my star and my universe

      — Что?! — парень делает шаг чуть назад, — я…я согласился подменить тебя на праздники, но ты не говорила… — Юнги снова подходит к кровати и хватает в руки это пресловутое черно-белое платьишко с фартуком, — ты не говорила мне, что нужно быть… в этом?!       — Ну ты же знаешь этих чокнутых богачей, — сестра-близняшка прихорашивается у зеркала, лопая пузырь жвачки, — мои немного поехавшие, — дергает плечиком, — узнают, что в их доме работает кто-то, кто не я… — ухмыляется, — пи-и-и-зда мне.       Юнги бессильно садится на кровать, переваривая информацию: он не особо-то был готов к этому повороту событий…подработать и прикрыть сестру — да без проблем. Притворяться все это время… ДЕВУШКОЙ…       — Какая-то… — медленно расставляет он слова, — откровенно говоря… ХУЕВАЯ… идея… тебе не кажется?       — Слушай, — Юнджи отворачивается от зеркала, глядит на брата сверху вниз, — у меня всегда яиц было больше, чем у тебя…       — Но…!       — Не перебивай! — шикает, выставляя палец, — сейчас рождественские праздники, Чоны будут оплачивать каждый твой день по тройному тарифу! Ты за неделю накопишь на свой навороченный синтезатор, на который ты там слюни пускаешь… — прочищает горло, — всего-то делать уборку, выполнять поручения, даже еду не нужно готовить… Я слышала, они вообще собираются уехать в Альпы на лыжах кататься, так что тебе останется присмотреть за домом, — девушка чуть приближается, — а что касается твоего образа… да нас мать родная не всегда различала в детстве, так что надеть на тебя парик, лифак с носками внутри, выщипать брови и…       — А голос? — парень все еще не верит в затею, хотя мысль о деньгах… вдруг подпаливает его.       — Духовная практика.       — Чего?       — Духовная практика, — распрямляет спину, — практика молчания, — она складывает ладошки вместе, прикрывая глаза, — не ссы, все у нас получится: ты подзаработаешь, я не лишусь работы, но смогу съездить на фестиваль. Согласен?       Что-то подсказывает Мину, что это плохая идея.       Конечно, он согласен.

***

      — Так вот… — женщина аккуратно прикрывает рот ладонью, второй подхватывая бокал на столе, — эти Миллеры… милый, ты помнишь Миллеров? — окликает она мужчину на противоположном конце длинного стола, но тот, утыкаясь в вечернюю газету, слушает только краем уха, — ну… эти англичане, — продолжает она, — их дочь вышла замуж за какого-то там графа, — вздыхает мечтательно, — вот бы и наш…       — Вышел замуж за какого-то графа? — усмехается, не отрывая взгляда от текста.       — Да хоть бы уже и за графа… — Чон Джихё усмехается, — ну так вот, помнишь Хоби на первом курсе познакомил нас еще с МакФлаями…? Я узнавала, — хитро щурится та, — они же… ну… эти… английская знать… и дочь их рождественские каникулы проведет здесь, так что…       — Ты — ужасная женщина, — смеется мужчина, — свести их хочешь?       — Я хочу внуков! А он все учится, учится, работает, что там учить то… Уж нужно помочь! Юнджи! — полуоборачивается Джихё, подзывая, — вот у тебя есть муж?       Юнги застывает в паре шагов от четы Чон, неловко приспуская дурацкое платье, расправляя фартучек: он уже, вроде как, привык к этому всему за пару дней, но в глаза все еще неловко смотреть, кажется, что его сразу раскусят в два счета.       Парень быстро качает головой, опуская голову.       — Что ж вы, молодежь! — упрекает, — потом в старости будете плакать, что раньше никого себе не нашли! Эх-х-х! — она почти машет рукой, — какой же смысл, если нет семьи, если рядом нет того, кого любишь, на кого можешь положиться…! — она бросает взглядом на Чона старшего, который и не смотрит на нее — быстро читает газету перед собой; вздергивает брови, чуть кривясь от вида супруга, опять переводя взгляд на Юнджи, — у меня… у меня возникла идея… — она вдруг растягивается в улыбке, коварно сверкая глазками, — что если, Юнджи, я… удвою и так твою тройную ставку за работу в рождественские праздники…       Глазки округляются, щурятся…       — Дело непыльное… — женщина хитро улыбается, — ты же вроде общалась с Хоби?       Она ждет ответ — Юнги дергается, кивая. Может, Юнджи и общалась с ним — он не знает, в каких его сестра отношениях с ним…       — Значит, знаешь, какой он у нас… — она прерывает себя, — ну… в общем, ты его знаешь, у него с девушками всегда… не все так гладко, он не особо умеет… — складывает пальчики меж собой, — удваиваю твою тройную ставку, если немного ну… поможешь ему. Научишь, подскажешь…       НАУЧИТЬ ЧЕМУ…       — Джихё, ну вот что ты…       — Тихо ты! — шикает на мужа, перебивая, — Алисию я сама приглашу, все устрою… только направить его немного, — женщина хихикает, подрагивая от нетерпения пальчиками в воздухе, — ну…?       Юнги чуть прикусывает нижнюю губу: какая хуевая затея на манер театральных пьес.       Надо соглашаться.

