my star and my universe

      Музыки так много, она везде.       Такое иногда случается: музыка вдруг становится частью твоей истории, музыка вдруг становится неотъемлемым элементом момента жизни, как будто все вдруг сходится в одной точке, как будто весь мир был придуман для того, чтобы я услышал именно эту песню именно к этот момент, именно… именно тогда, когда Хосок Лефевр улавливает мой взгляд, смотрит не в мои глаза — вглубь меня.       Улыбается так, как только могут улыбаться французы… Зачеркнуто. Если он узнает, что я назвал его французом — сразу загрызет.       Возможно, я не откажусь.       Нет, сейчас я ни от чего не откажусь: ни от этой полупьяной ночи, ни от музыки, что громче моих мыслей, ни от бутылки вина, которую мы выпили напополам. Я чувствую — мои губы такие сладкие, мои губы такие горячие, они так хотят, так…       Лефевр смеется, видит мое глупое лицо, продолжает танцевать, вдруг приближаясь: меня как будто поджигает со всех сторон, опаляет от его прикосновений; он легонько толкает меня в плечи, потом хватает их, чуть разводя в стороны:       — Расслабься, Мин Юнги, — широкая улыбка застывает у моего уха, мне щекотно от его дыхания, — танцуй так, как будто тебя никто не видит.       — Как это? — задыхаюсь, чувствую, как стягиваются мои щеки, — ты же видишь?       — Тогда танцуй так, будто хочешь соблазнить меня, — он застывает на самое мгновение, и я почти срываюсь, почти хватаю его за локоть, почти задерживаю его у своих губ, но он… он успевает не попасться — все также улыбается: едва пьяно, нет… он уж точно трезвее, чем я, но весь я горю пожаром, я не могу не сопротивляться ему, я…       — Покажи, как, — швыряю и словом, и взглядом: он понимает меня, понимает, чего я хочу.       А я хочу его.       Большой палец Лефевра кусает меня прямо в запястье: одно его легкое прикосновение обжигает мою кожу, мне почти хочется вырваться, но он обхватывает мою руку, приближается, облизывая губы, и снова мое ухо сворачивается красной трубочкой смущения, почти стыда:       — А чем я, по-твоему, весь вечер занимаюсь, м?       Дыхание мое срывается, я не замечаю, как обхватываю его за талию, приближаю ближе, но даже голову поднять не могу, только дышу, облизываясь.       Весь мир вокруг смазанный: слишком много людей, которым до нас нет дела, но мне кажется, что все глазеют на нас; слишком много выпивки, но мне кажется, ее все равно недостаточно для того безрассудства, на которое я согласен добровольно пойти; ночь слишком темная, но меня все равно видно всего насквозь.       — Хо… — во мне слишком много чувств, и я понимаю, что еще немного до того момента, как я окончательно лопну, — …Сок…       Я чувствую его руку у себя на талии — она медленно ползет к животу: все закручивается, все вертится. Лефевр смотрит на меня сверху вниз, прикусывает губу — я вижу это боковым зрением, я не могу смотреть, я не могу… сорвано выдыхаю, когда его нахальная рука опускается еще ниже; сердце выпрыгивает через кожу и кости в его объятия, ныряет под его горячую руку, кошкой ластится к нему.       — Пойдем, Юнги.

