my star and my universe

***

      — Алло?       — Алло.       — Ты… ты что…?       — Я…       — Что?       — Посмотри в окно.

***

      — Постой-ка…       Голос не требовательный, но останавливающий; Юнджи почти запинается о собственные ноги, угрюмо оборачивается — ну что еще? Неужели этот день может стать еще хуже?       Девчонка напротив высокая, рыжая. Красит волосы? Определенно. В этой стране, вроде как, не рождаются с таким цветом волос. Лицо ее хитрое, лисье, и она, отдаляясь от перешептывающихся подруг, подходит ближе.       Юнджи опускает взгляд, пока Хосоки внимательно разглядывает ее, останавливаясь в нескольких шагах:       — Так это ты, — Хосоки Чон склоняет голову, улыбаясь: Юнджи чувствует — ее изучают… это так бесит, что хочется выцарапать чужие глаза! — Та самая новенька из Японии, которая в первый день успела перейти дорогу самой О Чеджу?       — Мое имя уже известно на всю школу? — угрюмо буркает, поправляя соскользнувшую с плеча кофту, — плевала я на эту Чеджу. И подружек ее ублюдских тоже. Пошли они нахер!       — Такая маленькая, а какая злая, — хихикает Хосоки, едва наклоняясь к ней, — это пока ты на них плевала, — она чуть распрямляет спину, — ты — новенькая, ты многого в этой школе еще не знаешь. На первый раз тебя простили, но эта вонючая шайка никогда тебе этого не забудет. Один неверный взгляд в их сторону и…       — И что? — трясет головой, — простили?! — Юнджи шикает, поднимая голову, — да они мой рюкзак в мусорку затолкали! Обезьяны! Я бы их…!       — Слушай, — Хосоки успокаивает, выставляя руки, — не знаю, как там у вас в Японии было, но тут все иначе. Тут надо знать, с кем и как ты разговариваешь. Они ведь не оставят тебя в покое…       — Да пошли они…! Я перед ним кланяться не буду — ни сейчас, ни потом…!       — А ты смешная… — девушка шагает назад, к подругам, — ты что, правда хотела защитить Кацуки?       Юнджи молчит — не хочет в этом признаваться: возможно, стыдно. Возможно, если бы она узнала чуть раньше, что Кацуки — мешок для битья, она бы не встревала в потасовку, но в тот момент она не могла выдерживать насмешки над молчаливой девчонкой, которая и слова сказать не могла.       — Какое тебе дело? — Юнджи отводит взгляд в сторону.       — Никакого, — пожимает плечами Хосоки, — а, может, это и мое дело. Кто знает? Еще не решила, — смеется, — просто дружеский совет для новенькой. Лучше бы тебе его придерживаться, если не хочешь становиться второй Ким Кацуки.       Хосоки возвращается к подругам, почти собирается уходить, но новенькая ее окликает. Та оборачивается, убирая рыжую прядь за ухо — Юнджи вдруг… вдргу хочется, чтобы она еще раз так сделала — просто посмотреть.       — А ты кто в этой школе?       — Еще узнаешь, — хихикает Хосоки Чон — девушка, которой не переходит дорогу даже О Чеджу и ее шестеренки.

***

      Дождь противный, мерзкий; от него холодно, от него скорее хочется вернуться обратно в помещение.       Пальцы быстро леденеют, но она подходит к застывшей фигуре у забора школьной спортивной площадки.       Та совсем бледная.

