Парень не насытился Зеньей вчера, это было очевидно. Он ведь буквально ничего не видел, только чувствовал. А теперь, можно было и посмотреть… — Спасибо, Юн Хва… Я мало видел людей из Корё, но ты — самый прекрасный из всех. Ты великолепен и внешне, и внутри. У человека должна быть красивая душа, чтобы он мог рассмотреть красоту вокруг себя тоже… — они сверлили друг друга взглядами, но не решались даже на поцелуй. Хотелось посмотреть на лица перед собой подольше, разглядеть их с такого близкого расстояния, которое было непозволительно ранее. — Если вспомнить, как вы восхищаетесь всем, что видите вокруг, внутри вы, наверное, ну просто райский сад… — Юн Хва, мило улыбаясь, отстранился. Он взялся за ковшик, зачерпнул воды и стал смывать пену с тела господина. Зенья незаметно закусил губу изнутри — ему хотелось, чтобы парень потрогал его еще, но тот решил, что пока достаточно. Хорошо, пусть будет так… Но тогда и Зенья отыграется, когда будет подходящий момент. Юн Хва тоже следовало сначала помыться. Он неторопливо разделся, оставляя свою одежду на полке и долго не решаясь обернуться к господину. Парень не мог не заметить, что у господина на теле практически нет волос, тогда как Юн Хва не мог похвастаться тем же. Именно из-за этого лицо его пылало огнем, и тело онемело от смущения. Вчера в темноте было как-то попроще… Парень, так и стоя к господину спиной, не находил в себе сил, чтобы обернуться. Зенья сам подошел. В его руках уже были мочалка и мыло, и он осторожно прижал их к спине парня. Юн Хва чуть вздрогнул, но, отчего-то, испытал облегчение. Тем не менее, вопрос растительности его беспокоил настолько, что он сумел заговорить об этом: — Господин… а у вас… волосы на теле совсем не растут? — Юн Хва сделал вид, что не заметил ни одного волоска на чужом теле, хотя они, конечно, были. Своим вопросом парень быстро дал понять, что его волнует, и почему он так покраснел. Только Зенья, по правде, не знал, как его успокоить — ему-то все равно было. Но хотелось, чтобы и Юн Хва поверил в то, что это все не важно. — Только на лице почти не растут. А так… — Зенья осторожно развернул Юн Хва к себе лицом, взялся за его ладонь и положил чуть ниже своего живота, — …их просто не видно из-за цвета. Юн Хва покраснел еще гуще, не зная, куда деть глаза. Ладонь юноши не отпускала его руку, и через пару секунд он переложил ее на то же место на теле Юн Хва. Пальцы его быстро зарылись в волосы, заставляя Юн Хва шумно выдохнуть. Парень зажмурился — его голова вся начала гореть от того, сколько крови в нее налилось от стыда. Зенья смотрел на него, приподнимая уголки губ, ведь он совсем не ожидал, что тот так сильно будет смущаться при свете… Юн Хва горячо выдохнул, соблазняя этим своего господина. Зенья склонился и прижался к его губам, продолжая теперь намыливать его тело. Юн Хва полностью отдался новым ощущениям. Трогать себя самого, конечно, было не так приятно, как чувствовать чужие руки. Тем более, что руки принадлежали человеку, от которого у парня голова шла кругом. Губы господина вскоре сползли на подбородок парня и стали двигаться еще ниже… Юн Хва судорожно втянул воздух и запрокинул голову вверх. На его лице вдруг возникла улыбка — смогут ли они с Зеньей теперь вообще делать что-то, кроме того, как трогать друг друга и целовать? Юн Хва, задумавшийся о своем, не заметил, как господин выронил мочалку и мыло. Ладони юноши вдруг оказались на его бедрах, схватили крепче и потянули их вверх. Юн Хва охнул — за какое-то мгновение его крепко прижали к стене, да еще и так, что лицо оказалось на одном уровне с лицом высокого Зеньи. Парень от страха упасть обхватил его тело и руками, и ногами, не успевая ничего возразить, ведь его снова