***

      Меня никогда не радовали идеи-фикс моей матери: ее зацикленность на чем-то превращалась в манию, от которой страдала вся семья, и хоть это, по ее словам, и шло на пользу нам, мне к концу школы это стояло уже поперек горла.       Самое худшее в этом всем — я привык делать то, что она говорит.       Она захотела, чтобы я отучился играть на пианино — я закончил музыкальную школу; она хотела, чтобы я разговаривал на четырех языках — я заговорил на китайском, английском, французском и немного итальянском, помимо родного корейского; она захотела, чтобы у нас в семье появился приличный адвокат — я… остается ли мне выбор?       И даже ее идиотская гипер-фиксация на встрече со своей подругой студенчества, которую она не видела уже 20 лет не вызвала во мне ничего, кроме покорности. В конце концов, провести последнее лето перед студенческой жизнью на лазурном берегу Франции мечта многих, разве нет?       Для меня это была прихоть матери, против которой я не мог пойти: даже, вообще-то, не пытался.       Если она за все платит…       Мне было все равно, когда мы проходили регистрацию на многочасовой перелет, я зевал, когда шасси коснулось взлетной полосы, я почти засыпал, когда восторженная мать тыкала мне в каждый кустик и столбик Франции на пути к дому Лефевров, у которых нам предстояло остановиться.       Я не думал ни о чем. Ничего не чувствовал.       Что-то колыхнулось во мне, когда мы уже оказались в усадьбе: я такие только в кино и видел — большой загородный дом с огромным садом, деревянной мебелью… и запах вокруг такой… Морской? Легкий? Сладкий? Почти дурман… в Корее море пахнет по-другому: обычно это запах сухогрузов и паромов, запах рыбы и сетей, здесь же… это был запах раскрытых по ветру рук, запах взъерошенных волос, запах загара на коже и появившихся веснушек… Я давно такого не испытывал.       В следующий раз что-то колыхнулось во мне уже во время общего ужина: мои родители и младший брат, я, Лефевры-старшие и пустующее напротив меня место…       …Конечно, он опоздал на званный ужин: явился через сорок минут после того, как мы сели за стол; я уж подумал, что никакого Хосока и не существует, и моя мама его выдумала лишь для того, чтобы я совсем не сопротивлялся семейной поездке — она думала, мой одногодка скрасит мое одинокое пребывание в стране, где никого не знаю…       Знала бы ты, мам…       Его розовые волосы появились в комнате раньше него, как и его восторженный голос, перебивающий тихую семейную идиллию и наслаждение обществом друг друга после долгой разлуки: он неумолимо болтал что-то на французском и так бессвязно, что я едва улавливал смысл, он даже как-будто и не замечал нас, пришельцев из далекой отстающей Южной Кореи где-то далеко.       Как будто мы для него были призраками несуществующей жизни, как будто мы были для него лишь мгновением жизни, которое он даже и не вспомнит через пару дней…       Что ж…       Я тоже так думал, тоже решил отнестись ко всему проще, но… но когда наши взгляды встретились, мне кажется, он даже замер на мгновение: его черные глаза быстро блеснули в приглушенном свету гостинной, подбородок едва приподнялся — почти что заинтересованно.       Он заговорил со мной на корейском — я ответил ему по-французски.       Хосок Лефевр тогда улыбнулся мне впервые: и это мгновение я никогда не забуду.

