my star and my universe

      Солнышко целует Хосока в самый кончик носика, но луч быстро сдувается с загорелой кожи легким дуновением ветра; парень приподнимает голову и быстро укладывает на голень Юнги свернутое полотенце, ложится обратно — друг перекладывает ногу через его торс, чуть сгибает ее в колене и, как и Чон, утыкается в шуршащую на ветру книгу.       Лениво. Жарко.       А еще очень сладко — так пахнут цветущие сады рядом с домом, сочная зеленая листва, шуршащая над головами, в которой ветерком замешивается средиземноморский соленый воздух; буквы в книге расплываются, глазки под плотными солнцезащитными очками прикрываются сами собой, и летний зной мало-помалу утягивает Хосока в дневной сладкий сон.       Тут, в тенистом дворе всегда так: либо поддавайся безумному искушению раствориться на атомы и намертво прибить себя к широкому двухместному шезлонгу, либо сопротивляйся и сделай хоть что-то, чтобы не упустить день — сопротивление обычно всегда терпит поражение.       Хосок быстро кладет книжку на грудь, поворачивает голову, чтобы глянуть на своего друга по переписке, который еще пару дней назад был как-будто ненастоящим для него: не имел ни звучащей формы голоса, ни даже реального лица — нет, Хосок хорошо знает Юнги, как Юнги Хосока, но… все даже самые лучшие письма и изящные громкие буквы и рядом не стоят с молчаливым пониманием того, что этот друг и правда здесь; написанные на бумаге слова не сравнятся с тем, чтобы вживую быть рядом с тем, с кем он делил долгими зимними вечерами свои переживания и размышления.       — Так значит, — начинает он так, будто они ведут диалог, хотя оба молчали весь последний час, — последний раз, когда ты мне писал, ты собирался переспать с той девчонкой. С Ёнджин. Как оно?       — А? — глядит поверх страниц через очки, — никак. У нас ничего не получилось, — переворачивает страничку.       — Чего так?       — Не знаю… — задумывается, опуская чтиво себе на живот, — ну… стремно это как-то было…? Ну и честно? — снова смотрит в текст, — я, видимо, так переволновался, что у меня не встал.       — Реально, стремно, — смотрит в небо над собой, размышляет, — ты не расстроился?       — Чего мне расстраиваться?       — Ну-у-у, — размышляет, — мне бы было обидно, если бы у меня не встал в первый раз. Как потом ей в глаза смотреть? — хихикает.       — Она тоже не особо расстроилась, она такая типа, э, ну ладно, слава Богу, значит, боженька уберег, — передразнивает девчонку, посмеиваясь, пока Хосок пытается представить ее: какие девчонки нравятся Юнги? Высокая она или низкая? Стройная или покрупнее? Насколько большая у нее грудь? — Так что, ты все еще ближе к тому самому, чем я.       — Ага, ну да, — перекладывает руки за голову, — Джу классная, — ухмыляется, — будет на танцах, так что познакомишься с ней, — опять глядит на Юнги, — но все же, Юнги… она тебя… ну? Трогала?       — В смысле? — не понимает.       — Ну, ты чего не знаешь? — чуть приподнимает голову, — не сразу же надо совать своей девушке член в вагину, ее сначала нужно… ну потрогать? Чтобы ей приятно стало. И девчонка тоже должна парню так сделать.       — Подрочить типа?       — Ну, не совсем, — прикусывает губку, привставая, — мы с Джу еще только друг друга… ну трогали… знаешь, у них там так… — вспоминает ощущения, — …ну мне отец рассказывал, если там уже мокро, значит, ты все делаешь правильно.       — Блин, круто, что твой отец с тобой так открыто об этом говорит, — чуть приподнимается с шезлонга, откладывает книгу, — мой со мной никогда не говорил об этом… — чуть сгибает спину, наклоняется ближе, — слушай, Хосок… а как… как она тебя трогала…?       — Ну, так не объяснишь, — он полностью садится, когда понимает, какие мысли вдруг начинают бегать в его голове — мысли эти вынуждают его хитро-хитро начать улыбаться и взглянуть на Юнги почти с чертиками в глазках, — пока почувствуешь сам, не поймешь.       Юнги вдруг застывает: рука Хосока оказывается у него на паху без какого либо предупреждения… ладонь, как и пальцы, не шевелится, но парень явно чувствует… давление. И то, что ему это нравится.       — Ты чего? — не понимает, но и не отстраняется.       — Да знаешь… вспомнил всю нашу переписку… ну, мы много с тобой обсуждали гомоэротизм в рамках искусства: Данте и Вергилий, Караваждо, Бронзино… Оскар Уайльд и его «Дориан Грей»…       — Да, но мы не обсуждали, что ты положишь руку на мой член.       — А тебе не хочется этого? — делает вид, что собирается убрать ее, но ожидаемо оказывается задержанным Юнги.       — Просто не понимаю, к чему ты это?       — Разве это можно трактовать по-разному? — усмехается, чуть сжимая пальчики.       Юнги перекручивается отжимающимся бельем в барабане стиральной машинки, но вместо того, чтобы разумно податься назад, кладет свою ладонь поверх руки Хосока, вынуждая его вжаться сильнее.       — Вообще, да, — горделиво поднимает подбородок, — искусство всегда трактуется по-разному, ведь все зависит от точки зрения наблюдателя.       — Ладно, я трактую это просто: уподобиться великим творцам прошлого и… — ухмыляется, — попробовать разные вещи, пока мы не разъехались по домам. Я думаю о многих вещах… почему бы это не сделать с таким же ценителем искусства?       — И… и чего ты хочешь…? — голос немножко дрожит, пока по коже пробегается нервная волна щекотных мурашек.       — Чтобы тебе было приятно, Юнги, — улыбается, чуть привставая, заставляя того податься назад, на откинутую спинку деревянного лежака, — родители уехали в город по делам… так что…       Хосок ощупывает член Юнги через одежду почти что даже с интересом, пока не загорается по-настоящему от осознания, что его рука вынуждает Мина переживать новые для того эмоции… что его рука заставляет член в плавках твердеть… Мин откидывается назад, сгибает ножки и расставляет их в стороны, а потом тянется вниз, развязывая шнурочек плавок, чуть приподнимаясь.       Чон быстро стаскивает шорты, и Юнги видит, как блестят его глаза, когда он смотрит… туда, меж его ног. Это оказывается почему-то не стыдно — даже естественно? И, оказывается, он… он тоже не прочь взглянуть на Хосока раздетым.       Он и раньше об этом думал, но не допускал даже мыслей о подобном, хотя они и сами прокрадывались: а что если они захотят искупаться вместе обнаженными в бассейне или на море? Или, например, окажется, что Хосок ненавидит загорать в одежде и не хочет, чтобы на его коже оставались следы от плавок…? Или, быть может, он привык спать голышом…? Мыться вместе…?       Он не допускал мыслей о подобном, но они и не спрашивали его разрешения, чтобы быть в голове постоянно.       — Так приятно…? — Хосок проводит рукой по всей длине, чуть приближаясь.       — Угу, — кивает, жмуря глазки, не шевелясь, чувствуя, как большой палец Хосока обводит член по головке: мурашит… он и правда сейчас расплавится и придется его соскребать с лежака; нервные веревочки скручиваются у основания живота так, что хочется свернуться клубочком и еще сильнее прижать к себе в руку…       …И толкнуться в нее.       Мин понимает: это будут замечательные каникулы.