***

      — Юнджи, ну вот что ты опять в этом дурацком платье? — Юнги, стоя на невысокой домашней стремянке, почти что дергается от неожиданности, слыша незнакомый голос…       Он чуть сильнее обхватывает пипидастр, зависая у шкафа, пока другая рука медленно одергивает пышную юбку горничной вниз… ну так… НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ…       — Ох, ну и метель на улице, — вошедший молодой человек отряхивает иссиня черные волосы, смахивает снег с темного пальто, проходя вглубь на кухню, — только из Лондона прилетел, там на удивление теплее, чем в Сеуле, — парень задерживает взгляд на Юнги, и тот снова почти теряет равновесие.       …Че ж ему никто не сказал, что этот Хоби или как там его… ТАКОЙ…       Настоящий дэнди с идеальной осанкой и стрижкой, а костюм какой…? Такие в обычных магазинах не покупают… А лицо… ну как бы… ОН КРАСИВЫЙ… С гладкой кожей, едва румяными щечками с улицы, небольшими розовыми губами…       Так… ЮНГИ… возьми себя в руки, ВОЗЬМИ СЕБЯ В РУКИ.       — Рад тебя видеть, — он, наконец, останавливается напротив, улыбаясь, — ты так похорошела… — осматривает с головы до ног, — похудела?       Так, ЮНГИ, только не вздумай… ТОЛЬКО НЕ       Рука сама собой тянется к прядкам у волос и кокетливо заправляет одну из них за ухо, губки сами собой тянутся в улыбке, пока щечки наливаются румянцем.       КАКОВА ХУЯ ЮНГИ ПРЕКРАТИ       — Но я не рад видеть тебя все еще в нашем доме, — парень чуть задерживается, хмурясь, — я к тому… а как же твоя мечта стать певицей и собирать полные стадионы? На пыльных полках ты этого не найдешь, Юнджи, — Чон отходит, медленно подбираясь к гостинной, — мама говорила мне, что у тебя практика молчания… Это очень круто, — чуть оборачивается, кивая с одобрением, — это как-то связано с твоим увлечением буддизмом? …Но это дурацкое платье… я поговорю с мамой, чтобы она прекратила эти унижения — в штанах же гораздо удобнее? И эта чертова сексуализация…       Юнги чуть сглатывает, все еще не будучи в состоянии пошевелиться или ну хотя бы отвести взгляд от Чона-младшего…       …Не то, чтобы он был в поиске отношений, но почему-то прямо вот на самое маленькое мгновение, которое длилось от силы, ну, секунду, вот прямо на него, он чего-то представил себя с кольцом на пальце… у алтаря… С НИМ… странное дело…       — Но, признаюсь честно, — он мило улыбается, — тебе оно чертовски идет, Юнджи…       Ладно, возможно, момент с представлением себя у алтаря немного растянулся… Он будет в белом фраке, Чон в черном, уедут в закат… Только свадьба должна быть летом: он ненавидит холод.       Юнги поджимает губы: кажется, вся эта затея становится еще хуже.

