my star and my universe

      Он шлепает босыми ногами по холодному полу, приближаясь; Чон, глядя на него, едва прыскает улыбкой, прячет ее под ладошкой, еще больше тая на твёрдом деревянном кресле своего великого императора…       …Сейчас Мин вряд ли похож на того, кто отдает приказы и посылает на верную смерть, но чертовски похож на того, от кого все внутренности завязываются в узелок, перекрывает каналы воздуха. И, нет, не потому что это бьет страх перед кем-то грозным, но потому что это извивает и спирает неподдельным и неподвластным человеку восхищением.       Уж у Чона-то точно никаких шансов не было воспротивиться Императору — прошел… год, с тех пор, как они виделись в последний раз.       Очевидно, в честь встречи после долгой разлуки Император решил немного… поощрить верного подданного.       Золотые цепочки блестят на его подтянутом животике, как-будто бы обвивая символ его исключительности: вытатуированный дракон лежит на его боку, головой располагаясь на ребрах, растягиваясь на натянутой коже торса — его Хосок гладит в первую очередь, притягивая Юнги к себе ближе.       — Что за набедренная повязка? — прыскает почти со смехом, глядя на скромный кусок черной ткани с вышитым золотыми нитями драконом.       Рука Хосока чуть опускается ниже, взгляд тоже; молодой человек чуть подкипает, определенно понимая, что под этой тканью нет больше ничего… Пальчики игриво проходятся по золотым цепям на теле, губы тянутся вслед за ними, усаживают в живот первый поцелуй, от которого Юнги чуть приоткрывает губки, приближаясь еще ближе.       — Не нравится? — запускает руку в волосы Чона, задерживая его у своего живота.       — Я люблю в тебе все, мой император, — Хосок проводит язычком по торсу, укладывает пальцы на талию Мина, вжимаясь, — кроме твоего странного желания убить меня.       — Убить тебя? — прыскает смехом, — ты исполнял важную миссию. Я бы никогда не послал тебя за смертью.       — Поэтому всего лишь послал меня в стан врагов шпионить? — поднимает глаза, обвивая талию молодого человека руками, — отослал подальше от себя, потому что я тебе надоел?       — Потому что ты — мое единственное уязвимое место, — кладет уже две руки на лицо, поглаживая, — я не могу думать ни о чем другом, когда ты рядом.       — Но когда я далеко… не думаешь ли ты о том, убили меня или еще нет? — он переносит горячую руку на пах беззастенчиво, почти резко, грубо, сразу же обвивая член императора, от чего тот даже чуть заикается, но подставляется под прикосновения желанно, рьяно.       — Страх потерять тебя подстегивает действовать более решительно, — Мин проводит по своему животику, играясь с цепями, будто завлекая младшего, — ты — мой запрет отступать и бояться.       — Я не соглашался на это… — глазки его стреляют охотничьим копьем, острие взгляда цепляется за взгляд беловолосого принца с хвостом на макушке.       — Я тоже.       Юнги ставит ногу на кресло рядом с Чоном, чуть прикрывает глаза. Чон уже почти что не целует его живот, но облизывает то всей поверхностью язычка, то вырисовывая аккуратные узоры самым кончиком, прикусывая потом кожу, чуть натягивая ее, рисуясь клычками, пока пальцы аккуратно обводят набухающий член под тканью.       Тяжелеющее дыхание Юнги ласкает ушки Хосока, когда он проникает под повязку.       Чон придерживает тело императора, выцеловывая его животик, быстро проводя рукой по члену, задерживаясь на вершинке, чувствуя, как Юнги тянет вперед свой пах все больше; Хосок всегда понимал своего императора без слов — достаточно было одного взгляда, едва заметного движения или… или даже неровного дыхания; он и сейчас понимает, что именно хочет Юнги.       Язык немного подрагивает, когда кончик прикасается к горячей головке, опускается затем всем поверхностью, проводя по длине, лишь потом обволакивая губами, обводя член языком уже внутри рта.       Юнги обхватывает голову Чона, насаживая того глубже, ощущая, как тот жарко принимает его, подается головой, придерживает член рукой за основание, обхватывая в кольцо, чуть потирая.       Длинные пальцы императора проникают в волосы Чона, направляют его голову, в какой то момент задерживают… Пах его вдруг пихается в горячий ротик младшего, который почти мурлычет, вылизывая своего хозяина, обхватывая его ягодицы, остро вонзаясь в них пальчиками, чуть раздвигая их, шлепая по ним.       Мин чуть выгибается, поднимая подбородок к потолку, приоткрывая губки, облизывая их; грудная клетка его быстро вздымается, пока внизу, искусным плетением, схлестываются нервные окончания, сильно надавливая; возбуждение пульсирует и утыкается в глотку охотно принимающего и мычащего Чона… Юнги проводит рукой по его взмокшей шее, надавливая на нее, задерживая ротик на своем конце чуть дольше, а потом…       Вдруг отдаляясь. Одним легким движем Мин развязывает повязку, которая мгновенно падает на пол: вид девственно обнаженного императора Мина щекочет Хосока изнутри, и он довольно облакачивается о спинку сидения, укладывая свою ножку на подлокотник.       