***

      — Как тебе не стыдно! — хохочет Юнги, громко топчет по грунтовой дороге, поднимая пыль, держась за живот, — почему ты не пошел с Джу…?       — А чего мне с ней ходить? — смеется тоже, похлопывая Юнги по спине, отворяя калитку, ведущую к дому.       Ночь прекрасна: самая летняя из всех, что может быть — и огромная круглая Луна, и стрекот насекомых, и остатки вкусных дневных запахов с полей; Здесь все еще слышно приглушенную музыку из центра города, откуда они пришли, но укрытый в тени дом укромно сопит: в комнате родителей не горит свет, домработница и садовник видят уж десятый сон, и только где-то чуть вдали, скручиваясь вместе с веселыми басами, шумит соленое море…       — Как тебе Джу? — чуть замедляет шаг, прикрывая калитку за собой: говорит тихо, ведь, наверняка, окна в комнате родителей раскрыты настежь.       — Хорошая, — уверенно замечает, — высокая…!       — Она за два лета знаешь, как изменилась…! Увидел бы ты ее в прошлом году, не посмотрел бы в ее сторону… — он видит, как Юнги начинает шагать в сторону дома, поэтому быстро хватает его за руку останавливая, — так почему мне должно быть стыдно?       — Ну, как почему…? — он вытягивает свою руку из чужой, но останавливается очень близко, что еще один шаг, и вот он, Хосок, — такое делать с ней на танцполе, а потом уйти, только чмокнув ее в щечку? — аккуратно пихает того в плечо, — там все видели, что если б не люди рядом, она бы на тебя запрыгнула.       — Правда? — довольно ухмыляется, опуская плечики, задумываясь, — я, по правде говоря, так танцевал не для того, чтобы ее привлечь, хоть она и классная, — выдыхает, — ну, в том смысле, что если мне понадобится, я и так могу сделать с ней все, что захочется. Если она захочет. А она захочет, — щебечет игриво.       — Для кого ты тогда танцевал? — туда, вниз живота, вдруг положити тяжелые стальные гири, утягивающие назад, ведь Юнги знает, что тот ответит.       «Для тебя».       — Для тебя, — отвечает он, кладет обе ручки ему на плечи, начиная медленно наступать на него, но не вести в сторону дома впереди, а левее… к сараю.       — Тоже хочешь делать со мной все, что хочется, если тебе понадобится…? — ведомый, он легко шагает назад, пока не оказывается прижатым к деревянной стенке запертого на замок сарая: линия обрезанного о крышу света Луны колко делит лицо Хосока на две части — один глазик его блестит в голубом свете, второй проблескивает в темноте.       — И если ты захочешь, — только и отвечает, вдруг прижимаясь.       Они оба немного выпили, и это добавляет ощущениям новый вираж: это же безумство, разве нет…? Но такое вкусное, такое манящее, что ощущение собственной особенности ощущается не иначе, как Хосоков поцелуй в шею — да, именно так. Мягко, слегка мокро, а небрежно упавшее дыхание на ушко заставляет скрутиться небольшой судорогой.       — Признайся, — дышит тяжело, чувствует, как руки Чона скитаются по его телу, прижимаются к разным местам, поглаживают, — ты позвал меня к себе в гости, чтобы совратить?       — Совращение относится к лицам, что не достигли возраста согласия, разве нет? — хитро усмехается, а пальчики лезут под футболку, щекочут чуть вспотевший от ночной духоты животик Мина, — а ты меня даже старше.       — На месяц. Это не считается, — утыкается в его шею, но не осмеливается поцеловать в губы — такие поцелуи это же другое, это совсем другое…       И совсем другое ощущение чужих рук в своих штанах: тогда, у бассейна… Ему казалось, что этого больше не повторится, что эта была игривая шалость, которую они будут хранить между собой, но происходящее сейчас и не претендует на то, чтобы быть шалостью — ему самому не хочется этого. Хочется, чтобы это было по-настоящему.       Юнги быстро расстегивает свои штаны, позволяет Хосоку делать с ним все, что тому хочется — потому что этого хочется и самому Юнги, а еще ему хочется…       Мин быстро перекладывает свои руки на предплечья Чона, меняется с ним позициями и мягко прижимает того к стене; он чувствует собственный член в брюках, чувствует, как невозможно сильно ему хочется снова ощутить Чона на нем, но вместо этого он опускается на колени… медленно, глядя в глаза Хосоку, что и сам судорожно расстегивает ширинку и приспускает штаны…       — Я ни разу этого не делал… — аккуратно Юнги облизывает губы, приближается к паху парня.       — Я тоже… — сглатывает, — и мне не делали…       — Но я хочу, — руки почти трясутся, когда он обхватывает член друга, проводит по нему, приближает ротик ближе: кажется, сердце стучит уже в самом горле, — скажи… если что не так… я постараюсь для тебя.       Когда Хосок чувствует самый кончик дрожащего язычка там, то уже готов позорно простонать; напряжение чувствует не только там, внизу, но и во всем теле: в животе, в груди, в голове… Глазки закатываются, когда он просовывает пальчики во вьющиеся от влажности волосы Юнги и направляет его голову.       Луна на небе сегодня красивая… как и миллиард звезд на небе, на которые Хосок глазеет, пока его друг по переписке ласкает его ртом у старого сарая во дворе собственного дома.