***

      — То есть… Вы…? — Хосоку отчего-то трудно говорить, хотя слова всегда гладко ложатся на его язык, — уезжаете в Альпы на все каникулы? Жить в дорогущем шале, кататься на лыжах, пить апероль-спритц?       — Идеально, разве нет? — Джихё прихорашивается у зеркала, — мы давно с папой об этом мечтали.       — Но ведь я… Прилетел… — Чон ошарашенно садится на диван, почесывая затылок, — прилетел к вам…? Чтобы провести время… с вами?       — Мы все равно собирались пожить в Лондоне в следующем месяце, так что еще устанешь от нас, — чуть закатывает глаза, — да и что ты расстраиваешься? У тебя же полно друзей… я слышала, Алисия МакФлай тоже в Сеуле…       — Да что мне… — он привстает с дивана, чуть прикусывая губу.       Он… он и правда хотел провести Рождество с семьей: приготовил им всем подарки, забронировал рестораны еще месяц назад… В заднем кармане жгутся билеты в оперу, которые он выхватил в последний момент: шикарные места!       — Ладно, — буркает, шоркая в сторону кухни, — рад, что вы исполняете свою мечту.

***

      — Ты знала об этом? — букает с тоном обиженного ребенка.       Юнджи так и застывает с ложкой у рта, переставая шевелиться: Хосока это забавит — она в последнее время так странно себя ведет… пугается его, избегает, бросает какие-то странные взгляды… даже краснеть почему-то начала.       Чон садится рядом с ней за стол на кухне, где обычно ест персонал, опирается о холодную стенку за собой, направляя взгляд за окно: здесь, в пригороде Сеула, рядом с лесом, особо чувствуется зима — пушистый снег хлопьями валит на землю, верхушки деревьев качаются от ветра, свежий морозный воздух щиплет нос; в городе такого чуда не встретишь…       Он вообще-то обожает Рождество, но в этом году оно что-то… не задается. Никакого теперь настроения, никакого праздника, все испортили, у!       — Я думал, мы друзья! — тянет, вздыхая, — опять у мамы какая-нибудь идея фикс, — чешет макушку, — хочет поженить меня, да? — переводит взгляд на девушку, щурится — та все еще в своей замеревшей фазе, только рот открыт… даже не моргает… поразительно, — даже угадаю, на ком. Алисия МакФлай?       Хосок выжидающе смотрит на Юнджи… и та сдается, быстро кивая, убирая ложку от губ…       — Наверняка, еще и тебя подговорила, — шмыгает носом, — а ты что…? Ты же не можешь ей что-то возразить, у тебя практика молчания…       Юнги вдруг быстро ворочает головой, потом потирает пальчиками перед носом.       — А… — понимает, — двойная ставка за тройной тариф? Эта женщина не меняется, — грустно улыбается, — знаешь, иногда мне грустно, что самый мой родной человек не принимает мой выбор… то есть, не выбор даже…       Парень чуть сильнее сжимает ложку, чуть сощуриваясь, пока сердечко йокает: о выборе какого рода идет речь…? Может быть он о том, что он…ТОЖЕ ГЕЙ ПОЖАЛУЙСТА СКАЖИ ДА       — Я к тому, что я не планирую пока обзаводиться семьей, женой, — продолжает, — почему ей намного важнее фантомные гипотетические дети, нежели я и мои желания?       ЛАДНО…       Но все же слова Хосока заставляют Юнги прислушаться к нему и… заставляют хотеть что-то ответить ему, поддержать разговор, поддержать его… потому что он его понимает.       — Но это, наверное, извечная проблема отцов и детей… вроде мы пытаемся построить либеральное общество, а все еще держимся за патриархальные устои, какие-то дурацкие стереотипы, — грустно улыбается, переводит взгляд на девушку и вдруг улавливает… какую-то странную эмоцию в ее глазах, улавливает то, чего раньше там не было.       Понимание, которого раньше не было.       Юнджи и правда как-то изменилась. Хосок бы даже сказал, что стала совершенно другим человеком, стала совершенно не такой, хотя во внешности ничего и не изменилось… как же это так? Что же произошло…? Почему…       Почему… к ней начало так сильно тянуть?       — Я хотел спросить, когда у тебя уже закончится твоя практика молчания, но решил, что это будет слишком эгоистично с моей стороны, — Хосок вдруг неловко усмехается, отводя взгляд, чувствуя, как неловко скукоживается сам, — тебя, наверное, и так все с этим донимают, а ведь ты преследуешь глубокие поиски самой себя, своего истинного голоса, а я… так эгоистично всего лишь опять хочу услышать твой смех, — чуть прикусывает губу, — но, знаешь, ты даже без слов умеешь поддерживать лучше, чем кто либо.       Чон быстро находит руку девушки, аккуратно кладет на нее свою ладонь, одобряюще, дружелюбно проводя по ней:       — Спасибо, что тебе небезразлично, Юнджи…       Наверное, ему не следует делать этого, наверное, нужно оставить все как есть, наверное…       Рука перехватывает ладонь Хосока, сжимается чуть крепче, едва-едва обхватывает пальчики, а улыбка сочится медовыми сладкими сотами: даже поджилки трясутся, ведь этот Чон-младший… ТАКОЙ.       — Ладно, — парень дружелюбно улыбается, отдаляясь, — постараюсь не впадать в уныние!       Юнги только сейчас замечает, как горит одна рука, а вторая… так по дурацки держит в кулаке ложку, устремленную прямо к потолку…       Чуть постанывает про себя: этот взгляд Хоби, он был…таким…ТАКИМ…

