my star and my universe

      Наверное, в этой темной пещере холодно — Юнги давно перестал чувствовать тепло или холод на своей белой коже; наверное, в этой темной пещере не особо приятно находиться обычным смертным — что чувствуют теплокровные, он тоже уже почти не знает.       Единственное чувство, оставшееся с ним… чувство животного голода, вечной жажды и прогревающей изнутри тяги к людской крови.       …И еще. Остался еще вечный поиск новой эмоции: иногда он чувствует что-то помимо животного стремления к уничтожению всего живого — это чувство мелькает, когда он проводит клычком по теплому телу юной девы-девственницы; скрывается между измученных криков сочных и крепких деревенских юношей; это несбыточное, почти недостижимое ощущение скрывается во вкусе горячей металлической крови.       Но никогда не раскрывается ему полностью — иногда вампир почти опьянен им, иногда почти забывает его вкус… Все равно, что вечная игра в кошки-мышки, где кровожадный вампир всегда в проигрывающих.       Юнги проводит язычком по ноющим клыкам, приподнимает острый подбородок, обводя взглядом худосочное тело забредшего не туда пастушка.       В свете бледной Луны, выглядывающей из-за высоких скал за его спиной, этот юноша выглядит особенно аппетитно: он почти висит на сковывающих его руки цепях, еле держится на израненных кровоточащих ногах, выпячивает нагую грудь вперед, чуть приоткрывая свои уже почти обескровленные губки.       Аппетит будоражит разыгравшегося вампира, и он, шипя, приближается… принюхивается к его вкусной крови, которая впитала в себя примесь луговых трав, облизывается, ощущая запах людского испуга, смешанного с чем-то, что… Юнги не может разобрать.       Подкрадывается ближе, тянет свои длинные пальцы к парню, почти впиваясь к него, ревностно проходясь по его груди, опускаясь ниже, к животу, чувствуя, как закипает его жажда, как сводит зубы, как от его запаха хочется выть на Луну, вонзать клыки в собственные мертвецкие губы.       Юноша привлекателен: он зорко осматривает его наготу, проходясь коготками по острым плечикам, напряженном животу, плотоядно обводит язычком свои губы, видя, как из ранок сочится молодая кровь.       Пленник устало приподнимает подбородок, пытаясь разглядеть монстра, но повязка на глазах приказывает перед смертью видеть только темноту и рисовать в воображении то страшное чудище, о котором рассказывали старые бабки в деревне.       Юнги ухмыляется этой почти детской заинтересованности увидеть того, кто вот-вот выпьет всю его кровь.       — Я достаточно тебя пытал, разве нет? — шипит Юнги, опуская руку ниже… ниже живота, — ты сейчас-с-с… такой горячий… твоя кровь… так и бурлит, — мурлычет мертвец, делая шаг навстречу беспомощному узнику, притягивая его лицо за подбородок, — такой… хоррр-оший, — ухмыляется, — так много плакал…       Пастушок чувствует, как чудище приближается… чувствует, как замирает прямо у его лица, чувствует, какой он холодный, чувствует, как мурашки бегут по коже, а потом чувствует… как язык вампира проходится по его горячей щеке, как он слизывает его слезы, довольно подбирая их обжигающе-холодными колючими губами.       — Но совсем-совсем не кричал, — мурлычет вампир, больно цепляясь за послушный подбородок, — такой сла-а-дкий, — острые пальцы крадутся вниз, к еще совсем свежим кровавым рубцам, надавливают на них, чтобы юноша начал шипеть от боли, и это еще больше завораживает вампира, — тебя наверня-я-ка кусали комары больше, чем прочих, — упирается клычком в его подбородок, будто снимая пробу, — вот ты и навлек на себя сс-самого большого.       Ледяная рука проводит по еще горячему обнаженному телу, пальчики все больше задевают мелкие колотые ранки, размазывают кровь по коже, пачкаются в ней, укладывают вкусные следы крови перчаткой на руках, клыки уже так и чешутся, покрываются ядом, десна режутся, набухают, но… но что это?       … Юнги прислушивается: ему показалось, или его пленник только что издал стон… наслаждения?       Он чуть отдаляется, больно давя пальцем в самую рану, почти проникая внутрь, почти царапая парня изнутри: лицо того краснеет, но он выпячивает нижнюю губу, сглатывает, и кадык быстро сокращается…       — Е… — шепчет обезвоженный пастушок, — …ещ… ещё…       …Еще?       