***

      Юнги не может удержаться и ест уже пятый кусок сочного арбуза, который нарезала мама Хосока: кусает так, что сок стекает по подбородку и руке, поэтому ест над раковиной, выплевывая туда косточки.       Зной, зной, зной… он решает доесть и пойти почитать у моря: Хосока, очевидно, не стоит сегодня ждать — опять пропадает с Джу. Он не допускает мыслей о том, что ему обидно от того, что он проводит время с ней, а не с ним, но они и не просят разрешения и сами подкидывают ему в голову картинки о том, как он и она… голые… вместе.       В конце концов, это нормально, разве нет?       Легкий на помине Хосок появляется через считанные минуты: громко хлопает входной дверью, шлепает босыми пыльными ногами по холодной плитке, и даже с кухни Юнги слышит, как быстро тот дышит.       — Мам, пап? — окликает он громко, вынуждая Юнги повернуться.       — У соседей, — выплевывает косточку в раковину, — только что ушли, вы не встретились по дороге?       — Нет, — подходит ближе, перекручиваясь от открытой картинки: Мин, сочный и сладкий от арбуза, в одних лишь только плавках — это и правда не меньше, чем искусство, — я шел со стороны Джу, — подходит ближе, начиная говорить тише, — мы наконец-то переспали, — ухмыляется, — прямо на кровати ее родителей, представляешь? Пока они сидели в саду и курили свои кубинские сигары, попивая апельсиновый сок, — аккуратно укладывает пальчик на талию скукожившегося замеревшего Мина, — но это было недолго, все-таки, когда дело доходит до этого… не так просто держаться… Даже позорно, я так быстро кончил… — Хосок вдруг прижимается к Мину из-за спины, утыкаясь носиком в шею, — с тобой я всегда дольше держусь.       Юнги угловато отдаляется, бросая в раковину обгрызенную корочку полосатого арбуза: хочется и назад, в объятия, но… но теперь что-то мешает, поэтому даже обернуться трудно.       — Поздравляю. Круто, — пытается говорить бодро, — совет вам да любовь.       — Эй, ты чего? — расставляет руки на кухонную тумбу по сторонам от него, — ревнуешь?       — Нет. С чего бы?       — Ревнуешь.       — Бред, — оборачивается, желая проскользнуть сквозь него, — собираюсь на море. Пойдешь со мной?       — Юнги, подожди, стой, — пытается остановить, — слушай, ты скажи, что не так, а то ведь я…       Как и тогда, в самый первый раз Хосок, решившийся на действия без предупреждения, Юнги тоже не собирается распаляться в долгих разговорах: его сладкие, липкие, ягодные губки льнут с Хосоковым губам, его загоревшие тонкие ручки обвивают его шею, его худое костлявое тельце прижимается к торсу парня напротив; не просто прижимается, но льнет, будто прося: «Хосок, обними меня, сильнее, пожалуйста, возьми меня, для меня ведь теперь все как будто по-другому, Хосок, я хочу, чтобы я был у тебя один, Хосок, но ведь это все такая глупость, мы живем на разных концах страны, Хосок…!»       — Нам лучше прекратить все это, Хосок, — отрывается от губ, но руки его все еще держат щеку Хосока: сам не помнит, когда вдруг прикоснулся к нему так.       — Юнги, скажи мне, — порывается снова поцеловать, но та же самая рука его вдруг останавливает, — я ведь думал, что это все ради интереса, я ведь… не думал, что ты по-настоящему что-то чувствуешь, скажи мне, ведь я… я расстанусь с Джу…!       Наверное, он пугается. Пугается того, что есть, что будет. Пугается всего, своих чувств в первую очередь.       — Нет… — отдаляется, — не по-настоящему, — буквы на губах горят, — поэтому лучше все прекратить.

