my star and my universe

      — Лишь один вопрос… а ты дождаться сможешь?       — Дождусь. Просто верь мне…       — Может, лучше забыть?       — Ни за что.       — Так будет лучше.       — И не проси.

***

      Море горит: вместе с заревом заката горизонт ласкают язычки пламени; корабль щёлкается, складывается, рушится — криков не слышно, только море ударяется о разрушенный борт судна: пора приступать к работе, пора… забрать души тех, кто остался в море.       Капитан самого одинокого корабля вдыхает — пахнет недавно побывавшими здесь пиратами, порохом, пахнет смертью.       Его пальцы проходятся по штурвалу, направляя корабль к обломкам.       …Но тут то, чего здесь быть не должно, тут то, что разрушает привычный ход вещей, тут то, через что смерть не может преступить, тут… жизнь.       Мужчина кидается к борту корабля, глядит вниз: младенец в плывущей мимо люльке истошно кричит, шевелит розовыми ручками, дрыгает крохотными ногами — он совсем беспомощен, совсем мал: лишь несколько дней от роду…       Когда-то в груди у капитана Юнги было настоящее сердце: сейчас мертвая пустота в том месте болезненно сжимается — он когда-то тоже был… нет, не просто человеком. Он когда-то тоже был человечным.       Люлька проплывает мимо, Юнги не шевелится — только провожает взглядом: им не время встречаться сейчас… ещё рано. Возможно, он нагонит его уже через пару часов, может быть, разыщет его через пару дней. Они встретятся — не сейчас, но встретятся.       У капитана нет дел с живыми.       Синее море уносит люльку вдаль. Что это будет? Накрывшая его волна? Изнеможение и голод? Кружащие над ним птицы? Он узнает, он скоро узнает…       Мужчина потирает грудь: почему то, чего нет, так сильно ноет сейчас? Почему так невыносимо хочется… чтобы младенец выжил? Нет, нет. Нет разницы будет он жив или мертв. Юнги выбрасывает эти мысли из головы, привязывает к ним якорь и отправляет на дно морское.       Пора собирать души тех, кто теперь принадлежит морскому дьяволу. Пора собирать души тех, кто теперь принадлежит ему.

***

/3652/ Десять лет — это ведь бесконечность? Проще забыть, проще не думать, проще вырезать? Лучше не думать. /2191/ Море бушует, бьет по губам, полощет, пронизывает собой: он ведь сам теперь, как море — в нем много морской глубины, переливов от солнца, дыхания ветра, горчащей соли, прозрачной воды, от человека совсем немного — от человека в нем только мысли о шести годах и… о клубнике. /1461/ Как он сказал? Придёт с клубникой в декабре? Он всегда был ребёнком, он всегда был тем, кто смешит. Как это — смеяться? Так делают люди? Он все ещё человек или он уже и есть море? Никто не придёт к нему с клубникой. Он тут один — он всегда был один? Кажется, что да. Никто не придёт… или через четыре года?.. нет, никто. Нужно было забыть. Но не получается. Не получается забыть о нем хоть что-то: как можно забыть то, в чем весь смысл? /1095/ Ночи сливаются в одну: все та же белая Богине на Луне над головой, все та же пустая каюта и одинокое холодное место рядом с ним. Рука надеется нащупать того, кого рядом быть не может, губы пытаются дотянуться до него… «Ты же не забыл? Ты же не забыл обо мне? Ты ведь ждёшь? Пожалуйста, дождись, ты ведь сможешь?» Море не такое соленое, как слёзы. /784/ В пальцах тысячи судеб и столько же историй: ни одна из них не значима так, как одна-единственная. Интересно, какая клубника на вкус? Раньше он ел ее корзинами. Раньше? Было ли раньше? Было ли хоть что-то до этого корабля? Он и есть этот корабль. /286/ Он плавает по разным морям и океанам, но главное море, по которому рассекает его одинокий корабль — это море воспоминаний. То, как они вместе срывали клубнику, то, как они вместе… у него точно вырезано сердце? Ведь невозможно, чтобы было так больно, ведь невозможно… Иногда к нему приходят мысли о том, что люди смертны. Иногда он думает о том, что однажды в его руках окажется Хосок… иногда ему кажется, что Хосок его уже никогда не дождётся. Иногда ему кажется, что Хосока никогда не существовало. Может, так было бы лучше.