***

      Песок везде, и его так невозможно много, он больно щекочет щеки, иногда попадает в глаза, путается в моих волосах, забивается под футболку… Да, песка много, но Хосока еще больше; он целует мои губы так жадно, что я чувствую, как плавлюсь под ним: его пальцы, его руки, его запах, его язык…       Я дышу сорвано, сдавленно, я подаюсь вперед, кутаю его своими руками, совсем не замечаю, как таз мой льнет к его бедрам, как я подаюсь вперед, ища трения: так стыдно — я ведь не такой, я совсем не такой… но Хосок Лефевр делает меня пьяным, и я хватаюсь за его губы, я цепляюсь за его язык, я тяну его на себя, я прижимаю его тонкую фигурку к себе, располагая меж своих бедер, а он только улыбается в губы, как будто играется… он как будто спокоен со мной, но... но как же превосходен в своем спокойствии, уверен в своих движениях и действиях…       И я снова задыхаюсь, задыхаюсь, теряюсь в его горячих прикосновениях и зарываюсь в песок все глубже, чувствую, как он расстегивает мои неудобные узкие джинсы, чуть отдаляясь от меня, но дыша в мои губы, потом облизывая их — дурацкий стон вдруг соскальзывает с моих губ: я не успеваю его подобрать, но Хосок Лефевр слизывает его, проглатывает.       Я раскалываюсь на части, я разбиваюсь фарфоровой посудой, когда чувствую его руку там… поверх моих боксеров, которые, кажется, теперь позорно влажные.       Я поднимаю глаза к небу, вижу бездонное черное небо с миллионами звезд, я слышу, как под боком щебечет море, я чувствую… себя настолько живым, что начинаю задыхаться от этой жизни.       — Ты уже… когда нибудь... с парнями…? — его слова облизывают меня, мне кажется, что все это нереально, я тону в его голосе…       — Нет, — сглатываю, хватаясь пальчиками за его взмокшую под рубашкой спину, — ни с парнями, ни… ни с девушками… я — девственник... я… — почему-то мне становится так стыдно, неполноценно, обидно, почему-то тревожно… вдруг… он…       Обсмеет? Никогда.       Он целует мои губы уже несколько иначе, но и этот поцелуй меня щекочет, доводит почти до исступления, заставляя чуть приподнять таз, ближе к нему, мне кажется, я кончу от одного его прикосновения, я... я…       — Скоро мы это исправим, — щекочет мочку ушка, — но не сегодня… сегодня только…       Когда его рука заползает под резинку трусов, я почти трясусь, потому что уже почти на грани: я пьян, я влюблен, и я безумно хочу Хосока Лефевра, я хочу исцеловать его ухмыльчатые губы, хочу забраться пальцами в его крашенные розовые волосы, хочу облизать его скулы и спуститься ниже, я хочу его, так безумно, что перестаю себя контролировать…       Я скрючиваюсь, я быстро дышу, я схожу с ума, я кусаю его ключицу, я обхватываю его плечи, я почти стону, я почти плачу…       … И я кончаю в руку от одного его прикосновения.

***

      Наши родители уходят в ресторан в ближайшем городке, мой брат зависает у соседней девчонки, а лежу абсолютно обнаженный на кровати Хосока и курю сигарету, которую он мне дал. Прямо так, в постели. Моя мать убьет меня на месте, если увидит меня вот таким.       Хосок улыбается, сидит рядом — тоже голый, разгоряченный, прекрасный.       — Ты совсем, как эти французы, — замечает он, чуть привставая на постели, подползая ко мне.       — Почему тебе не нравится, когда я зову тебя французом? — я притягиваю руку к его лицу, пока он застывает надо мной, смотрит в глаза.       — Потому что я не француз, — улыбается, и я вынимаю сигарету из своих губ, прислоняя его к губам Хосока — мне так сильно хочется их поцеловать, так сильно… несмотря на то, что последние два часа мы только этим и занимались.       Ладно, не только этим.       — И не кореец?       — И не кореец, — затягивается, — единственный и неповторимый. Столкновение Европы и Азии, — Лефевр кладет руку на мой живот, и всего меня опять стягивает, — я хочу, чтобы ты поехал со мной в Париж. Хочу познакомить тебя со своими друзьями, — он аккуратно устраивается между моих ног, плавно разводит колени, — наши вечеринки… ты будешь в восторге… — улыбается, — напьемся, закроемся в комнате Пьера и всю ночь будем…       —… танцевать?       — Ага, танцевать, — смеется так легко, так щекотно, что я трескаюсь на миллионы трещин: ялюблюегоялюблюегоялюблюего, — я покажу Мин Юнги Франции… — пальчики крадутся по моим бедрам выше… выше… выше к паху, пока сигаретка дымится меж губ, — и старушка будет плакать от того, что ты вышел не из-под ее чрева, — перехватывает сигарету пальцами, тушит о бутылку на его тумбочке и вдруг задерживается рядом с моим лицом.       Я не знаю, чувствует ли он ко мне то же, что и я. Говорит ли все эти вещи искренне и естественно, я не знаю этого, потому что вижу, что в его глазах сидит какая-то соринка, которую он не выпускает. Я чувствую, что его что-то тревожит… но кто я такой? Всего лишь страница его истории яркой жизни, которую он перелистнет с приходом осени и забудет?       Наверное, я для него не то же самое, что и он для меня.       Но становится так все равно, потому что сейчас мне хочется стать эгоистом: мне хочется выпить до последней капли губы Хосока, мне хочется съесть это столкновение Европы и Азии до последней крошки, мне хочется укрыться его ароматом, как одеялом и… и забрать часть его личных воспоминаний для себя — не арендовывать это место в его голове, а купить на пожизненный срок без права последующей продажи или передачи собственности.       И мои пальцы снова в его розовых коротких волосах, мои губы снова на его губах, мой язык снова с его языком, снова толкается в десна, проникает глубже… и мы оба горячие в который раз за вечер, и снова мне кажется, что я никогда не смогу остаться сытым от него, и снова Лефевр внутри меня, и снова мы танцуем… не так, будто мы представляем, что нас никто не видит — мы танцуем так, будто хотим соблазнить друг друга, хотя соблазнены уже давно.       Я люблю его. До одури. Я пьян — не вином, им.