***

      Они снова встречаются в коридоре спустя пару недель.       Теперь в коридоре тишина, и только из кабинетов доносятся звуки учебы: шорох мела о доску, двигающиеся стулья, приглушенные голоса, чужое покашливание.       Хосоки прогуливается неторопливо, держит руки в карманах, совсем не ожидает вновь увидеть Юнджи…       …в таком состоянии.       Довели. Мерзкие твари.       Новенькая бежит по коридору в слезах, придерживая разбитый нос — между миниатюрными пальцами виднеется кровь, сумка сползла на локоть, кофта слетела с плеча, как и в их первую встречу — ее почти не заметно, но плече этом сидит аккуратная родинка.       — Постой-ка. — щурится Хосоки, но та продолжает быстро бежать к уборной.       — Отвали, — быстро кидает та, не понимая даже, кому отвечает.       Больно. Унизительно. Внутри все трясется, а в глазах все еще искривленное уродливой злостью лицо Чеджу.       Ее голос.       «Ты будешь делать, как я скажу. Поняла? Ты поняла? Ты тут никто. Когда я вхожу в класс, ты должна опустить голову вниз, тварь ты японская. Когда я скажу, что хочу апельсиновый сок, ты мне его принесешь, подстилка. Ты шестерка. Шошка мелкая. Не сделаешь — рожа станет цветом как красный анус на этом вашем флаге, япошка»       Ее удар.       Смех остальных.       Острые ногти — девчонки умеют по-разному использовать свои ногти.       Юнджи снова чувствует прикосновение, но в этот раз оно не стремится причинить ей боль — оно желает остановить… успокоить.       Но взгляд напротив совсем неспокойный — в нем горит вырывающийся огонь, пожирающий лесные чащи ее зеленых глаз.       — Кто. — Цедит сквозь зубы, смотрит сверху вниз, — кто конкретно из них.       — Неважно, — смотрит девушка вниз, кусает щеку изнутри — там вкус крови, — это не твое дело.       — Теперь мое, — рука на плече сжимается, — это Чеджу? Я знаю, что это она. Эта тварь.       Юнджи сбрасывает с себя чужую руку, хочет пройти дальше, но Хосоки перехватывает ее за локоть:       — Она перешла все границы. Кто-то должен ее приструнить.       — Так что же мешает? — огрызается, все же проходя вперед, — никого это не волновало до недавнего времени. Ни ее издевательства над другими, ни ее поведение. Что изменилось-то вдруг? — отходя, она оборачивается, — если бы я только могла, я бы ее… Тебя называют хозяйкой школы, но твои подданные полные гандонихи.       — Я не… — Хосоки сжимает губы, — учитель в классе?       Мин Юнджи оборачивается и исчезает за поворотом к женским уборным.       В Хосоки бурлит кровь, кулаки сжимаются.       Отчего-то теперь многое изменилось.

***

      Она с утра начистила свой белый кед — просто любит, когда обувь чистая; теперь он направляется точно в живот стоящей на четвереньках О Чеджу: до этого Хосоки без лишних слов ударила ее кулаком по солнечному сплетению, и она согнулась пополам, растеряв все дыхание в легких.       Длинные пальцы Чон хватают ученицу за волосы, и она, прикусывая губу, болезненно воет.       — Насилие порождает насилие, — шепчет Хосоки ей в ухо, но в классе так тихо, что ее слова слышат все — все от этих звуков чуть ли не в благоговейном ужасе, — ну вот и посмотри, что ты породила, — Чон опускает ее, выпрямляясь, — я долго закрывала на это глаза, давала тебе развлечься, но пора это прекращать.       — Какого хуя ты вообще лезешь? — Чеджу все еще на полу, слова ее сочатся сквозь боль, — это дела нашего класса, не твоего. Какая тебе нахуй разница? Чего ты тут забыла?       — Потому что ты делаешь это в моей школе, — девушка осматривает класс, — А, значит, это и мой класс тоже.       — Да кто тебе позво…       — Тш! — приставляет палец к губе.       Ее «Тш!» действует так сильно, что и впрямь затыкает рот девушке.       — Не забывай, кто ты, О Чеджу. Ты заигралась, — Хосоки движется к выходу из класса, — если я узнаю, что ты хоть кого-то тронула, кому-то пригрозила…       — То что? — не сдается, — сломаешь мои пальцы? Да что ты можешь?       — Сломаю, — отвечает холодно, — все до единого. Один за другим. И никто ничего мне не сделает. Хочешь услышать хруст своих косточек, Чеджу? — глядит в глаза, которые потом покорно опускаются.