      ***

      Наверняка, Хосок тоже влю…кхм, кхм… влюблен? Что, нет, конечно! Просто заинтересован: Юнги в этом уверен.       Взгляды друг на друга становятся более продолжительными, Хоби часто приходит по вечерам и болтает обо всем на свете, пока они пьют чай, и Юнги неловко прикрывает рот рукой, тихо-тихо смеясь, чувствуя, как губы жжет от желания поговорить с ним, ведь он… такой умный, обходительный, воспитанный, галантный, начитанный, вежливый, политкорректный и еще миллион различных прилагательных, описывающих его самолучшесть…       Ну, да, Юнги влюблен…       И это… ТАКАЯ ПРОБЛЕМА.       Ведь, ведь, ведь Хосок, он… он ведь отвечает на длинные взгляды и улыбается в ответ, но не ему, а Юнджи… он ведь рассказывает длинные интересные истории ей, а не ему, он обходительно помогает девушке, а не переодетому парню.       Чон Хосок думает, что Юнги — девушка, да и… нет, бред это все.       Ладно, возможно, иногда Юнги плачет в подушку по ночам — у кого не случается таких слабостей?       Но все-таки эта дурацкая надежда на рождественское чудо не умирает…       Хосок не дает надежде замерзнуть от холода: подогревает своей теплой улыбкой и лучезарным взглядом темным вечером в гостинной, тепло согревает своим едва слышным мурчанием, когда суетится на пустой кухне, разыскивая ингредиенты для горячего глинтвейна и потом угощая Юнги.       Юнги правда тепло, когда он помогает снять Хоби замерзшую куртку с холодной улицы, где он долго чистил снег — и еще теплее, когда Хосок в конце его рабочего дня зовет в гостинную к камину: он обычно тихо и молчаливо что-то читает, пока Юнги сидит у огня, покусывая губку, чуть прикрывая глаза и представляя, что вот сейчас… сейчас заговорит своим определенно мужским голосом, снимет парик, сменит юбку на штаны, и тогда то Чон все-все поймет, ведь… влюбляются не в парней или девушек… влюбляются в лю…людей.       Он правда готов поверить в Рождественское чудо, и… и он чувствует.       Что… Что-то происходит.       Хосок все утро сам не свой — то зеленый, то желтый, точно волнуется… Места себе не находит, пока Юнги слабо пританцовывает музыке Фрэнка Синатры в своей голове, суетится на кухне: из работающего телевизора доносится болтовня из старого американского фильма, из духовки уже пахнет лимонным пирогом.       Он вообще-то обожает готовить, но у Чонов есть повар, так что… необходимость в этом отпадает. Просто Юнги… хотел… ну, чтобы… Хотел приготовить что-нибудь для Хосока.       — Юнджи… — Чон-младший аккуратно заходит на кухню, кутается в свой большой теплый халат (а лучше бы в объятия Юнги), — я тут… хотел… — неловко мнется, и Мин слабо-слабо улыбается про себя…       Хотел… пригласить на свидание? Хотел предложить сменить дурацкое платье горничной и сходить на каток? Хотел позвать замуж? Или… или встретить… Рождество вместе?       Он ведь… не будет встречать этот праздник в полном одиночестве? Да и Юнги особо не с кем праздновать: с родителями он не общается, а друзья уже уехали в другой город, так что…       — Хотел обрадовать, — улыбается, — сегодня никакой работы!       Боже… неужели?!       — Никакой глажки, пыли, грязных полов и посуды!       Ручки почти трясутся: боже, да!!! Духи Рождества услышали?!       — Сегодня же праздник, верно? — он улыбается.       Юнги активно качает головой, улыбается.       — Можешь идти домой! — опаляет он, и Мин почти съедает и так немой язык, — это же… семейный праздник? — он мягко жмет губки, останавливаясь у входа, — ты должна быть дома, с семьей… Проведешь время с родителями, с Юнги… Я знаю, знаю, что моя мама обязала тебя сегодня быть здесь, пообещала за это кучу денег, но… правда, для меня будет подарком, если ты проведешь день дома, я справлюсь.       Пока Хосок слабо неловко гладит свои локоточки в махровом халате, Юнги вдруг чувствует, как его грудь рвется на части и стремится в противоположные стороны: в одной стороне горючее желание расплакаться от того, какой Хосок драгоценный и понимающий, от того, что он так думает о чувствах чужого человека… в другой стороне тоже горючее желание расплакаться, только теперь потому что, кажется, надежда окончательно разбилась, ведь…       Он уже больше не вернется сюда в качестве Юнджи — ведь настоящая Юнджи возвращается, так то…       Ладно, Юнги, это с самого начала было плохой идеей — так что теперь, наверное, лучше оставить все, как есть.       (Кроме лимонного пирога в духовке, а то сгорит же к чертям!)

***

      Бывало, он встречал Рождество пьяным настолько, что происходило это в горизонтальном положении в толчке у друга рядом с унитазом; однажды со сломанной рукой, когда он принимал сильные обезболивающие, уснул в пять вечера, а проснулся уже только на следующий день, пропустив все торжество.       Однажды, встречал Рождество в качестве третьего колеса — он, Юнджи и ее парень, с которым она постоянно целовалась: ему тогда приходилось неловко присасываться к бокалу шампанского, а потом уже и к горлышку.       Но вот чтобы в полном одиночестве и со слезами на щеках… вот как-то так вышло, что такое впервые.       И пирог в этой дешевой забегаловки, куда он зашел просто потому что не знал, куда еще идти, какой-то безвкусный, не такой, какой он приготовил на кухне Чонов: тот был приготовлен…. с любовью.       Тяжело вздыхает, ест этот чертов пирог и опять плачет, пока за окном опять метет, а разноцветные огонечки мерцают в темноте вечера; людей на улицах практически нет — все со своими семьями, с вкусной едой на столе, с подарками под ёлкой, с веселыми историями, теплыми объятиями…       — Ну и что тебя останавливает? Чего ты сомневаешься? — голос за спиной обращается к нему, но Юнги не оборачивается: дурацкая это затея говорить в канун Рождества с незнакомцами, пока сам сидишь со слезами на глазах и разбитым сердцем в груди, — ты не веришь в Рождественское чудо?       — Да что вам надо? — парень оборачивается своим припухшим лицом к незнакомцу — тот улыбается, быстро проводит рукой по белоснежным волосам, подходя ближе, — у меня план праздника такой: поесть невкусный пирог в центре города, поплакать наедине и уйти спать!       — Расслабься, расслабься, я не собираюсь тебя наставлять, — незнакомец тянется к висящей на вешалке курточке, собираясь выходить из опустевшей закусочной с дрянной музыкой и едой, — просто сейчас самое подходящее время года, чтобы происходили глупости и чудеса… чудесные глупости, но никогда не глупые чудеса, — подмигивает, — после пирога можно заняться этим.       Блондин отдаляется к выходу — Юнги замечает, что у выхода на улице его поджидает мужчина в черном пальто… в черной шляпе. Не холодно ему?       Странная парочка уходит, а взгляд Мина крадется к телефону.