/***/

      Море сердится на него, ревнует; обдаёт волнами, сбивает с ног, хочет утопить, разрушить, но разве можно утопить то, что не тонет? Почти удаётся. Стихия разгневала — Юнги почти пугается.       …Когда слышит треск своего корабля, когда видит молнии впереди, когда ветер задувает так, что не расслышать мыслей: после такого много работы, много душ, много мертвых тел, но… океан гневается на него одного. Но что он сделал? Чем он разозлил морских богов?       Его обдаёт тяжёлой волной, оглушает…       Все размывается.

***

      Пальцы перебирают волосы, голова его на чем-то мягком.       Солнце.       Солнце на коже, на лице, на волосах; солнце целует, солнце греет, солнце согревает, солнце будит.       Юнги раскрывает глаза, но не видит солнца — его заслоняет его улыбка, его глаза, его лицо… Хосок.       Юнги подрывается с места сразу, хватает его, как только тонущие могут хвататься за первое попавшееся бревно; Хосок хохочет, прижимается к нему тоже, но совсем скоро его смех вдруг прерывается… слезами.       — Нет… нет, нет, — Юнги зарывается в него, Юнги хватается за него, Юнги падает в него, — не нужно, не нужно…       Морской дьявол на суше всего лишь человек: он ощущает биение своего сердца, он чувствует голод и жажду, он ощущает свои же слёзы на щеках, ощущает чужие слёзы на плече…       — Я… я тебе клубнику принёс…! — хныча, Хосок отдаляется, — Юнги, я…       Его ореховые глазки тонут в морских глубинах глаз Юнги, тот усмехается: клубнику! Эту гребаную клубнику…!       — Сколько я проспал?.. — Юнги хватает Хосока за плечи, — сколько времени мы уже потеряли? Ведь у нас только день, только сутки… а я спал!       — Мы не потеряли ни одной минуты, Юнги, — мужчина аккуратно приводит пальцами по лицу капитана: того никогда не мурашило от холодных порывов ветра, от ледяной воды, от чужих смертей, в сейчас… он в мурашках.       — Нужно было разбудить… нужно было… — капитан склоняет голову, любуется, — ты повзрослел, Хосок. Ты теперь…       — А ты ничуть не изменился, ничуть. Такой же, каким ты и… уходил…. — приближается, проводя пальцами по губам, — мне уже тридцать четыре, Юнги.       — Я отсчитывал каждый день…       — Я тоже… я… — обхватывает лицо мужчины руками, приближается, — каждый день был с тобой. Почти что видел то, что видел ты. Вырастил кучу клубники, Юнги.       Капитан бросает взгляд на песочный берег, на котором он вдруг оказался: рядом с ним полная корзинка клубники. Хосок отдаляется на мгновение, берет ягодку, приближая затем к губам капитана.       — Ты даже не представляешь, как я голоден! — Юнги сглатывает, — я не ел десять лет…!       — Так значит я тебя накормлю, — приводит клубникой по губам, улыбается.       — Сейчас… сейчас декабрь, Хосок?       — Он самый.       Капитан перехватывает кисть мужчины, они замирают вместе… да, он голоден, но не клубнику он сейчас хочет съесть.       На вкус он сначала попробует…. Его губы. Это все равно, что целовать солнце, все равно, что целовать тепло, все равно, что целовать любовь… Юнги не целует — пьёт изнеможённым прикосновением; Хосок не просто дотрагивается — он обнимает так, чтобы его капитан понял, что… ему есть обо что опереться. Что он самое драгоценное…       Самое хрупкое.       «Это ведь не сон? Ты не снишься мне? Это правда?»       «Это не сон, это правда»       Юнги притягивается, почти усаживаясь на чужие колени, обвивает шею и, обезумевший от жажды, пьёт поцелуй: и не было тех десяти лет, не было разлуки, не было между ними синего моря и белых волн…       «Ты верил…?»       «Я сбивался, но возвращался. И снова начинал верить»       Руки с руками, между губ их чувства, между губ десять лет разлуки.       «…Как ребёнок верил?»       «Как ребёнок верил»       Хосок прижимает бледное лицо Юнги к своей груди, замирая; морской дьявол теперь понимает это, каково это — тонуть. Вот так. В его объятиях.       — Юнги…       Капитан отдаляется от Хосока, но взгляд его вдруг привлекает небольшая фигурка на пригорке; он щурится — маленький белобрысый мальчик сжимает в ручках ещё одну корзинку: конечно же, там клубника…       — Хосок?       Мужчина оборачивается, глядит на мальчишку, обхватывая потом пальцы Юнги, приближая их к губам, целуя их.       — Это… это наш сын, Юнги, — мужчина улыбается, перекладывает одну ладонь на щеку обомлевшего мужчины.       Сердце так бьется… так сильно бьется!       — Его выбросило на берег морем… кораблекрушение? Думаю, да.       Мужчина сжимает губы, вспоминает вдруг: тот младенец… он так с ним и не встретился — ни через час, ни через два, ни даже через несколько дней; встретился сейчас. Через шесть долгих лет.       — Как…. Как его зовут? — мужчина сжимает пальцы Хосока, поднимается: мальчишка на опушке не шевелится, точно боится, но даже отсюда видно — в глазах морская синь… это глаза его сына.       — Джек… — улыбается, утыкается плечом к плечу, — не слишком обычное имя?       — Самое замечательное имя, — сглатывает, — он…       — Он тоже ждал тебя, моя душа, — выдыхает, почти ложится на плечо щекой, — так сильно ждал своего отца…       Юнги чуть замедляется, глядит в глаза Хосока: в них все — перекаты волн, солнечный свет, золотой закат, утренний туман… В Хосоке все, Хосок и есть все.       И теперь его больше — теперь это все есть… в их сыне.

