my star and my universe

      Колючий мокрый ветер дует в лицо императора Мина, когда он видит вдали расслабленную фигуру полководца Чона, держащего руки за спиной. И это его, Мина, называют безумным? Тот сумасшедший стоит даже без доспехов, так, как будто совсем не боится острого колючего лезвия мужчины со шрамом, которому хватит лишь одного взмаха руки для того, чтобы положить всему конец.       Холодные дуновения осени проходятся по рёбрам под тяжелыми боевыми доспехами, когда император прибывает к назначенному месту.       Он, этот Чон, ведь выбрал это место неспроста: одинокая каменная беседка в местечке Хвангае, что будто метко выпущенной стрелой приземлилось точно на границу двух враждующих государств, по легкому велению Чона как будто становится теперь местом пересечения многих судеб — не только двух степных рек, струящихся с гор, но и жизней тоже.       Осматриваемая со всех сторон, воткнутая посреди степи, шестиугольная, с покатой крышей, эта беседка внушала тревогу даже императору Мину — особенно императору Мину. Створчатые арки, сквозь которые пристрелить может даже новобранец, любому под силу устроить здесь засаду или ловушку: закончить завтрашний бой еще до его начала.       По взаимному согласию, они пришли сюда в полном одиночестве — никто не знает об этой тайной встрече… Никто и ничто, кроме двух писем, оставленных в их покоях, на случай, если к утру их не окажется в постели: всегда нужно думать наперед.       Этот молодой самодовольный нахал улыбается так слащаво и широко, но лицо его совсем гладкое, совсем без морщин; Юнги передергивает, ему не хочется разговаривать с ним — сразу отрубить голову и повесть в своём дворце, как самый ценный трофей, прямо так, над главным входом: Чона называют величайшим стратегом, а Мин готов отрубить всю его гениальность прямо с плеч.       Безумно трясёт.       Но от злости ли?..       — Пришёл убить меня? — смеётся ещё издалека, и голос его почти валит с ног.       Валит с ног, пробегает по охладевшей коже, бьет под грудную клетку.       — Зависит от того, что ты хочешь мне сказать, — сухо отрывает, останавливаясь вдалеке, обрывисто бросая взгляд на знаменитого полководца.       Худощавый, что ветром сдуть, чуть сгорбленный, он упирает руку в бок, проходясь по этой тёмной беседке, затерянной где то в злосчастном Хвангае, и только восковая свеча на каменном столе посередине освещает его вытянутое лицо, обрамлённое светлыми прядями волос.       И Чон осматривает Безумного Императора тоже: тонкая полоска шрамом разрезает бровь и щеку, минуя сощуренный янтарный глаз, тугой пучок бесцветных волос натягивает такую же бледную, почти белую, прозрачную кожу.       И его улыбка — нет, не безумная. Дрожащая.       — Многое слышал обо мне? — Чон достаёт спелую сливу из кармана, надкусывая, вытирая затем с губ липкие капельки сочного фрукта, — уверен, что до тебя долетели самые лучшие слухи, раз ты согласился на разговор — надо же, чтоб сам император Мин великой династии Мин, снизошёл до меня, до всего лишь какого-то полководца вражеской империи Чон, — делает шутливый поклон, закусывая губу, — надо полагать, благодаря моей репутации. Или чему то ещё?       — Мне говорили, что ты болтлив, — тихо фыркает.       — Ты и так это знал, разве нет? Что-то ещё?       — Что ты хитер, как лис, умён, как древние свитки и… скользок, как слизняк.       — А мне говорили, что ты отрубаешь головы всем, кто тебе не нравится, — легкими жестами обводит свою руками, — моя на месте. Значит, не стоит верить слухам?       — Выкладывай, что тебе нужно, Чон, и я решу, будет ли твоя голова все так же на плечах.       — Как всегда, нетерпеливый… — покачивает головой, — что ж, —прочищает горло, — если ты здесь, то дела у тебя идут не так хорошо. Я знатно обошёл тебя и окружил твои гарнизоны по всем фронтам, от востока до запада. Армия моей страны лучше вооружена, у нас есть численное превосходство, и у них есть я, свет и надежда Империи, — делает паузу, хохоча, — наша финальная битва ещё не началась, но ты уже проиграл, ты четко осознаёшь это. Я твой последний шанс, поэтому ты тут, император Мин.       — Как всегда, слишком высокого мнения о себе, — разминая шею, подходит ближе, — твоя уверенность ослепляет тебя, ты забываешь, что чем выше забираешься, тем дольше будешь падать вниз. Но не переживай, я обеспечу тебе мгновенное поражение, — он останавливается перед Чоном, не поднимая глаз, — знаешь, почему меня называют Безумным Императором? — усмехается, понижая тон голоса, — потому что мои действия невозможно предугадать, потому что я не поддаюсь этим вашим свящённым правилам вымученных годами военных трактатов — Я эти правила пишу и Я их создаю…       — Тогда для чего ты здесь, император Мин? — склоняя голову, Чон подходит ближе, опаляя своим дыханием мужчину — мурашками по коже бежит смятение, упирающееся прямо в сердце где-то под рёбрами, под доспехами, — на такие встречи приходят для того, чтобы совершить сделку, но тебе, кажется, она и не нужна… — приближается ещё ближе, своим присутствием заставляя безумного обезуметь ещё больше, — Император Мин Юнги Исключительный, каким тебя раньше нарекали, — переходит почти на шепот, — зачем ты тогда тут?       — Чтобы ты понял, что я не отступлю, — безумный взгляд бросается на спокойного полководца напротив. — Я не дам тебе ни единого шанса атаковать, — холодно улыбается, — ни одного.       Мин поднимает взгляд, пока, наконец не понимает, что Чон теперь серьёзен: застывшее рядом лицо его бледное, лишенное эмоций, только глаза-угольки выпиваются в него самого, поддевая крючками, выуживая из брони, обнажая, и грудь трещит по швам, и хочется взвыть, и он снова как будто маленький мальчик….       …маленький мальчик, который с интересом наблюдает за только что привезённым во дворец заложником его возраста — он испуганный, молчаливый, бледный, как обескровленный. Грязный после дороги, мало что в нем теперь выдает, что он из знати.       Как там отец его окликнул? Чон Хосок? Сын потерпевшего поражение князя восточных земель Чона?       — А что мы будем с ним делать, отец? — не храбро задаёт потом Мин вопрос великому императору, когда вечером они оказываются вдвоем на аудиенции под массивным деревянным потолком семейного замка.       — Казним, если его семья вновь решит поднять восстание против Великой Империи Мин, — он рассуждает хладнокровно, расчерчивая чернилами что-то на пергаменте: будто не письмо пишет, а высекает розгами тропы чужой жизни, — но всем лучше, когда на земле мир, а не война. Я воспитаю его вместе с тобой, взращу его, как наследного принца соседнего княжества, которое потом будет принадлежать нам. Держи врага своего ближе, чем друзей. Ты понимаешь, о чем я?       — Понимаю, — врет он, потому что детский мозг не в состоянии постичь эти взрослые вещи и холодные расчёты.       Но детский мозг понимает, что этот Хосок не такой, как остальные мальчишки при дворе — он, в отличие от всех, много читает, знает несколько языков и диалектов, начисто переписывает древние свитки, слишком внимательно слушает учителей, вступает с ними в умные разговоры, и кажется, что они говорят на незнакомом языке…       …И если в учебных классах он кажется непобедимым, то на поле тренировок он самый слабый: даже бегает смешно, сразу задыхаясь, с трудом размахивает катаной, ни подпрыгнуть, ни подняться… и так беспомощно закрывает голову руками, когда другие его избивают, но обидчикам и слова не говорит, не кричит, не плачет.       — Помоги мне, а я помогу тебе, — буркает он однажды, смывая кровь с лица, когда вдвоём они оказываются в холодных умывальнях на заднем дворе.       Пахнет сыростью и влагой, голос звучит не четко, шумит отскакивая от стен, промокая в воде, эхом ударяясь в голове наследника. Это был первый раз, когда пленник обратился к нему напрямую.        — Тебе нужно больше трудиться на учебе, — продолжает он,— а мне нужно, чтобы меня не избивали из-за того, что я чужак.       — Какая выгода мне тебе помогать? — усмехается, — ты — не чужак, ты — просто слабак. Помогать моему заложнику? — самодовольно надменно ухмыляется, скрещивая руки.       