***

      По всем законам рождественских историй, когда он залетает в старенькое желтое такси, из радио играет Фрэнк Синатра, тихо щебечет о мальчике с барабанами, а славные девочкины голоса подпевают в унисон стреляющему в окно снегу.       Молчаливый таксист с щетиной и уставшими глазами жмет на газ в пол, ведет машину по пустым украшенным улицам, пока сердечко Мин Юнги выпрыгивает из груди: до сих пор не верит, что делает это.       Ну да, сердечко еще и выпрыгивает от крутых виражей таксиста, и его мотает по салону — романтичные мысли немного сменяются мыслями о том, чтобы произошла счастливая случайность, по которой он просто НЕ УМРЕТ в рождественскую ночь.       — Стойте, стойте! — не выдерживает он, хватаясь за ручки, встречаясь затем с хмурым взглядом водителя — Мин вжимается в кресло пуще прежнего, переживая сильный эмоциональный переворот и толику рвотных позывов, смешанных с желанием выжить.       — Хм? — водитель рычит.       Юнги переводит дыхание, когда машина сбавляет ход, крадясь к тротуару, видит впереди разноцветную витрину:       — Да я… — нервно смеется, потирая нос, — не с пустыми же руками совершать рождественское чудо? Я быстро!

***

      Он почти сопит, зарываясь под одеяло с головой: так лучше… этот кошмарный! Одинокий! «Праздничный»! Вечер скорее закончится, если он вот прямо сейчас заснет и проснется уже утром.       Самый кошмарный… самый одинокий… По одинокому обидно за себя всего такого одинокого, ведь это самый не одинокий праздник в году, который он так одиноко проводит… Хосок подбирает коленки к груди, снова вздыхая.       Парень даже чуть дует губы, шмыгает носом, едва проходясь взглядом по светящимся огонечкам гирлянды на ёлке — они вместе наряжали ее с Юнджи… Тогда было так хорошо… Она так мило улыбалась и подавала игрушки... опять слушала его болтовню, как будто эта болтовня самая важная на свете...       Снова вздыхает и снова накрывается с головой, ныряя под одеяло, жмуря глаза: скорее бы уснуть, скорее…       Но раздающиеся шаги вдруг вынуждают его приоткрыть глаза, но не высунуться из-под одеяла: кто это может быть? Вдруг… вдруг это грабители, как в том фильме, с мальчиком, который тоже остался один на праздник…? Он едва начинает паниковать: но, стойте, нет, он же не подготовил ловушки для этих негодяев, он же совсем не готов к тому, что его щас начнут обворовывать!!       Ладно, если он не будет шевелиться под одеялом, грабители его не заметят и уйдут себе спокойно?.. Хосок замирает, даже сердце перестает биться, а вот ухо въедливо прислушивается к звукам извне: легкие шаги направляются прямо к нему — он уже начинает думать о том, чтобы вскочить и побежать на кухню за ножом, но вдруг…       Вдруг чувствует.       Запах…       Запах дешевой, но горячей, вкусной, поджаренной, жирной курочки гриль...       Чон высовывается из-под одеяла в ту же секунду, потому то ну… ну вряд ли это грабители явились с курицей, хотя… все, возможно, конечно… но как-то теперь не страшен риск для жизни, когда на другой чаше весов… КУРОЧКА ГРИЛЬ...       — Юн…? — Хосок приглядывается к приближающейся фигуре: в полутьме гостинной, где свет только от гирлянды, видно нечетко и неясно — силуэт в мешковатой куртке, затемненное лицо с опущенными глазами… в шапке.       …Из под которой видны короткие черные волосы. Юнджи…       — Что ты тут делаешь? — Чон садится на диван, боязливо впиваясь пальчиками в одеяло, наблюдая за тем, как фигура вдруг… садится на колени рядом с ним, держит в руках курочку в фольге, а лицо такое…       …Юнги чувствует, что его сейчас стошнит, но… но либо сейчас, либо никогда… Тот блондин как сказал?       Чудесная глупость, но никогда не глупое чудо.       Рука едва дрожит, крадется к парику, а голос все никак не налезает на губы, только и может, что смотреть в удивленные глазки Хосока: что ж, если он сейчас разозлится и выгонит его… ладно. Он хотя бы пытался…       Парик быстро оказывается снятым, и губы Мина, наконец-то начинают шевелиться:       — Тут такое дело… — сухо звучит он определенно мужским голосом, вдруг переводя испуганный взгляд на свои руки, держащие курочку и этот пресловутый парик, — ну… произошло такое… не знаю, как…       — О, Боже… — Хосок становится серьезным, приподнимаясь с дивана еще больше: бровки хмурятся, губки выпрямляются в строгой линии, когда он все понимает и слышит… слышит ТАКОЙ мужской голос…       — Да, мы с Юнджи поступили ужасно, — начинает мямлить, — но она хотела выступить на фестивале, а я помочь ей и подзаработать денег… никто бы не заметил, но… но…я...       — Не могу поверить, — холодно опаляет парень, качая головой.       — Я пойму, если ты сейчас захочешь меня выгнать, но… я… подумал... я…       — Юнги, Боже! — вставляет твердое, резко прерывая, и Мин уж думает, что лучше ему самому уйти, чтоб его не выгнали, как дворовую собаку, — Господи!       Юнги жмурится от страха и порывается встать, но его вдруг… останавливают.       Объятия… крепкие, долгие и… нежные — Хосок срывается с дивана и настигает его за считанные секунды, хватая в охапку.       — Боже! А я подумал, что стал гетеро!!! — вздыхает прямо на ухо Юнги, прижимаясь к холодной курточке еще ближе (но старательно пытаясь не касаться жирной курочки внизу), — даже на свидание с Алисией ходил, чтобы проверить!!!       — Ты ходил на свидание с Алисией?! — удивляется, округляя глаза, — когда?!       — Юнги, да какая разница?! — почти хнычет, обвивая шею парня, — мне так странно было все это время, ну, знаешь, меня никогда… ну... всегда парни, а тут девушка...? Шоу! — тараторит, — А ты…и это платье? Боже! — чуть отдаляется, впиваясь взглядом в лицо Юнги.       И сердечко отзванивает рождественскими колокольчиками, и внутри сыпет пушистый, мягкий, щекотный снег из чувств, и в кончиках пальцев как-будто только что испеченные имбирные печенья, а вместо крови горячий пряный глинтвейн…       — Ты… ты не обижаешься на нас с Юнджи? На… на меня? — Юнги до милых сколов в душе трогательно прикусывает нижнюю губку, которая почти трясется от волнения.       — Я мог бы, но я не хочу, — он чуть пожимает плечиками, улыбаясь, округляя глазки, — я наоборот… я… я так… ты еще и курочку принес…       — Я не хотел, чтобы ты в эту ночь был один, — вздыхает, — а приходить с пустыми руками… хотя, на самом деле, я просто сделал вид, что мне нужна эта курица, чтобы таксист притормозил, я думал, я умру, потому что он гнал так…       — Юнги…?       — Но мы не разбились, поэтому… мне все еще неловко, но на крайний случай мы хотя бы можем поесть курицы и…       — Юнги?       Хосок улыбается, чуть приближается, а пальцы аккуратно с шеи Юнги перебегают к его лицу: теплый огонек светит в сердце так ярко, что вся комната теперь сияет от блеска его радости — этот парень приехал к нему спустя всего пару недель после знакомства только чтобы не дать ему провести рождество в одиночестве…       ДА ЕЩЕ И... И С КУРОЧКОЙ ГРИЛЬ!       — А?       Юнги поднимает взгляд и видит… видит то, как Хосок смотрит на него, и это растворяет его ягодным желе и безвольно бросает его валяться под ёлку — в глазках бенгальские огоньки, искорками царапающие его самого, заставляющие глядеть в ответ неотрывно и полностью смягчиться в его объятиях.       — Можно я… — он почти начинает шептать, приближаясь, — Юнги, окажешь ли ты мне честь стать моим рождественским поцелуем…? Наболтаемся с тобой потом, — он улыбается уже почти в самые губы, — буду слушать твой голос всю ночь.       Юнги лишь тихо кивает в ответ… чувствует, как он мягко приобнимает, как едва притягивает к себе, как нежно, точно ванильный мусс, прикасается к его губам и едва выдыхает.       Его мурашит, у него внутри маленькие фейерверки, внутри бомбардировка праздничными мандаринами и крохотными салютами... Пальцы его немного запачкались в жире этой курочки гриль, но он все равно кладет свои угловатые пальчики на лицо Хосока, углубляет поцелуй…       …И оба становятся едва пьяненькими, будто не поцелуй это — а глоток шипучего золотого шампанского: пузырьки будто лопаются на губах, пока они вдруг не начинают смеяться, пока поцелуй не перетекает в долгие, плотные, тесные, горячие объятия…       …Объятия с опущенными на плечи друг друга головами, с пальцами, перебирающимися по спинам, спрятанным улыбкам между слов… со сплетенными потом пальцами рук и переплетенными ногами. Под одеялом.       И, конечно, с поеданием курицы гриль — прямо так, руками, на дорогих чистых простынях…        А потом снова с поцелуями… долгими, сладкими, рождественскими.