***

      — Сходим в тот клуб? — мои руки на его шее, а его руки где-то у меня на ягодицах — мы почти что не пьяны, разве что друг другом: я почти не помню, как мы оказываемся во дворе какого-то кабака, где просидели весь вечер; его друзьям на нас плевать, они смеются друг с другом за нашими спинами, а мы обнимаемся, как самая настоящая влюбленная парочка.       Улыбка его не сереет, не тускнеет, все такая же, но взгляд… соринка в глазах становится больше, напуганнее…       — Ты хочешь именно туда? — чуть прикасается своим носом к моему, моя улыбка исчезает, потому что я вижу то, что он не хотел давать мне подглядеть.       — Говорят, там хорошая музыка… и коктейли недорогие, — я прохожусь пальчиками по его шее, хочу заставить его говорить, хочу выдавить из него слова, как зубную пасту из заканчивающегося тюбика, я хочу, чтобы он отказался, чтобы я потом выпросил у него признание, я хочу, чтобы он предложил мне другое место, я хочу…       Просто я случайно услышал, что болтают об этом клубе.       И я слышал, что болтают о Лефевре…       И я догадываюсь, отчего вдруг эта соринка в глазу.       — Тогда пойдем.

***

      Мне не удается расслабиться, потому что Хосок напряжен: нет, он все также улыбается, он раскованно двигается под металлическую музыку темного клуба, его прикосновения ко мне все так же нежны, но… он думает... Он слишком много думает: обычно в танцах он отключается, дает моменту проглотить его с головой, съесть его, укрыть волной, но сейчас он сконцетрирован…       Я льну к нему ближе, не целую, но смотрю в глаза: он отвечает мне и, наверное, впервые… впервые я вижу другую его сторону: серьезную, мрачную, не легкомысленную, и мне становится тревожно: я останавливаюсь, чуть притягиваясь ближе, чуть наклоняясь к губам, почти произнося слова о том, что хочу уйти: все это было глупой затеей, идиотской, дурацкой.       Я хочу смыть эту часть вечера холодной водой и замыть порошком, отстирать голыми, замерзшими руками, я хочу схватить Хосока и убежать из этого клуба прочь, но… но чужая большая ладонь — ладонь почти с мою голову — ложится на его плечо. Я вижу, как он бледнеет, сглатывает, чуть кивает мне, отдаляясь.       — Пойди, прогуляйся, — говорит мне высокий мужчина, сжимая руку на плече Хосока... моего Хосока…       Моего Хосока, которого он забирает вместе с собой куда-то вглубь, куда я не вижу и не хочу видеть.       Теперь я не просто хочу смыть часть этого вечера — я хочу разорвать его простыней, извалять ногами в грязи и выбросить на задний двор, хочу поджечь его коктейлем молотова и разбить им тонкие стекла окон.       Соринка в глазу Хосока становится моим бревном, которое ослепляет меня.       Я хочу его забрать, я хочу его схватить, я хочу увезти его отсюда.       Но я не знаю, где он.