***

      — Юнги…       — Нет, нет….       — Я должен это сказать.       — Я не хочу это слышать.       — …Однажды ты приплывешь ко мне.       — Хосок…       — Но встречу тебя уже не я, а наш сын.       — Хо…       — Я — смертен, а ты…       — …Сок…       — Я буду ждать.       — Зря. Ты не живешь десятилетиями из-за меня.       — Я живу раз в десятилетие, Юнги.       — И я…. И я… так больно, Хосок, я не… я не хочу…       Хосок останавливается и целует в лоб морского дьявола, который вдруг плачет совсем как ребёнок: безысходно, надрывно, безостановочно — последний раз перед новым десятилетним плаванием…       — Продолжай верить, — шепчет Хосок, глядит внутрь, — продолжай верить, как ребёнок, как наивное дитя, — прижимается к щеке, — ведь твоя вера позволяет тебе оставаться собой, ведь эта надежда… заставит твое сердце вновь забиться. Ты остаёшься человеком благодаря этому, ты останешься моим Юнги…       — И ты придёшь ко мне? — хнычет, хватается за спину, — придёшь ко мне?       — Приду.       Юнги отворачивается, прячется в объятиях: сын не должен видеть, как он плачет, он не должен знать, как его отец слаб, как он…       Хосок накрывает его собой:       «Пусть он видит. Пусть он знает, что ты не чудовище, что ты чувствуешь»       Джек кидается к родительским коленям, обхватывает их, но не роняет ни звука. Мужчины и сами садятся на землю, окутывают мальчика объятиями, пока он перехватывает их шеи: он славно держится…! Но в глазах бушует маленькая детская буря…       «Пап, не уходи от нас, пап…!»       — Ты сможешь дождаться? — Юнги шепчет Хосоку, целует Джека в висок.       …Однажды он приплывёт, а встретит его уже не Хосок. Его встретит Джек…       — Смогу.       Однажды он приплывёт, а встретит его Джек, которому будет столько же лет, сколько и ему…       — С клубникой? — сердце перестаёт стучать.       — С клубникой.       Сердце больше не стучит.

***

/3652/ Десять лет — это ведь бесконечность? Проще забыть, проще не думать, проще вырезать? Лучше не думать. Нет. Думать, верить, надеяться, ждать. Он оглядывается напоследок: сердце не бьется, но пустота внутри разрывает весь мир; скоро туда зальётся море, которое будет ласкать ту крохотную жемчужинку, которую удалось спрятать капитану. В этой жемчужинке вся Любовь.