Заострёнными бровями Чон углубляет свой взгляд, бросается им в Юнги, оборачиваясь:       — Какая выгода тебе мне не помогать? — угрюмо замечает, дуя губы, — ты — будущий Император, ты должен понимать, что тебе будет больше пользы от моих мозгов, чем от того, что ты пялишься на меня, когда меня бьют кулаками все эти придворные придурки.       Он кусает губу, жмурясь, вспоминая больной град ударов по телу, по рукам, ногам, лицу, вспоминая хоть еще и детские, но уже обидные слова, вспоминая все это… будущий Император ни разу не трогал его пальцем… ни разу.       — У тебя серьёзные проблемы в обучении и твой отец уже не доволен тобой, разве нет? — он специально усмехается, точно зная куда нужно бить, — разве не ставит тебе в пример меня, пленника зависимой от вас страны? Разве тебя это не бесит? Это же так стыдно, когда… я лучше тебя.       Осенний ветер перчащей пощечиной хлещет по лицу, возвращает обратно.       Полководец Чон все так же близко, все так же рядом, и от этого невыносимо: он давно не был настолько слабым, безвольным, мягким… это совсем не тот безумный Император Мин с окровавленными руками и десятками обезглавленных тел за плечами, это…это…       — Юнги, — шепчет мужчина, и Мин почти отпрыгивает от него, сжимая рукоятку своего острия в ножнах — это оружие оказывается куда более серьёзным… его голос.       — Юнги… — он так быстро и сорвано дышит, не понимая, что происходит.       Покрывало ночи укрывает их в темноте сливового сада, но взбудораженные глаза горят ярче звёзд на небе, ослепляют друг друга, на миг останавливая молодого человека рядом.       Юнги задерживается в сантиметрах от лица заложника, задыхаясь, почти падая с ног: это все глупо, это преступно, это отвратительно, ужасно… но его губы, шепчущие его имя, его голос, теряющийся в перезвонах сочной листвы, его длинные пальцы, задержавшиеся на холодном лице, дрожащие, вдруг пульсирующие…       — Юнги.       В этих звуках есть нечто большее, чем его имя, нечто сокрытое у самых истоков, в которых зарождается звук голоса, откуда-то глубоко изнутри, подогреваемое быстрым биением сердца: сдержанное предыхание, смешивающееся с абсолютной уверенностью и желанием, сгибающим все сомнения по пути. Нельзя…       Кажется, его уже ничто не останавливает, в голове все так расплывчато и затуманено, внизу живота хоть прыгай — так мягко, как на перьевом матраце… и он приближается ближе, осторожно притрагиваясь к чужим губами своими, касаясь их так робко, как будто в это же самое мгновение кто-нибудь может выпрыгнуть из зарослей сливовых деревьев и сию же минуту разрезать напополам или отправить на эшафот.       Будущий Император раньше целовался только с девчонками, но этот поцелуй совсем-совсем не такой; девчонки обычно боялись его и подчинялись — Хосок же жаждет его, требует большего, с жаром забирая поцелуй, с горячностью хватаясь за его тело, опадая на губы, на мгновение Мин даже усмехается: да уж, губы у Чона работают хорошо не только на уроках ораторского мастерства…       Но совсем скоро становится не до смеха, потому что горячий бурлящий Хосок своей волной поддевает Юнги, заставляя его испытывать то, о чем постоянно говорили взрослые мужчины, и это так странно ощущать — ощущать, как твоё тело горит, наполняется, напрягается, трепещет настолько, что начинает так неудобно жать и проситься наружу.       За это практически не стыдно, потому что это приятно — приятно так же сильно, как от губ пленника, от его пальцев, что бегают по телу, время от времени сжимая, притягивая, от звуков, которые исходят от них вдвоем, от их губ, причмокиваний, от их заметно потяжелевшего дыхания. Мин тянется выше к неожиданно вытянувшемуся за лето юноше, тянет руки к чужой шее, прижимается ближе, льнет всем телом — желание отдать всего себя пленнику такое дикое, не прирученное, непознанное, но такое сильное, что затмевает прочие…       За это практически не стыдно, потому что он чувствует, что Хосоку тоже тесно, что он тоже горячий, как от лихорадки…       — Что ты задумал?! — срывается император, и впрямь хватаясь за катану, но беспомощно прижимаясь спиной к каменным холодным стенам беседки, — Чон, чертов сукин сын, что ты задумал?!       