поцеловали. Жадно и немного грубо чужие губы втягивали его в поцелуй. Юн Хва отчетливо почувствовал, как такое эротичное действие с его неподготовленным телом завело его, будто по щелчку. — …мой господин, — повернув голову, парень прекратил поцелуй ненадолго, — что вы делаете?.. — Ты мне так нравишься, Юн Хва… — губы юноши касались нежно его щеки, лаская шепотом, — …я и сам еще не знаю, что мне хочется с тобой сделать. Я бы тебе под кожу залез, если бы мог. Обнял так сильно, чтобы ты во мне растворился, или я в тебе — не важно. Хочу, чтобы мы стали одним целым… — Господин, вы меня еще совсем не знаете, чтобы так говорить… — Юн Хва ощущал, как с одной стороны стена прижимается к его спине все крепче, и как горячеет тело юноши по другую сторону, — Вы большой романтик… Не боитесь, что я сделаю вам больно? Зенья мотнул головой, осторожно опуская парня вновь на пол. Если все продолжится в том же духе, они и до бочки не доберутся… Зенья теперь сам черпнул воды из ведра и стал обливать ею парня с плеч: — Если и ты сделаешь мне больно, то я совсем перестану верить в людей. Но вообще… не думаю, что у тебя это получится, — голос господина и впрямь звучал спокойно. Юн Хва невольно вспомнил, как тот недавно плакал после визита Кизато, а на следующее утро уже улыбался, как ни в чем не бывало. Может быть, ему и правда было все равно?.. Или он мог очень легко и быстро забыть о том, что причинило ему вред… Зенья полез в горячую бочку первым. Запахи мелиссы и ириса распространились по бане вместе с паром — пока Юн Хва лобызался с господином, огонь под бочкой горел без конца. Вода чуть не превратилась в кипяток, но Зенья, видимо, любил погорячее. Юн Хва поспешил тоже забраться в воду, и как только его ноги погрузились в нее, по всему его телу побежали мурашки. Что от холода, что от жара — реакция была одинаковая. — Если хочешь, я одолжу тебе бритву. Мне не жалко, — Зенья дождался, когда парень сядет в воду напротив него, чтобы это сказать. Он увидел снова, как его щеки быстро краснеют, и это не могло оставить его равнодушным — юноша звонко рассмеялся, заставляя парня брызнуть в него водой, — Я же серьезно, Юн Хва… я даже мог бы сам… тебя побрить. — Ну что вы такое г-говорите… — парень аж запнулся, видя, как господин медленно приближается к нему в бочке. Колыхая воду, Зенья пересел на свои колени между ног парня, чтобы заглянуть в его глаза с очень близкого расстояния.  — Но, признаться, мне даже нравится то, как твое тело выглядит. Ты… кажешься таким мужественным, — господин наклонился и сладко коснулся его губ своими приоткрытыми. Юн Хва, завороженно глядя, простонал, когда юноша высунул кончик языка провел им по верхней губе парня. Зенья сам сходил с ума от той химии, что между ними творилась, и сводил Юн Хва следом за собой, — Особенно мне нравится вот эта часть… Пальцы Зеньи в горячей воде ощущались иначе. Непонятно было, теплые они или холодные, но Юн Хва четко почувствовал их, скользнувших по его животу от пупка до лобка. Чужая рука прошлась точно по линии роста волос, появившихся на постепенно мужающем теле парня совсем недавно... Не выдержав напряжения, Юн Хва чуть осел в бочке и запрокинул голову, кладя ее на бортик. Ему могло стать дурно от того, насколько жарко становилось. Мало, что над горячей водой дышать было тяжко, так Зенья еще усугублял ситуацию своим поведением… Юноша успел почувствовать пальцами, как член Юн Хва дернулся, и тогда медленно отстранился и сел на свое место. Он закрыл глаза и стал просто расслабленно сидеть с неряшливым пучком из волос на макушке. Зенья ждал возможности подразнить парня, и воспользовался первой же. Глаза господин закрыл, чтобы Юн Хва не смог просверлить его своим злостным взглядом. — Чем