***

      Снег под ногами не хрустит, да и следов он не оставляет — фигура чуть наклоняется к окну, глядит внутрь дома, пытаясь рассмотреть что-то в гостинной.       — Да все у них хорошо, — второй голос из-за плеча одергивает, приближается, — пойдем уже?       — Хочу убедиться, — блондин по привычке проводит длинными пальцами по белым волосам, — я же здесь что-то типа духа Рождества? Это ответственно!       — Не ответственней, чем развязывать войны, — фигура с черной шляпкой на голове останавливается рядом, тянет руку к длинным бледным пальчикам, — в этой истории у них точно теперь все будет хорошо.       — Да уж, — Дух чуть отходит от окна, переплетая пальцы с пальцами темноволосого, — а то не так давно мы немного перетрудились…       — Ты с историей, когда он был Защитником Принца?       — Скажи — мрак! — возмущается, шагая вместе с возлюбленным прочь от дома, — или когда один из них хотел быть услышанным, а второй оставался глухим?       — Зато какой финал? — чуть льнет к плечу, — но мне по душе больше та история, где они не могли найти друг друга, а потом Закат им помог… Было красиво. То ли еще будет?       — Это да, — улыбается белый, — сколько историй мы еще совьем?       Дух в черной шляпе чуть останавливается, ловит взгляд высокого, улыбается сквозь падающий снег:       — Я не хочу, чтобы это заканчивалось…       — Это и не закончится, — ухмыляется, задерживаясь рядом, — пойдем? — проводит большим пальцем по ладони духа в черном, — немного отдохнем, а потом…       — Знаю, знаю, что ты хочешь сказать, — закатывает глаза, — Догм…       — В первую очередь! — смеется, — но пока просто… побудем дома. Вместе.