***

      Мое сердце стучит почти также громко, как музыка в клубе, когда я нахожу его на заднем дворе. Согнутый пополам, он быстро дышит, почти истерит… я бросаюсь к нему, понимаю, все я все равно, что собака под колесами машины: он, наверняка, захочет меня оттолкнуть, убежать, скрыться…       Но он принимает меня, принимает как то, в чем давно нуждался… утыкается в плечо, продолжая шумно дышать, и я чувствую его колючие согнутые пальцы, чувствую то, как он быстро дышит, я буквально слышу, как бьется его сердце.       Прижимаю к себе, мне страшно. Мыслей много, мыслей так много и все они грозятся стать правдивыми, ведь то, что я слышал от друга Лефевра…       — Это он, да? — губы жгутся, мне так дико страшно, что тошнит. Все это опять не похоже на мою реальную жизнь, так не похоже, — этот… этот Ким… Сокджин?       Я сжимаю его трясущееся тело, весь он вдруг становится таким маленьким, крошечным, как будто я могу спрятать его в карман и утащить в безопасное место.       — Он тебя…?       — Я уже совершеннолетний, — он сглатывает набухающие слезы, держится, — и я не сопротивлялся… никогда.       Я хочу оторвать свою голову и выбросить ее только, чтобы никогда этого не слышать, не знать. Я не хочу, чтобы… чтобы это был мой Хосок. Я не хочу, чтобы это происходило с моим Хосоком, я не…       Но я прижимаю его еще ближе, хватаю голову, опускаю к груди, я молчу, потому что у меня нет слов, потому что все, чего мне хочется — это то, чтобы это не было правдой.       — Но я никогда не хотел, — он режет меня не ножом, но своими ледяными словами, он вспарывает мою грудь звуками голоса, он колит мне сердце, и я вдруг начинаю ненавидеть.       Не его, но владельца этого вонючего клуба, выходца из Кореи.       Ким Сокджина.       — Я не мог, понимаешь, — он льнет ближе к моему лицу, обхватывает шею, говорит не в ухо, прямо в сердце, прямо в душу, — когда тебе 16, ты не особо думаешь о последствиях, правда? — хлюпает носом, — ты думал о китайском и о концерте Шопена, я думал о Сокджине и… новой дозе, — вздыхает, — я не принимал… только толкал… а когда захотел свалить, Сокджин…       Я натягиваю наши объятия тугими веревками якорного каната, как на огромных судах так, чтобы между нами не было расстояния, так, чтобы он понял, что мне все это неважно, так, чтобы он понял, что он для меня не просто одна страница из книги летней жизни, он вся жизнь для меня.       Может, это и плохо — идеализировать человека и делать его своим идолом, может. Мне неважно. Я люблю его и… я могу сделать все ради него.       Раньше мне казалось, невозможно убить одного человека ради другого.       Теперь я в этом сомневаюсь.       Я зарываюсь в его розовые волосы, я дрожу, я рычу, я бурлю, но больше всего я люблю.       — Мы уедем отсюда, я тебя увезу, он тебя не найдет, никогда, он… он… — мои губы целуют его везде где придется, я уже не различаю, где его губы, щеки, где его шея или где его скулы.       Чувствую только, как все это становится соленым от слез.       Это соринка выходит.

***

      Я планирую это тщательно и скрупулезно, я не говорю Хосоку об этом: он не должен знать или волноваться.       Я планирую убийство Ким Сокджина.       Но выходит даже лучше: я его не просто убиваю — я его уничтожаю.

