my star and my universe

      Нет, эта история не о том, как я стал гениальным юристом и натравил интерпол на мерзавца, чтобы защитить любимого; эта история не о судебных разбирательствах и не о том, как справедливость восторжествовала — до этого момента остается еще парочка лет.       Эта история о том, как сильно я люблю своего не француза Хосока Лефевра.       Француженка из этой модной песенки из интернета щебечет что-то складное и сладкое, я едва улавливаю ее слова о том, что кто-то там в этой песне пьяный — думаю, прямо как я.       Не сказал бы, что пьян я от алкоголя; по большей части, опьянен я происходящим вокруг. Как минимум безумным меня делает тот факт, что эти зимние каникулы проходят не в Сеуле, а в февральском Париже.       Я опьянен тем, что в этой огромной квартире, прямо как из фильмов, собралось много шумных студентов, которые вместо пьяного галдежа устроили клуб юных философов — я бы и был рад подискутировать с ними, но мне куда больше нравится находиться за закрытыми дверьми.       Здесь. С Хосоком.       Я не знаю, как давно я уже стою на этом французском балкончике, подтанцовывая и подпевая этой глупой песне, не знаю, как давно я был настолько же счастливым — в реальность меня возвращают две руки, обхватывающие меня сзади со спины.       Но когда Хосок прижимается ко мне сильнее, я вновь выпадаю из действительности, но уже в другой мир: в наш с Хосоком мир величиной с закрытую комнату в парижской квартирке и балконом, выходящим во дворы, где даже можно увидеть кусочек Эйфелевой башни; в нашем мире чуть скрипят полы, а за стенами шумят студенты; население нашей крохотной планетки насчитывает всего лишь двух людей — и один из них, тот что с розовыми волосами, лучший представитель в этой крохотной популяции.       Я покрываюсь мурашками, когда чувствую его поцелуй в заднюю поверхность шеи, почти что млею в его руках: я так чертовски скучал по нему, что порой казалось, что лучше не существовать, чем существовать на расстоянии. Я льну к нему сильнее, обхватываю его руки, закутываясь в объятия, нахожу плечо, ложась на него.       Не хочу, чтобы в нашем мире хоть что-то менялось.       — Простудишься же, — шепчет на ухо, чуть притягивая за собой — назад, в комнату.       — Я просто представляю себя героем фильма, — смеюсь, нисколько не сопротивляясь, да и нечему тут сопротивляться: у него есть безоговорочное право делать со мной все, что ему вздумается.       Я поворачиваюсь к нему, прижимаясь к груди, цепляясь за губы, пока он все тащит меня вглубь комнаты, закрывая двери на балкон; возможно, у меня действительно обледенел нос и заморозились пальцы, но сердце мое горит самым горячим пламенем.       — Как ты можешь быть таким прекрасным? — он улыбается мне в губы, и я понимаю, что падаю на кровать вместе с ним; это даже забавит, но дрожь в сердце от этого становится еще больше.       — Неужели Хосок Лефевр хочет меня трахнуть во время студенческой вечеринки в чужой Парижской квартире? — я говорю на французском почти без запинок, но все же запинаться меня заставляют мои чувства к этому парню: разве можно все еще быть настолько влюбленным?       — Разве Мин Юнги хочет не того же самого? — Лефевр отвечает мне на корейском, я даю ответ тоже — тем, что прижимаю его к себе своей ногой, тем, что притягиваю его за лицо и укладываю на свои губы.       Как же я чертовски люблю его целовать, как же я люблю чувствовать его вкус, ощущать настоящий запах — не та фантомная фальшивка, которая иногда настигала меня в Сеуле, нет… вот это все — по-настоящему, правдиво, так сильно и так насыщенно, что хоть разбавляй водой, все равно будет сводить скулы от такого яркого вкуса.       Когда его руки танцуют под моей футболкой, вжимаясь подушечками пальцев в кожу, когда я раздвигаю ноги шире, давая ему устроиться меж них, когда я дышу ему на ухо так горячо, мы оба понимаем, что на платформу нашего крошечного мира подошел экспресс, с которого не сойти до самого конечного пункта: мы оба знаем, к чему все это ведёт. Глупая, конечно, метафора, но сейчас вряд ли можно придумать что-то лучше.       Мне обычно некомфортно быть голым даже дома наедине с собой, но почему-то с Хосоком я этого не замечаю; не замечаю, как он стягивает с меня футболку, но замечаю, как он усаживает поцелуй мне в шею — я сжимаю его руками, ногами, только бы еще больше почувствовать его: возможно, это не совсем нормально, и я рад, что безумны мы вдвоем.       Я рад, что он жадно исцеловывает меня, я рад, что он тоже забывает все слова и сорвано дышит, я так чертовски рад, что он тоже просто невыносимо хочет трахнуть меня прямо здесь и прямо сейчас.       Я прикусываю губу, притягиваюсь к ширинке, расстегивая ее, хватаясь потом за Хосоковы штаны; прикосновения к нему заставляют шипеть меня маслом на сковороде, мгновенно таять на раскаленной поверхности. Рука моя быстро находит его член в трусах, аккуратно прикасается, отчего не француз даже на мгновение замирает над мои лицом.       Но замирает он ненадолго; парень вдруг наклоняется к моим губам, почти играючи высовывая свой язык; срываюсь я быстро, чуть приподнимаясь, быстро обхватывая его губами, посасывая… он ложится на меня полностью, чуть подгибая колени и приподнимая таз, мокро исцеловывая мои губы, пока рука моя полностью обхватывает его член и проходится по всей длине.       