my star and my universe

      Юнги аккуратно присаживается рядом с почти кукольной фигуркой Хосока; омега аккуратно расправляет подолы своей шелковой юбки, устраивает небольшую круглую корзиночку рядом с коленками Чона, застывшего в покалывающем страхе.       Мин смотрит почти нерешительно, прячет взгляд в скованные пальчики Хо, которые нервно перебирают друг друга.       — Не волнуйся, Хосок! — Юнги подсаживается чуть ближе, кладя свою легкую ладонь на Хосокову, — говорят, господин Ким — достойнейший вариант, — чуть отводит голову в бок, аккуратно заправляя короткие рыжие прядки волос за ухо, — он будет оберегать и беречь тебя!       Хосок почти неприступен — на холодном вытянутом личике ни одной эмоции: оно, фарфоровое и обескровленное, замирает во вполне понятной для Юнги эмоции — страх перед новым все равно будет.       Хосоку предстоит многое… новый дом, новые устои… его альфа, который должен взять его в эту ночь.       — Тебе не стоит беспокоиться, — подбадривает омега, выдавливая из себя улыбку, — ты — лучший из нас! — пододвигается ещё ближе, утыкаясь коленочками в колени омеги, — твои танцы завораживают любого, игра на инструментах не имеет себе равных… ты можешь поддержать любой разговор, ты… ты..!       — Юнги… — омега перехватывает пальцы рыженького парня, — я волнуюсь не из-за этого, — он грустно улыбается, едва поднимая взгляд, — я знаю, что понравлюсь господину Киму, — ведёт подбородком, — я уже понравился…. Я беспокоюсь по другой причине.       Омега вдруг чувствует, как длинные пальцы Хосока проникают под его одеяние, аккуратно кладутся на запястье: так и замирают в одном-единственном затаившимся прикосновении на тонкой кожице под одеждой…       — Я переживаю, что мы с тобой… — розовые губки дрожат, — не увидимся больше…       Мин подрагивает изнутри, мыслями стремясь к одному-единственному прикосновению жемчужноволосого; он так красив в своих одеяниях, что Юнги трудно не смотреть на него… но ещё труднее осознавать, что это может быть правдой.       Господин Ким — из столицы… Да и связь омег, выросших в одном окия, не просто не поощряется — порицается. Вплоть до всеобщего позора…       — Что за вздор! — вздыхает Юнги, нервно отдаляясь от легкой кисти омеги, хватая корзиночку с косметикой, — меня тоже когда-нибудь заберут в столицу! — улыбается, нервно разыскивая красные краски для губ, — я ведь тоже не так плох собой…       — Юнги, ты — лучший, — Хосок краснеет, но под слоем белого грима на лице этого не видно… как и не слышно бегущего наперёд сердца, выскакивающего из груди порханием журавлиных крыльев.       Как не видно голубой грусти в глазах и тревоги в душе, что плачут протяжными горными речками по внутренним протокам.       —…Хосок…— сглатывает, опуская темные реснички, — не стоит сейчас… лучше подумаем о том, как будем вместе посещать театры в Столице? Гулять по паркам ранней весной? Говорят, там катают на милых деревянных лодочках! — Юнги берет краски, замешивает.       — Ты же не знаешь… — голос становится бесцветным, — что когда господин Ким сделает меня своим… мы не сможем…       — Сможем, сможем!! — вторит, слыша, как ложью жжется каждая-каждая буковочка, — наши господа будут добры к нам, они будут позволять…! — качает головой, — не забивай себе голову! Сегодня у тебя такое важное событие…! Поверни-ка ко мне голову, — вздыхает с покрывшийся тенью тревогой, спрятанной в уголочках глаз, словно в дальних уголках ящичков, — накрасим тебе губы? Господин Ким будет восхищён тобой!       — Как скажешь, — показывает нежную улыбку омега, поднимая подбородок, — сделай меня самым красивым!       — Ты уже самый красивый! — Юнги привстает на коленях, задерживаясь у лица Хосока, сам дребезжит шелковистой тканью на ветру, втягивая запах омеги.       