Seaside suite
1 августа 2022 г., 02:54
— Стой…! Стой…! — громкий голос звучит сочно от недавнего смеха в груди, — я не…! Я ведь не…!
Он пытается смахнуть с себя прикосновения — кожа под чужими пальцами пылает, оставляет на себе расплавленные отпечатки; он крепко держится за чужие запястья, пытается сохранить равновесие, но взгляд голубых глаз сбивает его, похищает из легких дыхание.
— Я ведь…! — Хосок замирает на краю — пяточки уже висят в воздухе, спина изгибается вогнутой дугой, — я не умею плавать!
Чужие руки его отпускают, и он падает в голубую нагретую воду; брызги шипят на поверхности воды, руки раскидываются в стороны — в носу жжение морской воды, которая проникает в горло, заставляет раскашляться; глаз не раскрыть — щиплет.
Чон пытается нащупать дно: под ногами будто ничего, и в этом пугающем ничего черная пустота — из него выходят перемешанные звуки втягивающегося воздуха, ругани, мольбы о спасении: за ними он не замечает, как и второе тело оказывается в воде, но оно не шлепается, как он сам; вода принимает Юнги, и он, ныряя, скользит по ней, точно рожденный в соленой стихии.
— Тону! — открывает Хосок глаза в тот самый момент, когда перестает тонуть — те самые руки, которые так предательски толкнули его в воду теперь аккуратно поддерживают его за торс.
Становится холодно до мурашек. Хосок замирает, раскрывая глаза — там яркое летнее солнце, белые камни побережья, и его глаза; Юнги смеется одними глазами, смотрит на него, как на последнего дурачка — вскоре Хосок нащупывает ногами дно… воды здесь по пояс!
— Юнги…! — хочет он возразить, выпрямляясь, но слова режут на мелкие кусочки ножницами — он чувствует, как руки парня вдруг крепче обхватывают его.
Прижимают.
Он совсем замерз, но то не от холода.
Кожа прикасается к коже — те места нагреваются: все мысли Хосока сейчас там, на собственном животе, где живот Юнги. На своей спине, где сейчас пальцы Мина. И там. чуть ниже пояса, под плавками, где сейчас ощущаются плавки Юнги.
— Ну и что за паника? Тонешь? — Юнги склоняет голову, любуется — Хосоку хочется от него спрятаться и хочется, чтобы он никогда не отводил своего взгляда, — я здесь для того, чтобы тебя спасти!
— Ты ведь меня и толкнул! — все же дуется, — я из-за тебя…!
— Хосок. — Юнги обводит пальцами выпирающие лопатки — Хосок замирает.
Оба чуть приподнимаются на цыпочках от набегающей волны — она ударяется о песчаный берег через мгновение.
— Я ведь… — Юнги приближается ближе — Хосок не дышит.
Тела их покачиваются на воде. На пляже только две души — и те почти вышли из тех.
— Я ведь так и задумывал, — слова без звука — в них только шепот; им не нужно долго длиться и звучать: они ложатся сразу на губы Чон Хосока, — задумывал, чтобы ты упал.
Хосок сглатывает и только сейчас осознает, как сильно сжимает плечи Юнги: кожа под собственными ладошками горит: ему хочется смять парня, хочется завернуть его, хочется укрыться им, хочется забрать с собой.
— Чтобы ты упал, — Мин не дышит, — в меня. Утонул во мне.
— У тебя получилось, — пальцы на шее, на скуле, на лице.
Пальцы притягивают Юнги: нить слов обрезается и вшивается в губы поцелуем. Мин ударяется в них волной, замирает, тянется ближе. Руки сжимают спину Хосока, проходятся по лопаткам, опускаются ниже, к пояснице; море сбивает с ног, и Чон льнет к телу Юнги, отдает себя в его руки, обхватывает его шею, а мысли все еще не в голове — все еще на собственном животе — там, где живот Юнги. На собственной спине — там, где руки Юнги.
И там, чуть ниже пояса, под плавками. Там, где плавки Юнги.
— Соленый… — улыбается в губы Хосок: вот, каков его первый поцелуй с Юнги — соленый.
На их губах море и лето. В их руках юность и собственный жар.
— Пожалуйста, — Хосок удерживает Юнги за подбородок — тот собирался отлынуть, но попался в цепкие пальчики парня, — еще, пожалуйста, еще… поцелуй меня еще.
Мысли во рту: там два жадных языка и сплетающееся дыхание; мысли в груди — там грудь Юнги; мысли под плавками — там горячо, тесно. Там, снаружи, плавки Юнги — тот упирается чуть плотнее, и Хосок не успевает схватить самого себя, удержать себя же.
Мысли на ткани плавок — Хосок кончает от одного случайного движения Юнги во время их первого поцелуя.