***

      — Это все… какой-то бред.       Юнджи не понимает, проговаривает она эти слова вслух или они только в ее голове… В Японии все было совсем не так, в Японии все было по-другому…       Красные глаза смотрят на нее в отражении, и она быстро умывается; дорожка крови снова появляется под носом, когда она обращает внимание на покрасневшую царапину щеке… вот тварь, вот тварь! Хочется разодрать ее лицо, хочется заставить ползать ее на коленях, хочется…!       — Еще какой, — чужой голос заставляет ее обернуться: значит, те слова она все же сказала вслух… — но можно просто обойтись словом «школа».       Юнджи оборачивается: высокая девушка в юбке стоит у стены, пристально глядя прямо на нее — от такого взгляда даже неловко… хочется, чтобы она не смотрела так.       Или не прекращала смотреть? Мин еще не решила.       — У вас бредовая школа, — Мин опирается о раковину позади себя, ждет следующих действий Хосоки — чего она хочет…? Она что-то… что-то сделала с Чеджу?       За пару недель она успела услышать многое о Хосоки Чон. За эту пару недель она… хотела попасться ей на глаза, но вышло только сегодня.       За эту пару недель Юнджи выучила ее лицо и наизусть заучила ее смех — только вот еще не призналась себе в этом.       — Согласна. Бредовая.       Хосоки начинает приближаться — от этого почему-то сердце Юнджи нервно подрагивает, дыхание перехватывает; аккуратно, чтобы не выдать себя, она следит за движениями девушки — та снимает с плеч небольшой рюкзачок с висящей на ней мягкой игрушкой — да это ведь тоже бред! Хосоки Чон! Которая в страхе держит всю школу…! Которая только что что-то сделала с Чеджу… Носит такую бредовую совсем не подходящую ей мягкую игрушку? Кто это? Радужный пони? Ох, она, кажется, сошла с ума.       Юнджи не понимает. Она не понимает ничего, что есть в Хосоки.       Чон останавливается прямо напротив нее, кажется совсем-совсем высокой… Мин не дышит, когда чувствует два длинных пальца на своем подбородке, которые приподнимают лицо.       — Когда вернешься в класс, не смей показать, что она тебя укольнула, — Юнджи ненавидит, когда ей говорят, что делать, но к Хосоки хочется прислушиваться — хочется следовать за ее словами… за ней…       Почему-то…       Это странно — Юнджи ведь не переносит людей.       Она ведь ненавидит с кем-то общаться.       Сближаться.       Медленно выдыхает — ну, может, и без этого обойдется? Без привязанностей? Раньше выходило.       — В нашей школе слезы не прощают, — продолжает Чон, приглядываясь к лицу, — не смей показывать свою слабость, иначе сожрут.       — Почему ты… — слабый голос, но Хосоки будто и не слышит, продолжает:       — Когда вернешься в класс, можешь посмотреть на нее. Теперь можешь. Но так, как ты умеешь. Чтобы она поняла. Ты меня слышишь?       «Как ты умеешь…»       Она умеет… умеет как-то смотреть?       — Слышу.       — Она тебя больше не тронет.       — Но… почему ты…       — Разве мой ответ что-то изменит?       — Нет, — сглатывает, — ничего. Хосоки?       — Что?       Ничего. Юнджи абсолютно нечего у нее спрашивать — сейчас мыслей нет.       Ей просто почему-то захотелось понять, как звучит ее имя на губах.       Хосоки. Хосоки. Хосоки.       Очень Хорошо.       Что-то мягкое и едва влажное касается щеки — Мин почти дергается, но потом понимает, что это губка кушона, которым Чон решила замазать царапину:       — У нас с тобой кожа разного цвета, — Юнджи присматривается — и правда: сама она бледная, как Луна; Хосоки такая, будто на нее налили солнечных лучей, — но кушон подстроится под твой цвет кожи — он умный, знаешь. Поумнее некоторых придурков в этой школе. Нельзя показывать слабость даже так. Ни с кем.       — Ни с кем? — переспрашивает, находя чужой взгляд перед собой.       Она и правда, как рыжая хвостатая лисичка, как кицунэ из японских мифов с продолговатым лицом и зелеными глазками — там как будто листва; не свежая, скорее зрелая, почти уже осенняя. И еще россыпь веснушек на носу — их Юнджи раньше не замечала.       Она раньше не видела ее лицо так близко.       — Хорошо, — Хосоки улыбается, — со мной можно.