***

      Но он не хочет ничего прекращать: сглупил, дурак, испугался. А как теперь заново заговорить? Как сделать так, чтобы Хосок снова как ни в чем не бывало положил свою руку ему ну пах? Как сделать так, чтобы они снова без умолку трещали о Босхе, Брамсе и о Чайковском?       Как снова читать книги друг с другом так, чтобы мысли не сбивались на раздумья о его вишневых губах и маленькой родинке над ними? Как постоянно не вспоминать вкус их первого и единственного поцелуя, как не пытаться воспроизвести в памяти сочные ягодные арбузные нотки?       Как одним только взглядом сказать Хосоку, что все было для него по-настоящему? Всегда.       Обычно, дружба по переписке с тем, кого ты никогда не видел, не ощущается, как нечто особенное и настоящее, но с Хосоком с самого первого письма все было иначе: он высказал свои соображения насчет концепции ада в «Божественной комедии» Данте, Юнги игриво возразил, что все это не особо важно, пока в аду все еще есть восьмой круг ада, где можно будет наблюдать за боем Скикки и Капоккио.       «Тогда проведи меня туда, Данте»       «Конечно, Вергилий». — ответил он ему в письме, и тогда оба поняли, что попались.       Такие несуразные глупости, облаченные в любовь к искусству, не могли быть чем-то ненастоящим; в какой-то мере, искусство — это обман, заставляющий поверить в невозможные сюжеты и миры, заставляющий воспринимать весь этот мир на ином чувственном уровне.       Но… все решает субъективная точка зрения наблюдателя.       И если полагаться на нее, то ощущения Юнги являются самыми настоящими, самыми чистыми и искренними.       И вновь, если полагаться на ощущения Юнги, то сейчас он стоит в спальной комнате Хосока и смотрит на его отвернутую выцветшую на солнце, медовую, лохматую макушку, торчащую из-под одеяла.       Они уже давно поняли, что все происходящее между ними будет без предупреждения.       Юнги запрыгивает под одеяло быстро, судорожно подхватывая спящее тело Хосока, быстро кладя на него свои объятия, отчаянно целуя его туда, куда попадется, лишь бы еще не было поздно, лишь бы он не опоздал, лишь бы не упустил чужие чувства мимо себя, лишь бы не разрушил все тогда, на кухне…       …А Хосок льнет ближе сквозь полусон, тянется к сухим губам, обвивает шею, притягивает того, закидывая на него ножку.       — Ты что… — осознает Юнги, чмокает в щечку, снова переходит к словами, — ты что… голышом спишь?       — Я тебя ждал… — улыбается, проводя пальчиками по щеке, — даже Данте и Вергилий будут вечно скитаться по аду, ты-то куда от меня денешься?       — Ну, нет, у тех двоих все иначе закончилось, — смеется, — прости, — чувствует, как руки Хосока перебегают по его телу, — я не самый умный.       — Я тоже, — тычется носиком, подставляется под губы Юнги, пока не получает поцелуй в самый кончик, — искусство всегда трактуется по разному, ведь все зависит от точки зрения наблюдателя, — повторяет они старые слова Юнги, — но в отношении тебя есть только одна трактовка.       — Какая же?       — Ты слишком идеальный для меня, чтобы я мог хотя бы на секунду допустить мысли о настоящести того, что между нами происходит, — раскрывает глазки шире, — ну, знаешь, как шедевры в картинных галереях — ты знаешь, что этим нужно восхищаться, но никакой иной функции они больше не несут. А потом, дурак, вспомнил, что ты — не картина. Не статуя. Может быть, немножко похож на книгу, которую я хочу прочитать, но… ты лучше любой книжки и любой картины, — пальчики ползут под резинку пижамных штанов Юнги, — лучше любой сюиты Клода Дебюсси… ты… ты… — почти задыхается в чувствах, — потому что ты, на самом-то деле, не идеальный. Ты настоящий. Поэтому лучше всего остального.       — Чтобы мир искусства делал без гомоэротизма, а? — усмехается, быстро снимая с себя штаны, чувствуя потом под одеялом, как собственное обнаженное тело прикасается к Хосоковому телу, — то же самое, что делал бы я без тебя — не существовал бы.       — Это уже слишком, — усмехается, проводит по мягким упругим ягодичкам пальчиками.       — Нет, правда, — признается, быстро целует губы, а потом ютится у того на груди, чувствуя, как пальцы сжимают его зад, — знаешь теорию о том, что без человека вселенная не будет существовать? Что вселенная существует только в человеческом сознании и для ее существования нужен наблюдатель?       — Значит… ты — моя вселенная, — улыбается Хосок, — а я твоя.       …И они уходят в то место, где возможно слияние двух вселенных, где возможны поцелуи со вселенными, где россыпь звезд сияющим браслетом связывает их души, точно тонкие запястья…       Уходят в то место, где все это происходит по-настоящему.