займемся после водных процедур? — спросил юноша у парня, пытаясь его отвлечь от непотребных мыслей. В ответ на этот вопрос Юн Хва только представил, в каких местах и позах мог бы овладеть телом господина. Мысли о том, чтобы разложить его на котацу или прямо на веранде на свежем воздухе нравились ему больше всего. — Мы могли бы выпить пару пиалок сакэ… или вы бы почитали мне что-нибудь из новых книг на веранде, — Юн Хва говорил с таким выражением, что Зенья сразу понял — речь была совершенно не о выпивке или книгах. Под водой юношу схватили за лодыжку и настойчиво вынудил приподнять ногу… Юн Хва ласково мял пальцами его стопу, надавливал на самые приятные точки. Пару раз ему приходилось делать массаж маме и бабушке по их просьбе, но он никогда не думал, что это может быть так сексуально… Зенья шумно выдохнул, почувствовав, как в руках Юн Хва его нога расслабляется. Он, конечно, не жаловался на усталость или натруженность, но все равно было приятно — чувство облегчения окутало его, и он погрузился в воду по самый подбородок. Юн Хва потянул его ногу еще и заставил ее выглянуть из воды. Парень и сам не понял, что сподвигло его на дальнейшие действия. Зенья следил за тем, как маленький ротик Юн Хва открывается, чтобы погрузить в себя большой палец на его ноге. Теплый и влажный язык скользнул по коже, заставляя юношу тяжко выдохнуть. Это выглядело невероятно — парень с диким удовольствием скользил язычком по его пальчикам, успевая как следует изучить каждый. Когда он добрался до мизинца, Зенья уже весь пылал, а внизу его живота кровь бешено пульсировала. Юн Хва не мог остановиться. Ему хотелось бы откусить кусок от господина и проглотить, чтобы оставить его часть в себе навсегда. Хотелось коснуться языком каждого уголка его сладкого тела, похожего на парное молоко. Сильнее всего в этот момент парень хотел оценить на вкус его член, помня с ночи привкус смазки с его головки… Напоследок Юн Хва поцеловал ногу господина в области сустава изнутри, где кожа была особенно нежной, и отпустил. Парень уже думал о том, как успокоиться, но вдруг увидел, как теперь вторая стопа господина поднимается из воды. Они встретились похотливыми взглядами. Лица у обоих были красные, чуть заслоненные паром от горячей воды. В носу стояли яркие запахи от сушеных листьев в воде, помогающие им побыстрее свихнуться. Юн Хва с большей жадностью провел язычком по горячей ножке, слыша, наконец, стон удовольствия от своего господина. Приятный звук стал искрой для парня, в голове у которого тут же начал пылать огонь. Его ласки становились более влажными — в какой-то момент с подбородка парня сорвалась тягучая капля слюны и упала в воду. Зенья никогда не думал, что от таких прикосновений можно получить удовольствие. Он и сам не заметил, как его рука обхватила его же затвердевшую плоть и стала поглаживать, ненавязчиво лаская. Вторая нога его, свободная от языка Юн Хва, направилась вперед, ровно между ног парня, пока не коснулась мягкой мошонки. Господин тут же осторожно прижал возбужденный член к животу парня, жалея, что не может дотянуться до него рукой. Юн Хва без труда заметил, что Зенья ласкает себя, Это зрелище заставило его понять, что нежной ноги на губах ему уже мало. — Поднимитесь, пожалуйста, мой господин, — парень отпустил лодыжку юноши. Его взгляд был полон уверенности, так что Зенья даже не решился спросить, для чего ему вставать. Вода зашумела, и мокрое тело юноши выпрямилось. Юн Хва добился именно того, чего хотел — он с большой ревностью убрал руку господина с его же члена и коснулся его своей. Парень чувствовал себя очень неловко, но и прекращать не желал. При свете дня он разглядывал чужую плоть, окончательно проваливаясь в свою любовь