Хосок отрывается почти неохотно, хватается за мои джинсы, снимая их:       — Как же я… долго ждал этого момента, — улыбается, — ты, наверное, подумал, что я ждал этот момент ради секса с тобой? — кладет руку на мой член, и я неосознанно выгибаюсь навстречу, — я ждал этот момент… ради тебя.       Он играет не по правилам, он знает, что я растекаюсь от всего в нем, но в особенности от его слов; я бесстыдно кладу свою руку поверх чужой, заставляя обхватить мой член сильнее, провести по нему рукой, потому что я не в состоянии больше выдерживать такого Лефевра.       Играючи он наклоняется к члену, и я подаюсь вперед, чувствую, как меня потрясывает от нетерпения, как я покусываю собственный палец.       Лефевр проводит язычком по головке почти с улыбкой, беззастенчиво вглядываясь в мое лицо; я не способен выносить такой взгляд, поэтому просто откидываю голову назад, всем своим существом ощущая, как моя дрянная душонка вот-вот покинет тело. Не француз разводит мои ноги в стороны, добавляя мокрые пальчики: как же давно я этого не ощущал, как же давно я этого хотел…       Как же часто по утрам я просыпался со стояком после этих мокрых снов с Хосоком, как же часто я кончал, когда мы с ним созванивались по видеосвязи, как же сильно я жаждал снова ощутить лучшие чувства в моей жизни — лучшими их делал, конечно, он.       Я чувствую его руку на своем торсе, чувствую, как он обводит тату с его буквами на моих ребрах, но на секунду меня вдруг ослепляет яркая вспышка — он осторожно проникает пальчиком другой руки, постепенно вводя его внутрь, не выпуская моего члена из рта.       Сознание мое с трудом подсказывает мне притянуться к штанам Лефевра, которые он бросил на кровать рядом: я знаю, что в заднем кармане у него лежит презерватив, как знаю и то, где он окажется уже через пару мгновений.       Да, сегодня я хочу чувствовать себя, как в настоящем кино, поэтому развязно, похабно, хитро улыбаясь, я придерживаю зубами упаковку презерватива за уголок: думаю, Хосока эта забавит, и он приподнимается ко мне, чуть надавливая на торс рукой.       Я смотрю в его глаза, он улыбаясь, зависает надо мной, и я понимаю, что целая Земля не стоит и крупицы нашей планеты. Парень облизывает губы, пока я надеваю презерватив на его член, а сам горю от нетерпения.       Лефевр входит аккуратно, постепенно, дает привыкнуть, и я сжимаю его предплечья, тяжело дыша; он целует, замирая, держась из последних сил, чтобы не начать двигаться, но я утягиваю в поцелуй глубже, я топлюсь в этих ощущениях, как в расплавленной тягучей карамели, а потом вдруг потягиваю его за таз на себя.       Лефевр начинает толкаться, а я больше уже не могу целовать его, потому что рушусь на мелкие кусочки, потому что меня одновременно и разбивает и собирает на части. Я чувствую не только его член внутри себя, я чувствую его всего, потому что это — мой человек, потому что я знаю, о чем он думает и что он ощущает прямо сейчас.       Я хватаюсь за его шею, прижимаясь, поднимаясь, усаживаясь на его бедрах, давая себе немного времени, чтобы ощутить его полностью в себе — не оторваться…       Дышу быстро, но дыхание это потом пристраиваю меж губ Хосока Лефевра, начинаю потом двигаться на его члене; он обхватывает меня за торс, надавливая вниз, подаваясь вперед, и каждый его толчок, каждое новое его движение заставляет меня хотеть его умолять сделать это еще сильнее, еще жестче… Мой горячий член трется меж наших животов, и это еще сильнее разрывает изнутри.       Я не пластичен и не грациозен, но для него я хочу быть самым красивым и привлекательным; я ощущаю свою сексуальность, и я знаю, как мое тело заводит его, поэтому я гибко извиваюсь в его руках, и электрические импульсы прокатываются по мне, как алкоголь по внутренностям.       Хосок целует, трахая, крепко держа меня, иногда перебегая на шею: я хочу его кусать, царапать, я хочу выйти из своей кожи вон, но вместо этого ускоряюсь, только потом замечая, что слышно скулю, а кровать ужасно скрипит.       я люблю его я люблю его я люблю его       Лефевр чуть приподнимает меня, ускоряясь, из раза в раз попадая по простате, отчего в уголках глаз собираются скупые слезинки; я не могу говорить, но знаю, что он понимает, что в этот самый момент я умоляю его не останавливаться, сделать это сильнее, и он и впрямь почти больно, но так желанно сжимает мои ягодицы, утыкаясь лицом в мою грудь, пока я обнимаю его голову, закидывая свою назад.       Мне почти стыдно от того, как я скулю и мычу; остаются считанные мгновения до того самого момента, и я вынуждаю Хосока взглянуть на меня. Так, если бы нашу историю писала самая настоящая художница: глаза в глаза, в глазах звезды, в звездах наша любовь.       Я точно знаю, что ко мне он чувствует то же самое, что и я к нему, ведь иначе быть никак не может; я снова целую его и снова мычу в губы, чувствуя, как между нами пульсирует мой налитый член, чувствуя потом, как кончаю и как кончает Хосок. Он тоже чуть скулит, тоже хватается за губы, тоже содрогается, бессильно застывая на месте, а потом падая со мной на кровать.       Так мы и лежим быстро дыша, но продолжая целоваться. Я голый, пьяный Хосоком Лефевром и абсолютно счастливый: наша планета — лучшее место во всей галактике.       И пусть нас разделяют тысячи километров, я знаю, что, когда он смотрит на Луну, я тоже ее вижу — ту же самую; и когда я смотрю в его глаза и вижу звёзды в них, он видит те же самые звезды в моих.