Две секунды тишины, пока Чон не отвечает, длятся примерно как две маленькие вечности, где богами звука выступают ночные сверчки, прерывающие пустую тишину. Даже дыхания не слышно, ни одной складки на одежде не шелохнулось…       — Мне ничего не стоит разгромить тебя завтра во время битвы, — с горечью говорит мужчина, отворачиваясь, — разве что с десяток тысяч жизней тех молодых парней, которые сейчас не могут уснуть и прощаются с этим миром, со своими любимыми и… возлюбленными, — огнём горят губы от последнего слова, каменным молотом ударяет в сердце, — но… дать погибнуть тебе…. Будет стоить мне моей жизни, Исключительный… — он оборачиваясь, приближается к обессиленному Мину, который жмурит глаза, дрожа…       …дрожа, он цепляется за обнаженную спину пленника-заложника, притягивает ближе, не расцепляя поцелуй; они оба горячие и мокрые, они оба изнемогают, исцеловывая губы друг друга, сплетаясь языками, бесстыдно наслаждаясь своими же звуками в просторной спальне Хосока.       Чон ласкает своего Исключительного, проходясь языком по его вкусной шее, спускаясь к возмужавшему, горячему, твердому торсу, обводя языком его соски и выбивая из него тихий нежный стон, чувствуя, как пальцы его бессильно опускаются на спину, теперь не сжимая, но поглаживая. Чон сгребает его горячее тело в охапку, приближая ближе и целует, целует, целует, потому что нет ничего вкуснее губ его Императора Юнги.       Пленник спускается ниже, поглаживая рукой, обводит языком головку стоящего сочного члена принца, слыша почти что мурчание, вырывающееся из вздымающейся груди; он видит, как Мин сгребает под собой белоснежные шелковые простыни, раздвигает свои ноги и совсем не по-императорски умоляет войти в него и с силой взять, прижать к кровати, закрыть его грязный рот, чтобы он был тише, просит держать руки на шее; Хосок как всегда повинуется, и они кружатся в этой безумной страсти, наполняют друг друга, стонут имена на ухо, обводя мочку языком, держа меж пальчиков соски…       Юнги хочет, чтобы это продолжалось вечно, чтобы это никогда не заканчивалось, он хочет, чтобы его Хосок-и всегда был с ним, он не хочет становиться императором, но хочет быть Исключительным только ради него… он подаётся все ближе, приподнимая таз, чувствуя, что скоро изольётся…. Сжимает пальцы на спине так сильно, что даже самому больно, жмурится до самых слез…        На губах его губы, на губах его имя, на губах его вкус и он сам…       — Не было ни дня… ни дня без моей любви к тебе, — говорит Чон твёрдо, — и я ненавижу себя за это, — поворачивает голову. После того, как мой дядя выкрал меня, после того, как вновь поднял бунт, как отвоевал обратно земли моей семьи…. После того, как отнял меня у тебя, не было ни дня, чтобы я не думал о тебе, — больно закусывает губу, — не прекращал ни на секунду, несмотря на все твои… безумства… — громко вздыхает, поправляя волосы, опуская подбородок, — брось, мы оба знаем, что завтра династии Мин наступит конец, — склоняет голову, — у тебя нет шансов… войско вымотано, а ты не можешь принимать правильные решения, насколько бы не был ты гениален в своей безумности. Тебе лучше погибнуть, чем попасть к нам в плен, — сглатывает, — я не смогу жить, зная, что ты в позорном заточении, а ты не сможешь в несвободе. Императоры умирают вместе со своей Империей.       — Что ты задумал? — Мин почти дрожит, когда Хосок становится перед ним, долго смотрит в глаза: в них вся его жизнь, вся его украденная жизнь, которая пошла под откос в одно несчастное утро, когда Мин не нашёл своего любимого в спальне, а дворцовая охрана доложила, что произошло похищение.       …как сейчас помнит, это был его первый приказ казнить…       Он открывает глаза, когда широкая ладонь Хосока ложится на его щеку, и он почти теряет равновесие, падает вниз: Боже, какой же он император, если одно прикосновение почти уничтожает его?..        — Я знаю, что ты никогда не скажешь мне то же самое, как знаю и то, что ты любишь меня, Император Мин Юнги. Не любил бы, не делал все эти безумства и не проиграл бы мне…. — он приближает лицо, прислоняясь своим лбом к его, — ты никогда мне этого не говорил, Исключительный, — горько смеётся, — дотрагиваясь своим носом до его, — эти десять лет разлуки…       — Все эти десять лет я искал тебя повсюду, — вдруг тихо бросает, — я знал, что ты находишься у своего дяди, но… но пытался увидеть тебя в собственном отражении… на белых простынях твоей спальни… искал твой смех в шуме листвы, искал твои пальцы в письменных трудах… твой запах в благовониях… и вот нашёл, — улыбается, чуть поднимая лицо ближе, — на своём смертном одре.       — Нашем…       — Все эти десять лет я любил тебя, —делает паузу, — я люблю тебя, — впервые признается он, и Хосок вдруг теряет дар речи — первый раз в жизни: он всегда знал, как и что ответить, но не в эту минуту; сейчас все его слова забрал кто-то другой, перекрутил когтями его горло, обмотал цепями. Будь он свободным, нет, будь они свободными, он бы умолял Юнги проговорить эти слова ещё тысячу раз — столько раз, сколько было дней в их разлуке.        — И эта любовь делает меня таким безумным и таким слабым, что мне абсолютно все равно и на свою Империю, и на свою жизнь, — тяжело продолжает Мин, — разве это не самая большая нелепость, глупость в истории правления наших стран? Власть дана мне Богами свыше, но… будь моя воля, я метнул бы ее им в ответ, если бы хотя бы просто знал, что тогда у меня будет пускай только тень надежды, чтобы снова увидеть тебя. Мне ничего больше не нужно, я больше ничего не хочу так сильно, как тебя рядом со мной. Это такая обидная слабость… она больше меня. Я отдаю тебя себе — как и всегда отдавал.       Какое-то время Хосок ждёт, заново воспроизводя эти слова в своей голове, заново слыша его фантомный голос, который проникает в каждую трещинку измученной души.       Он так потрясающе ослаб, что глотка тут же пересохла, ноги почти не держат… Тянется ближе — медленно, аккуратно — и с выдохом воздуха из легких прикасаемся к сухим, горячим, приоткрытым губам Безумного Императора Мина, который все так же, как когда-то давно, беспрекословно отвечает на поцелуй, но в этот раз полностью разбивается в чувствах, а потом бутоном цветка раскрывается и тянет, впиваясь, расплавляясь полностью, изнемогая, растворяясь… желая задохнуться.       10 лет… в один момент вдруг сходятся воедино.       — Ну, хоть напоследок услышал, — улыбается Чон горько, открываясь, протягивая дрожащую руку в карман.       — Так что ты задумал? — шмыгает носом совсем по-детски: это уже не император…       — Первый раз мы поцеловались в сливовом саду, — блестящие, как драгоценности в обручальных кольцах, капельки слез стоят в самых уголках глаз, когда Чон протягивает фрукты на раскрытой руке, — хочу остаться там с тобой навсегда.       Мин Юнги смотрит в глаза неотрывно, не колеблется ни на секунду, протягивая пальцы к его ладони.       Так горько: плодом их любви оказались отравленные ядом сливы.       — Так пойдём? — быстро подносит фрукт, жадно кусает, не медля, сжимая чужую руку своей второй, и отравленные фруктовые струйки текут по его губам, катятся по подбородку.       — Пойдём, — кусает тоже, затем опять притягивая к себе сочные губы, вдыхая весь воздух, который только возможно, вдыхая в себя Юнги, его жизнь — точнее ее остатки. Не может надышаться, не может насытиться, всего этого так чертовски мало: сейчас, и правда, целой жизни не хватит, чтобы взять все то, что отняли.       Губы его горько-сладкие одновременно, окрашенные холодными слезами их тягучей тяжести, но Хосок не станет расцеплять этот поцелуй уже никогда: в нем они и погибнут.       Чон Хосока по ошибке называли гениальным стратегом, даже не догадываясь, что вся его пытливость и удивительная упорность в деле сводилась к одному моменту.       Всегда сводилась только к сливовому саду.