***

      Она убирает телефон в карман, прислоняясь к мокрой решетке спортивной площадки спиной — ноги почти не держат.       Вот так Хосоки Чон и стала слабой.       Юнджи появляется совсем скоро — она никогда не заставляет себя ждать, она всегда… удивительно, но Юнджи всегда где-то рядом. Всегда за нее и для нее.       — Ну… чего? — девушка останавливается в паре метров, — мне пришлось сбежать с урока… притвориться, что живот болит, — Юнджи склоняет голову, — что такое? Ты же болеешь? Осталась дома из-за этого?       — Все в порядке, — она улыбается, и все как будто становится прежним — ее улыбка возвращает все на места, — много думала. Со мной все в порядке — я не болею. Просто решила не ходить в школу.       — Почему? — хмурится.       — Потому что тут ты.       — Я…?       Между ними тихое утро и мокрый туман, накрапывающий дождь. Юнджи почти дрожит, но делает маленький шаг вперед — так ей кажется, что Хосоки быстрее все расскажет.       — Да, ты, — выдыхает Чон, отстраняясь от решетки, — когда ты рядом, мне хочется делать многие странные вещи. Плохие вещи. Которые нельзя делать.       — Что это? — девушка чуть склоняет голову, потрясывается внутри — от погоды, от дождя… да от всего вообще, — воровство? Похищение? Убийство?       — Нет, нет, — смеется, тоже приближаясь, — другие плохие вещи.       — Расскажи мне… какие, — Мин Юнджи останавливается рядышком с Хосоки Чон, поднимает бледное лицо, нервно сглатывая: сейчас, кажется, упадет на землю…       — Не рассказать, нет… — говорит тихо, — хочу показать тебе.       — Хосоки…я… — сжимает кулачки, чувствует, как длинные пальцы аккуратно ложатся на ее локти, — я… показать? Что показать…?       — Ты такая дурашка, честное слово, — Чон застывает, а потом вновь приближается — уже не телом, но своим лицом, — хочу… показать, почему я с тобой.       Земля какая-то нетвердая. Все какое-то нереальное. Нет, не все. Все, кроме Хосоки.       — Покажи, — выдыхает, — покажи мне, Хосоки!       Это оглушает — оглушает то, как громко бьется сердце, когда Юнджи чувствует на себе губы Хосоки: она не делает это нежно, она не делает это мягко — она делает это так, будто очень долго ждала; девушка впивается жадно, притягивает на талию, прижимая к себе, почти отрывая от земли.       Юнджи устраивает такой расклад — она тоже долго ждала. Слишком долго. Мин обхватывает ее шею, напирает — высокая Хосоки врезается в забор, собравшиеся там капли дождя падают на них, но они не замечают — капли будто высыхают, перестают существовать, как и все перестает существовать. Нет, не все. Все, кроме их поцелуя.       Юнджи прикасается робко, неумело, время от времени отрываясь, будто проверяя, все ли она верно делает — Хосоки не отпускает ее от себя, вновь и вновь кидаясь к ее губам, сжимая ее меж своих пальцев, позволяя ей опадать на себя.       Больше им не холодно.