к мужскому телу. Как только его уже разгоряченный язык скользнул по влажной головке, Зенья судорожно выдохнул: — Не надо, Юн Хва… я не смогу долго сдерживаться… — Так закончите, — парень наклонился еще и ласково коснулся члена у основания снизу. Повернув глаза вверх, он насладился потрясными видами — взгляд его пробежался по выпирающим косточкам таза, плоскому животу и съежившимся от возбуждения соскам. Напоследок он осмотрел красные шею и лицо господина, скользя настойчиво языком вверх до самой головки. Юн Хва неумело погрузил в рот ее, ощущая, как приятный вкус заставляет его резко возбудиться еще сильнее. Зенье хотелось спрятать лицо руками, но еще больше хотелось смотреть на парня, доставляющего ему удовольствие. Губы того вместе с языком скользили по стволу вниз и обратно — было видно, как сильно и, видимо, давно Юн Хва хотел сделать то, что делает. Он вновь не жадничал слюной, снова и снова выпуская головку изо рта и следя за тем, как прозрачные нити тянутся от нее к его губам. Он не понимал уже, просто слюна это, или ее смесь с прозрачной жидкостью господина, выделявшейся в чрезмерном количестве. Юноша чувствовал, как его легкие сжимаются от переизбытка чувств. Он не мог пока терпеть такие ласки от Юн Хва долго — слишком уж сильно тот будоражил его сознание. Наверное, даже просто мысли о нем уже могли бы довести его до конца. Юн Хва был еще плох в оральных ласках, но все равно сумел заставить Зенью быстро ощутить приятный спазм во всем теле. Юноша невольно надавил рукой на затылок парня, не позволяя ему отстраниться и выплескивая небольшое количество горячего семени в рот. Юн Хва с легкостью позволил юноше овладеть собой. Горячая головка приятно пульсировала в глотке, но пришлось потрудиться, чтобы проглотить вязкое семя. Во рту у парня сразу начало вязать, словно поел неспелой хурмы, но и это для него было достаточно интересным новым опытом. Парень жадно вылизал все закоулки на чужом члене, не оставляя нигде и капли семени. На вкус не очень, но зато как возбуждающе… — Теперь и я хочу, — глаза юноши горели любопытством. Юн Хва, уже разморенный и сильно возбужденный, послушно кивнул. Они поменялись — Зенья опустился в горячую воду, чтобы взглянуть на твердый член Юн Хва перед собой. Он еще вчера фантазировал о том, как тот выглядит, но, естественно, угадать не смог. — Такие красивые форма и цвет, Юн Хва… — Зенья вдруг даже побоялся прикоснуться, только смотрел во все глаза, чем неистово смущал парня. — Ну же, господин, — Юн Хва лишь хотел, чтобы юноша перестал так пялиться, а тот принял это за призыв к скорейшему действию. Зенья, коротко улыбнувшись, обхватил рукой его член у основания, второй коснулся мошонки и погрузил налитую головку в рот. Движения его языка и губ были синхронны с движением пальцев по стволу — он хотел сделать парню максимально приятно, но, увы, перестарался. Уже через пару секунд Юн Хва, несдержанно постанывая, ощутил, что заканчивает. — Ох, нет… — парень словно пытался себя остановить, но Зенья уже почувствовал его сладкое семя на своем языке. Юноша только поднял глаза на сильно покрасневшего парня, осторожно выпуская его пока еще твердый член изо рта и собирая с него длинным языком остатки семени, — …простите, господин. — Ничего. Мне даже приятно. Они улыбнулись друг другу. Юн Хва опустился обратно в воду и, развернувшись к юноше спиной, заставил его прижаться к бортику, пододвигаясь вплотную. Запрокинутая голова парня расположилась на чужом плече, и Зенья обнял его, крепко к себе прижимая. Юн Хва оказался приятным во всем — и в беседах, и в любви… и в постели. Юноше и правда хотелось раствориться в нем, так, чтобы навсегда остаться вместе, и чтобы ничего уже не могло им помешать.