Собственный член упирается во влажные штаны, но теперь это не его проблема. Мин замирает над ним, ставит ногу прямо меж Хосоковых ног, медленно притягиваясь к промежности, наблюдая за тем, как Чон медленно развязывает свой ханбок, оголяя трепетно дрожащую грудь.       Хосок почти камнем замирает, когда чувствует, как холодная нога начинает надавливать на его член через ткань штанов, как она начинает мягко массировать, поглаживая, вдавливая в кресло, отчего хочется извиваться пресмыкающимися, отдаляться от этих опасных, но желанных движений… Почти неосознанно Чон хватает ногу за щиколотку, прижимая ее к себе еще сильнее, направляя ее… он чувствует, как шевелятся пальчики, чувтсвует, как это пробирает до самых костей… Круговые массирующие движения превращают Чона в месиво, где самая твёрдая часть — его стоящий член.       Но до самой крохотной частицы в теле пробирает другое: вид садящегося на колени императора Мина, притягивающегося к его паху, вид раскрытых влажных губок и тянущихся к нему жилистых рук, на которых вдзулись венки.       Ощущение чужих губ на собственном члене — уже прекрасное наслаждение, но осознание того, что эти губы принадлежат самому властному человеку в Империи… принадлежат… любимому человеку.       Чон приподнимает таз, больше проникая в рот Юнги, почти трясь о прижимающийся язычок внутри; руки императора подхватывают его за зад, приподнимая, сжимают сочно, жадно. Пальцы Хосока хватаются за высокий хвост блондина, наматывают их, больно натягивают на голове…       Головка толкается в императорское нёбо, пока нижняя часть члена оказывается во владениях язычка, что обводит венки и обволакивает кожу; Хосок уж не может сдержать низких стонов, рычит сквозь губки, высоко поднимая ногу и ставя ее на подлокотник, опускаясь ягодицами чуть ниже.       Чон чувствует пальцы Мина, чувствует, как они ласкают его проход, чуть надавливая; он быстро перехватывает руку императора, подносит его пальчики ко рту, смачно облизывая, смачивая своей слюной, пропуская и обсасывая почти каждый, возвращая их потом обратно, подталкивая…       Мин отстраняется от члена, но жадно смотрит на губы Хосока, пальцами продолжая обводить колечко мышц. Чон впивается в губы с животной жадностью, с выпущенной на волю страстью, которая сидела взаперти на протяжении целого года и которая теперь топит Мина и окутывает своими присасывающимися щупальцами.       Горячим безумием сносит их двоих, перекручивает, когда оба они слышат вязкие стоны друг друга, вытаскивает из собственного тела, когда Хосок чувствует, как внутри него шевелятся пальцы, как они проникают глубже, пока императорские губы присасываются к его нижней, а собственная ладонь оглаживает его воспаленную головку.       Чон почти растекается на твердом кресле, ставя и вторую ножку на подлокотник, опускаясь еще ниже — Мин почти не церемонится, подается членом вперед, проникая внутрь, с силой прикусывая свою губу. Хосок сплетает свои руки над головой, закатывая глазки, прикрывая веки. Его стон опьяняет Юнги, вынуждает двигаться резче, грубее, быстрее, побуждает буквально втрахивать младшего в кресло, сжимая руку на его шее.       Он быстро закидывает его ножки на плечи, продолжая двигаться резко и напыщенно, ощущая всей поверхностью своего пульсирующего члена то, как внутри хорошо, приятно, туго…       Хосока бьет вспышками и перекручивает, когда император из раза в раз попадает по заветной точке внутри; мир его переворачивается с ног на голову еще и потому что Юнги вдруг резко хватает его, приподнимая, меняя позу.       Юнги садится на кресло, крепко держа младшего за талию, глубоко насаживая его; Хосок льнет плотно, близко, обвивает шею блондина, охотничьей псиной разыскивая сладкие губы, вонзаясь в них потом, как собака в шею дичи. Колени его неудобно упираются в деревяшки кресла, но боль придает еще больше красок всем ощущениям. Чон начинает извиваться на члене, плавно извиваясь, волной пропуская импульс по всему телу, упираясь собственным концом в напряженный мокрый торс императора.       Хосок подается назад, опирается о колени молодого человека, скача, чувствуя потом мокрые поцелуи на груди, чувствуя горячий язык на сосках и крепкие руки на спине, чувствуя, как задыхается, как не остается в голове ни единой мысли…       Это всегда, как вспышка, как рождение заново, как перезагрузка: он изливается на живот императора за мгновение до того, как Мин быстро вынимает свой член и дергается в оргазменном экстазе, кончая на свои же ноги и спину Хосока, тяжело утыкаясь головой в грудь, почти кусая его ребра, пока Чон крепко обнимает его за шею, тяжко мыча, чуть трясь о торс Мина уже на последних секундах пьяного экстаза.       — Я тебя еще и поэтому отсылаю, — сухо проговаривает Мин низким голосом, быстро дыша, — ты — это все, чем бы я постоянно занимался.