***

      Мой бок чуть болит: кожа под сердцем ноет от татуировки, которую мы вчера набили — интересно, у него она тоже так жжется?       Мне хочется обвести его буквы на своей коже пальчиками, но я сдерживаюсь, смотрю а глаза розововолосого и не могу поверить, что мы прощаемся, моя рука в его руке, взгляды наших родителей — обезумевшие, озадаченные — на нас.       Мне почти не грустно и не обидно, потому что я знаю, что мы встретимся: я скорее убью себя, чем встречу Рождество без него; он тоже пообещал, что сделает все, чтобы добраться до своей исторической родины в ближайшее время.       Расстояние между нами слишком малая помеха, чтобы даже начать волноваться. Он смотрит на меня, улыбается… я чувствую его пальцы в своих пальцах, я чувствую, как откалывается мое сердце и ныряет в его нагрудный кармашек: ему там самое место.       — Тебе все равно, что скажут родители? — взгляд его освобождённый, открытый… и такой же влюблённый, такой же безумный, как и у меня.       Я знаю, что в эту самую секунду моя мать, наверное, сходит с ума: чтобы ее прилежный сын…       Мне все равно, я слишком долго был продолжением ее амбиций, а не началом самого себя. Глупо ли? Наверное, глупо, но я, смеясь, льну к его губам, прямо так, на виду у всех, в перегруженном аэропорту Шарля-Де-Голля: пусть меня осуждают за эту любовь, пусть затаскают по судам — я собираюсь стать адвокатом, так что сумею себя защитить.       Я целую жадно, горячо, потому что мне нет дела до остального мира: весь мой мир остаётся во Франции, так что пусть оно все горит огнём.       Я слышу, как моя мать за спиной отворачивается, шокировано вздыхая, я слышу, как удивлённо вздыхает мой брат, я буквально вижу, как окисляется лицо моего отца…       — Я ещё и волосы в розовый покрашу, — я прохожусь пальчиком по его челке.       — Студент юридической академии с розовыми волосами?       — Лучший студент юридической академии с розовыми волосами, — я расцепляю наши руки, отхожу спиной, — вот увидишь….       Я помню его взгляд, который он бросает на прощание: совсем иной, не тот взгляд, которым он меня встречал. И этот взгляд тоже изменился, потому что, хочу верить, и я что-то изменил в нем.       Нет, я не второстепенный персонаж этой истории, нет, я не одна страничка его яркой жизни, я и есть его яркое пятно, я…       Я подхватываю озадаченную маму под локоть, пока мы идём к стойкам регистрации, она, так смешно, не знает, что делать со всем этим:       — Мам, — улыбаюсь я ей, успокаивая, — я решил поступать в юридическую академию.       — Так ведь мы… — она растеряна, — давно уже это решили?       — Ты уже давно это решила, а я… только сейчас.

***

      Я готовлю свой холодный план мести, я долго иду к нему — мелкими шагами, не торопясь. Я готовлю план уничтожения, я выбираю орудие убийства и храню его, совершенствую.       Я ещё никого не убивал, но я уже превосходный убийца.       Каждый день в академии — подготовка к тому, чтобы покончить с Ким Сокджином.       Хосок меня поймёт.

***

      Эта скотина оставила много хвостов в Корее, я быстро подхватываю их и так сильно тяну за них, что он пищит во Франции, и его скулёж приятно греет мои уши.       Крысой пищит так, что его совсем скоро находит интерпол: я решил не размениваться и натравить на него самых лучших дезинсекторов Европы — уход от налогов, финансовые махинации, шантаж и взяточничество, хранение и распространение наркотиков, детская порнография…       Я уничтожил Ким Сокджина своими методами: его стеклянная империя с треском разрушилась.       Я знаю, что Лефевр танцует сейчас во Франции на его осколках, знаю это.       И… и когда мы снова встретимся это столкновение Европы и Азии станцует мне этот танец… и больше музыка между нами не прекратит звучать.