Вампир больно вдавливается в раны уже двумя руками, глядит своими золотыми глазками-магнитами в прикрытое глазной тряпкой лицо, пытается счесть давно забытые человеческие эмоции, но там, кажется, нет ничего людского…       Шея парня напряжена, видны вкусные сочные венки — впивайся хоть прямо сейчас… Губы влажно блестят глянцем, и их тоже хочется испить, но… по-другому испить.       Юнги больно проводит по груди юноши, оставляется краснючие полосы, ведет вниз, к самому окончанию подтянутого животика… колит там, проходится ноготочками и опять…       Слышит, как скулит пленник, но не так, как скулили те, прочие…       Этот звучит по-другому.       Этому нравится.       Вампир срывает грязную повязку с лица, удивляется, как он раньше не мог заметить, что у этого пастушка такое… красивое лицо. Почти девичье, аккуратно сложенное, но от бурлящей крови раскрасневшееся, напряженное… почти в исступлении.       Черные глазки бесстрашно глядят в гипнотические уже красные глаза вампира на охоте, а губы вдруг… искривляются в улыбке.       — Дитя… — вампир приближается к вытянутому лицу, мертвецкое дыхание холодом целует живые губы, — ты совсем не боишься меня? Я ведь собираюсь выпить тебя… всего.       — Бабки-колдуньи из деревни сказали, что у меня старая душа, — облизывает губы, — я мог знать тебя в прошлой жизни… Зачем мне бояться старого знакомого?       — Жизнь дается лишь одна, — шипит словами, — мы никогда не могли быть знакомыми, ребенок.       — Откуда тебе знать, что жизнь дается лишь одна? — он тянется подбородком ближе, но Юнги отдаляется, — у тебя уже идет вторая жизнь.       — Жизнь? — вампир демонстрирует острые изнывающие зубки, — ты думаешь, это жизнь? — льнет ближе, чувствует на себе влажное живое дыхание… — глупый… это лишь постоянная жажда и поиск…       — … Поиск чего? — человек прикусывает нижнюю губу — своими людскими некрепкими клыками.       — Поиск… — вампир принюхивается, почти с ума сходит от его сладкого запаха, от запаха его пота, от запаха его бурлящей живой крови, — чего-то… нового.       — Разве жизнь человека не то же самое? — пастушок смеется, — меня все в деревне прозвали Хосоком-дурачком, но они просто… никогда не поймут, что мне не нужно то же, что и обычным людям…       — А что тебе нужно? — вампир больно царапает его, чувствует, как под кожу забивается его молодая кожа, видит как он от удовольствия закатывает глаза.       — Что-то… новое… — он приподнимает подбородок выше, жмурится, подставляясь под длиннющие пальцы-ледышки, млеет, — …ещё…ещё… сильнее…       То потаенное чувство, которое Юнги пытался отыскать на протяжении долгих лет, то спрятанное ощущение, которое он разыскивал в чужих стонах боли и воплях о прощении, та невероятная эмоция, которая едва ли оживила его мертвые внутренние органы вдруг струной сыграна на вампире.       Он почувствовал.       Что-то новое.       Почувствовал, что… не хочет убивать этого юношу, не хочет испивать его без остатка, не хочет видеть, как из него навсегда уходит жизнь…       Чувство давно забытое, ощущение как-будто бы больше не нужное, устремление погребенное вместе с его земной жизнью вдруг поднимается из могилы, выкапывает само себя из-под грязной земли и вдруг охватывает Юнги со спины, падает на него, заставляя бледное тело почти упасть на Хосока…       …На губы Хосока.       Кровожадно, грязно, больно вампир впивается в губы Юноши, рычаще притягивая его хрупкое тело; он не поспевает за собственными клыками, и они режут губки паренька, отчего поцелуй становится кровавым, липким, мокрым, пачкающим губы вампира — не сойти бы с ума, не озвереть…       …Пастушок стонет в губы зверя не только от боли, но и от услады чувства, стонет, потому что ему… ему правда нужно больше, горячее, слаще, ему нужно это ощущение, когда я тебя будто сдирают кожу…       Когти монстра снова проходятся по его обнаженной плоти, и он подается им навстречу, подставляется, умоляя впиться в себя, требуя, чтобы вампир не останавливался, чтобы обжигал своими холодными мертвыми прикосновениями.       Хосок кусает бескровные губы вампира тоже, чувствует на своем языке язык чужой — тот в его же крови пробирается глубже, испивает его, клыки колят-колят, почти режут. Разведенные руки пастуха стемятся навстречу вампиру, цепи колко сдерживают его порыв — только обнаженная использованная кровоточащая грудь стремится вперед, пачкает рубаху вампира, выпячивается, требует… требует новых ощущений.       