***

      — Я думала, я сошла с ума, — Хосоки переворачивается набок, сжимая одеяло между коленями; Юнджи лежит на спине, смотрит в потолок, прислушиваясь к храпу отца за стенкой — это обычная дружеская ночевка с подругой, ведь так?       Ведь обычная? Ведь дружеская? С… подругой…?       " — Это Хосоки Чон…! Моя… моя подруга…!"       А хотелось сказать, что ее вселенная.       — Ну… ну тогда, когда это случилось в первый раз, — продолжает она, и Юнджи поворачивается лицом к ней, смотрит в ее глаза. Да, Хосоки рассказывала — Юнджи у нее не первая,       Она не хочет ничего не знать о той, другой. Но ей хочется знать все о Хосоки.       — А мне ведь все еще нужно было быть крутой королевой этой вонючей школы, чтобы мне в глотку не вонзили зубы. Я думала мне нужно в психушку, — нервно смеется, — как наваждение. Понимаешь?       «Понимаю, Хосоки. Откуда? Подумай»       Молча кивает.       — Когда родители узнали… случайно… увидели нас. Ее прогнали, меня оттаскали за волосы… не папа, мама. Папа думает, что все пройдет, когда я найду себе какой-нибудь хуй, — закрывает глаза, выдыхает, — думают, все пройдет, думают, это все… игры. Для меня — нет, — открывает глаза, — и я, кстати, ошибалась. Тогда в первый раз. Тогда мне казалось, что я схожу с ума, но нет. Сошла с ума я… сейчас. По-настоящему! — тихо хохочет, — чтобы я ни делала, мне нужна ты… Куда бы ни шла — ты. О чем бы ни думала — ты. Куда бы не смотрела — ты.       — Я твоя не первая… — задумчиво говорит отчего-то Юнджи, проводя по губам Чон пальцами.       — Если быть совсем уж честной, — смеется, — ты моя случайная. Я не думала, что…       — Что…?       — Что ты станешь всем, чего я хочу.       — Не говори так, — отводит голову.       — Для тебя все по другому?       — Для меня ты — все.       — Тогда что…?       — Как же мы… сможем… это все?       — Не знаю.       — И я не знаю.       Они замолкают — каждая со своей мыслью; Юнджи кажется в какой-то момент, что Хосоки засыпает, но когда переводит на нее взгляд то видит, что она глядит на нее, не моргая.       Два влюбленных взгляда в черной темноте видят лучше, чем два незнакомых взгляда в ясный день.       Юнджи тянется к губам, встречается с ними, жаждущими ее; кровать перемешивается, смешиваются руки, ноги, тела; жарко, душно, но поцелуи еще более высушивающие, глубокие, выкачивающие воздух.       Хосоки нравится, когда она проводит по волосам, как накручивает их на свои пальцы, как едва оттягивает их; Хосоки нравятся сладкие губы Юнджи и то, как она проводит языком по ее языку, как немного посасывает нижнюю губу, как притягивается к ее телу, как трогает ее.       Юнджи сжимает Чон пальчиками, поглаживает грудь… тянется ниже под футболку, но в какой-то момент прерывает саму же себя.       Распрямляется, садясь, ждет, когда Хосоки последует ее примеру и сядет напротив нее.       Тут нет слов — только взгляды. Движения. Прикосновения.       Юнджи снимает с себя футболку, позволяя Хосоки рассмотреть ее в бледных лучах луны, падающих через приоткрытое окно.       Чон, сглатывая, пересаживается на колени, наклоняется… Юнджи падает в это прикосновение, как в яму с мурашками — поцелуй в ее грудь, поцелуй рядом с соском, поцелуй прямо туда… язык на соске, ее губы вокруг него… Она приоткрывает рот, прижимает пальцы к ее голове, сжимает волосы.       Чон отдаляется, глядит в глаза неотрывно, тоже снимает футболку — у Мин захватывает дух: ее грудь больше, к ней так хочется прикоснуться, так хочется… она аккуратно тянет руки, нежно прикасается, пока Хосоки ласково проводит по ее щеке.       — Хосоки… — сглатывает, — ты… ты покажешь мне?       — Что?       — …почему ты со мной, — смотрит в глаза, — ты покажешь мне любовь?       Конечно, она покажет.       Два девичьих тела находят приют на постели, смешиваются на ней, становятся горячими влажными. Два голоса сцепляются, два дыхания превращаются в один единый поток, в котором не разобрать кому какой звук принадлежит — но все громко только для них двоих: за пределами комнаты тишина, но между ними мечутся громкие бури.       Губы, грудь, пальцы… и другие губы, другая грудь, другие пальцы. Уже почти не чужие. Уже почти такие же привычные, как и свои губы, своя грудь, свои пальцы…       — Сбежим? Из этой дурацкой школы? От наших дурацких родителей?       Язык внутри рта, на поверхности шеи. Руки на спине, на ребрах, на животе.       — Конечно. Да. Сейчас?       Вот бы это никогда не заканчивалось, вот бы все так и продолжалось…!       — Сбежим, и нас никто не догонит… Никогда!       — Двести двадцать по встречной? Конечно. Да. Да.       Щека к щеке, Юнджи почти не дышит — пальцы Хосоки ласкают ее там, губы Хосоки целуют ее где-то еще, Хосоки здесь, Хосоки — и есть все.       — Сбежим, — подтверждает, — будем только вдвоем. Подальше от придурков.       — Подальше от придурков…

***

      На следующий день в школу они идут так, будто у них была обычная дружеская ночевка. С подругой.       Почти не встречаются в коридоре.       Не разговаривают.       В этом месте нельзя показывать слабость, иначе сожрут. Поэтому прячут друг друга.       Но в двух влюбленных взглядах в ясный день света больше, чем во вспышке одинокой звезды в темном космосе.