***
Дорога до их домов пыльная, долгая; жара жарит щеки не меньше, чем смущение — Хосок не смотрит на Юнги, только под ноги — он заново открывает у себя наличие десяти пальцев и возможность прямохождения. Юнги утыкает его в плечо, шагает рядом: — Ну и чего ты…? — чуть приподнимает бровь, — стыдишься? — Что, если да? — отводит голову. — Скажу тебе, чтоб перестал, — Юнги замедляет шаг, хватает Хосока за кисть, чуть разворачивает; Хосок в глазах Юнги, в его руках, в его мыслях. Мин проводит рукой по щеке, умиляется, оставляет отпечаток большого пальца в уголке губ — запечатывает его своим поцелуем; добавляет еще один для надежности в аккуратную родинку Хосока на верхней губе. — Скажу тебе, что это было прекрасно, — проводит носом по щеке. — Ага, конечно… — закатывает глаза, но подставляет щеку: легкий поцелуй падает туда, как почти незаметная щепотка, от которой волнами расходятся теплые волны мурашек. — Скажу тебе, что хочу еще этого, — пальцы за ухом, губы у губ, — и вместе с тобой. — П-правда.? — Только не у меня. Отец. — напоминает тихо, — твои родители не будут против моей ночевки? — Даже если будут, у них нет выбора, — улыбка усаживается на лицо — там все еще смущение, но теперь трепетное — такое, за которое Хосок себя прощает. *** Здесь запрещены звуки — тонкие стены запретили. Они безмолвны, беззвучны. И обнажены. Старая кровать скрипит — они на полу, на которое постелили одеяло и положили подушку. Вздох вырывается — его Хосок прячет в шею Юнги, пока руки продолжают ласкать его член. «Хорошо...?» «О-очень» Юнги прикасается к нему тоже — хочется податься в такт, толкнуться. «Поцелуйменяпоцелуйменяпоцелуйменя» Юнги слышит его мысли и кусает своим поцелуем, в какое-то время замирает — губа на губе не шевелится: только и слышно, что их дыхание — только оно их и выдает, только в нем и звучат они. Руки становятся липкими. Животы тоже. Поцелуи мокрыми. Бесстыже слышными.***
— Ты ведь не первый. Голова Юнги запрокинута, нос распух, под носом — кровавая дорожка. Хосок гладит Мина по волосам, вытирает кровь. — Он думал, что это пройдет, если увезти меня в деревню, — под ресничками кристалики соленых слез — они соленее, чем море, чем все остальное: у боли нет эквивалента в мире вещей и осязаемых ощущений. Родители Хосока рядом, но что они могут? — И я был бы рад, если бы все это прошло, — проговаривает Юнги, и Хосок застывает. Убирает руку. — Был бы… — уточняет он, выдыхает, находит взрослых, — мне жаль, — извиняется, — простите. Вы привезли на каникулы нормального человека, а увезете… гом… Хосок закрывает его рот рукой — мягко, ласково, чтобы не причинить боль. Смотрит на родителей: — Мам, пап, — быстро и сухо, — выйдите, пожалуйста. Они выходят, думают о многом — больше всего о том, где и когда Хосок оставил свое детство — они привезли на каникулы нормального ребенка, а увезут… нормального взрослого. Ну кухне становится тихо, двери закрываются. Юнги открывает веки, под которыми скрывается самый красивый в мире взгляд — такой он потому что принадлежит Мин Юнги. Хосок смотрит в него неотрывно, подбирает слова: ему есть что сказать — много чего, много слов. Но вместо этого он притягивается к губам с засохшей кровью и этим заменяет все существующие в мире слова.***
Солнце блестит на коже Юнги, когда Хосок проводит по ней пальцем: все мысли на самом кончике пальчика, там, где он встречается с кожей Юнги. Он лежит на пирсе, закинув руку за голову и приподняв одно колено; Хосок лежит рядом — рассматривает все в мельчайших подробностях: паутинки вен и сосудов, крапинки шрамов, россыпи веснушек и родинок. Рисует это в своей голове, как картинку, которую будет вспоминать до конца своей жизни. — Просто напоминаю, — проговаривает Юнги, — ты скоро возвращаешься в город и поступаешь в университет. Мне до него, как до… — он смеется, смотрит на Чона, ловит его взгляд, сшивает со своим, — а я здесь. На рыбацкой шхуне, как и отец… И этого не изменить. — И для чего тогда ты захотел утопить меня в себе, Мин? Если знал, что все безнадежно? — Люблю страдать, — отвечает. — Надеялся, что все изменится, — исправляет, — и правильно надеялся. Оба в ласковом море; розовая кожа в бирюзе воды, руки с руками, нога на бедре; поцелуи перерастают в один большой: он ополаскивает внутренности, впитывает в себя все мысли, прижимает к пирсу. Облака плывут над головами, пока сами они уплывают от берега реальности: там, куда они приплыли, всегда светит солнце, там по губам течет сок фруктов, а не крови, там только они вдвоем. Руки Юнги на шее Хосока, спина его прислоняется к небольшому почти разрушенному пирсу. Мысли о нем. Мысли в его руках. Мысли в собственных плавках — там еще и руки Хосока Палец нажимает чуть ниже ключицы Хосока, губы раскрываются, он подается вперед. Хосок проводит рукой, задерживается на конце, затем снова начинает движение: Юнги застывает — трепет на кончиках ресничек, волнение в пальцах, запертый вздох в легких, в горле — сладость. Чон целует его и в поцелуе этом Юнги встречается со своей надеждой. Он утопил Хосока, чтобы выплыть вместе с ним.***
Здесь вместо шума прибоя шум двигателей; в воздухе вместо йода выхлопные газы. Одно осталось прежним — рука Хосока в его руке. — Волнуешься? — Чон ведет его к зданию университета. — Что, если да? — Скажу, чтобы не волновался, — сжимает руку крепче.