Колючие зубки вампира проходятся по его шее, почти протыкают кожу на ней: Юнги чувствует, как пульсирует кровь прямо под сладкой дермой, но опускает самого себя ниже; опьяненный чувством чего-то нового, он припадает к соскам юноши, что извивается под его стальной хваткой.       Хосок не вырывается, но просит большего, он стонет, но не скулит, он просит, но не выпрашивает, и почти затихает, когда чувствует, как язык мертвеца обводит его сосок и когда слышит… слышит, как вампир довольно урчит…       Пастух с самого детства был ненормальным, не таким, как остальные дети: уходил в лес в полнолуние, чтобы его, наконец, забрали домой, варил зелья из камней и травы, шептал придуманные заклятья, во снах танцевал с нечистью — бабки говорили, что его подкинула кузнецу ведьма, и он верил в это. Верил в это, как и в то, что его человеческий век закончится рано.       Боль терновым венком режет его голову, он чувствует, как кровь буквально сочится из него, он ощущает жгучую боль в каждой клеточке тела, только вот больше всего он чувствует жар… жар снаружи, внутри, жар… ниже живота.       И желание, чтобы этот монстр впился в него еще сильнее — так сильно и больно, чтобы можно было потерять сознание. Желание, чтобы этими цепями передавили его конечности и сжали горло — но лучше, конечно, чтобы горло сжимала рука вампира с фарфоровой кожей и красными от крови губами.       — Ещё… — он говорит твердо, тянется грудью к языку кровопийцы, закрывает глазки и…       Вампир вдруг останавливается, и Хосок открывает глаза — сталкивается с звериными красными глазами монстра, который, кажется, теперь ни за что не остановится. Тугая рука хватает пастуха за горло, сдавливает так сильно, что каналы воздуха сразу перекрываются, но пастух лишь улыбается… улыбается, потому что этого он и хотел.       Вторая рука вампира вдруг обхватывает его плоть внизу: пастух почти что падает сквозь землю, почти и правда начинает скулить от удовольствия и наслаждения…       — Ещё…- шепчет сдавленно, — ещё…!       Когда Юнги чувствует пульсирующий член в своей руке, он уже почти не держит себя в руках: он хочет разорвать плоть пастушка на части, хочет не просто выпить его, но сожрать, впиться в горячее мясо, хочет надеть его запах на себя и познать его вкус полностью, но… но это не будет чем-то новым для него.        Он тянется к его шее медленно, чувствуя каждое мгновение, чувствуя что-то иное… наконец-то, чувствуя что-то кроме желания крови и смерти…       Язык чувствует горячую шею, клыки впиваются в кожу и медленно…медленно пронзают пастушка, пока рука вновь и вновь проходится по его разгоряченному члену.       Хосок закрывает глаза. В последний раз в своей жизни.

***

      Вампир принюхивается, смотрит в непроглядную темноту леса перед собой, замирая, улыбка вяло вяжется на лице; мертвец горбится, ехидно порыкивая, делает неосторожный шаг вперед.       Рука из-за спины быстро ложится на его плечо, будто предостерегая:       — Девки купаются еще, — принюхивается Юнги, смотрит в ту же сторону, — в воду за ними полезешь?       — Но ведь они… — сглатывает новообращенный, — сейчас самые… беззащитные… беспомощные…       — Разбегутся по разным сторонам, а ты не опытен еще, — Юнги перекладывает руку на шею, едва проводит пальчиком по зажившему шраму, — да и плавать вампиры… не любят, — улыбается, — вот начнут выходить одна за другой…       — И мы ее сожрем! — оголяет клычки Хосок, сверкая красными глазками, — всю, всю выпьем… вкусная… — принюхивается, чуть прикрывая веки, видя где-то вдалеке молочную румяную девку с длинными косами и здоровыми грудями.       — Ты такой… монстр… — вампир проводит кончиком языка по щеке младшего, — ребенок еще совсем… с необъятным аппетитом.       — Я же говорил, что у меня старая душа, — подается к фарфоровой коже, вдыхает его потусторонний аромат, — никакой я не ребенок…       — Ну, ну… без меня бы уже с голоду умер, — сухие пальчики ползут на торс вампирчика, — обождем.       — Юнги…? — Хосок опирается на грудь вампира, задумываясь… он не чувствует от него ни тепла, ни холода, не чувствует от него ничего живого… но чувствует что-то иное.       Что ни один человек никогда не испытает. Никогда.       Что-то новое.       — М? — вампир усиливает хватку, вжимает подушечки пальчев в покрывшееся шрамами тело.       — Е… — закатывает Хосок глаза, подставляя лицо, подставляя свои синюшные губки, — е…ещё…       И Юнги дает ему то, о чем он просит: уже не с острыми клыками и болью, но с губами и… и чем-то новым внутри.