Хосок всегда пах для него вкуснее всего, он всегда был самым-самым! Самым лучшим, самым прекрасным, красивым, талантливым… и даже совсем не обидно было, когда Чон обходил его во всем, наоборот: Юнги хотел отдавать ему все самое лучшее, хотел, чтобы он был впереди.       От Хосока пахнет гортензией и сочными ананасами с кокосовой стружкой, Юнги никогда-никогда ничего подобного не ощущал: и мягкость цветов, и терпкость фруктов. Как и сам Хосок…       Кисточка аккуратно ложится на губу Хосока, Юнги почти щекочет ей, аккуратно обводя контур.       — Я ведь помню… — вдруг шепчет блондин, чей взгляд топит Юнги, — ту ночь, когда…       — Я… — сглатывает нервно, продолжая покрывать красной краской губки Хо, — я тоже ее… никогда не забуду.       То был блеск Луны в глазах друг друга и сладкий запах цветущих слив на улице; то было тяжёлое дыхание других омег, спящих в той же комнате, и их горячие робкие переплетенные пальчики; то были глупые слова и детские клятвы, данные друг другу, то были… самые нежные… нежные чувства.       То был их первый поцелуй: робкий, неловкий, почти что чмок в губки, который вдруг их сильно напугал… за который их потом отругали — уже почти не детская шалость, а страшный запрет. Поцелуй, который они никогда больше не повторяли, но… но всегда…       Хотели.       Хотели почувствовать губы друг друга в полной мере: не просто провести языком по кожице спелой сливы, но вонзиться зубами; наблюдать за листьями сирени не из окия, но прогуляться по аллеям рядом с каналами и опадающими деревьями; не проводить чайную церемонию для своего господина, но самим стать участниками и испить этот напиток.       Рука Юнги замирает, когда он видит взгляд Хосока перед собой: на веках его лежат красноватые тени, но в самих глазах куда больше кроваво-красной боли и сожаления.       Хосок пальчиком отодвигает от себя кисть, чуть приближаясь ближе:              — Юнги, я… — замирает Хосок у лица Юнги, — я никогда не… не полюблю господина Кима, — рыжая омега чувствует его взгляд не просто на себе, но внутри себя, — он — хороший человек, но я не смогу отдать ему своё сердце.       Парень кладёт руку на своё сердце, и Юнги видит, как сжимаются белые пальчики на кимоно:       — Потому что мое сердце уже не только мое, — склоняет голову, — я никогда не смогу его полюбить, потому что уже полюбил.       Стаей испуганных птиц сердце Юнги взмывает до самой макушки — он чувствует, как пальчики Чона кладутся ему на щеку и нежно очерчивают линии, будто не кожа утнего, а водная гладь: смущение, смешанное с желанием, проходятся по его лицу водными бугорками, как от брошенного в толщу воды камешка.       — Я уже полюбил тебя, — Хосок выбрасывает горькие слова, выдыхая, — и никогда не откажусь от этих чувств.       — Я… я…. — Юнги задыхается, притягиваясь, — нам так нельзя, так нельзя! — шепчет почти в губки, но знает, что не собирается сопротивляться, ведь он… и он тоже.       Влюблён в Чон Хосока с самого первого дня встречи.       Омега влюбился в омегу — какая горькая морская вода! Солено, невкусно… как сильно сушит жизнь…       — Я запомнил наш первый поцелуй на всю жизнь, — Хосок улыбается, протягивая пальчики к уху омеги, чуть задевая рыжие прядки, — так позволь мне… запомнить… наш последний поцелуй?       — И я люблю тебя, Хосок, — Юнги смотрит в глаза, — забери этот мой поцелуй… больше никто и никогда не узнаёт этого моего вкуса, — парень аккуратно кладёт руки на талию парня, — обещаю. Только… только для тебя.       Запах гортензии смешивается с запахом утреннего тумана и росы на молодой зелени: никто не мог уловить запах Юнги так, как всегда делал это Хосок.       Их губы сцепляются в поцелуе — уже совсем не детском, но….       Но последнем.