my star and my universe

[х: вообще-то я люблю говорить, что его воспитали улицы, знаете? Шуганный до чертиков, но если косо на него посмотришь, такой пизды вставит, дня три потом встать не сможешь. Потом-то я, конечно, один раз не мог встать из-за него, но там причина несколько иного характера была — ну то есть, он мне вставил, но не пизды… Так о чем я? Мы отвлеклись от темы разговора, да? Ах, да. Его воспитали улицы, куда он сбегал из дома, воспитал кулак отца-алкаша и воспитала невротичная мамаша с начальными стадиями шизофрении — оттуда все проблемы с доверием. Конечно, он не сам мне это сказал — я догадался. Ну, про доверие. Я вообще-то умный, о многом сразу догадываюсь. Мне кажется, я родился умным. И надо ж было, чтоб нас поселили в одну комнату в общаге, а?]

***

      В комнате приглушен свет.       Лампа горит только на дальней тумбе за хосоковой кроватью, но лампочку там давно пора менять: она едва светит, поэтому Хосоку приходится сощуриться, чтобы разглядеть хоть что-то.       — Мин? — бросает рюкзак на пол, — что за романтИк?       — Хо, — как и всегда чуть громкий голос Юнги звучит с его кровати, — привет?..       — Привет? — подходит ближе, улыбаясь, — Юн, ты чего? — останавливается посередине комнаты, — что-то случилось?       Невысокий парень встаёт напротив Чона, глядит в его лицо; Хосок сжимает губы, затихая — за все это время он привык, что у Юнги есть свои правила, которые ему не стоит нарушать. Он привык, что с Юнги бывает тяжело. Не говорить с ним в такие моменты. Не задавать ему тысячи вопросов: он ответит сам, позже — «просто не засоряй тишину, Хо». Не целовать его, если он не попросит этого первым. И не трогать его — самое главное.       Никаких прикосновений.       Чон выучил наизусть: если он не хочет, чтобы Юнги еще больше замкнулся, нужно делать так, как тот скажет. Если он хочет получить от Юнги что-то большее, нужно идти у него на поводу. На самом деле, это не так уж и сложно, если есть определённые условия для этого (чувства и вера в него, например).       Пальцы Юнги обхватывают воротник его легкой курточки, медленно расстегивают молнию, пока взгляд все так же лежит на продолговатом лице с медовой кожей. Хосок затихает, смотрит в ответ неотрывно, медленно сглатывает.       Руки его по привычке сцепляются в замок за спиной — так легче контролировать свои пальцы, которые стремятся оказаться на мраморной коже того, кто готов испепелить за одно несчастное прикосновение.       — Сегодня попробуем кое-что новое.       — Что? — Хосок щурится, пытается отшутиться, — я все еще не согласен на дилдак на батарейках в своей заднице!       — Нет, — Мин опускает голову, — я хочу… я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне.

***

[ю: просто мне это сложно? Всегда было сложно доверять и открываться людям. Многие из тех, кому я хотел верить, делали мне больно. Оставляли меня. За спиной поливали грязью… это, конечно, пустяки по сравнению с тем, что делал со мной отец, когда напивался. В том смысле, вы вообще представляете, какие табуретки тяжелые? Между очередным избиением дома и между новой стычкой на улице я и решил, что лучше уж быть одному. Не трогайте меня и все — сам разберусь. А он… в том смысле, в моей жизни никогда не было человека, который бы так легко переживал всякое дерьмо и помогал другим. Ну это же бред? Помогать другим? А он даже ходит бездомных кормить по утрам в воскресенье вместе с какой-то церковной организацией. И надо ж было, чтоб нас поселили в одну комнату в общаге, а?]

***

      Юнги привстает на носочки, притягиваясь к еще холодным губам застывшего Чон Хосока, внутри которого бабочки не просто порхают — они вдруг решили сотворить массовую миграцию и перекрутить все внизу живота.       — Пожалуйста… — Юнги застывает у лица парня, кладет руки на предплечья, — я хочу этого.       — Ты… ты… — Хосок теряется — руки его все еще за спиной, — это разрешение…? Ты… уверен?       — Это — разрешение. — Снова притягивается к чужим губам, оставляя на них часть самого себя.       — Если… если станет неприятно или… — Чон выдыхает, чувствует мурашки на коже — это Юнги переложил свои руки ему на шею, — ты только скажи, — усмехается с горечью, — наручники и веревки на своем обычном месте: я уже почти привык быть все время привязанным к кровати.       — Вот бы обойтись без них, — улыбается, закрывая глаза, — ты не заслуживаешь быть все время связанным. Это я больной псих, который не заслуживает тебя.       Юнги никому не улыбается — никому, кроме него. До этих пор он никогда не произносил… таких слов. Это осознание выбивает у Хосоку землю из-под ног.       — Попридержи свои словечки, а? — Чон выдыхает, — Может, мне нравятся больные психи? Уж один-то точно.       — Я его знаю? — щурится с наигранным подозрением.       — Знаешь, — говорит вполголоса, — но хуже, чем знаю его я.       Он, наконец, расцепляет руки — они, дрожащие, тянутся к застывшему Мин Юнги.

***

[х: вообще-то сначала я думал, что он меня ненавидит. Ну, знаете, если на меня посмотреть, все сразу ясно становится — я по парням. Всегда таким был. Девушки классные, я люблю девушек, но не так, как парней. У меня даже кризиса ориентации не было, да и родители как-то смирились. А вот он… я не сразу его раскусил, да и он, наверное, о себе это понял, когда мы начали жить в одной комнате. Ну, от меня никуда не деться. Я все время на глазах. Переодеваюсь при нем. Сплю в нижнем белье. Не заметить меня трудно, хотя он пытался. Так вот, сначала я думал, что он гомофоб — ведь это дитя улицы же вообще никакие эмоции не показывало, только мрачно ворчало и воротило от меня нос! Да и не клеилось у нас сначала — мы столько ссорились, ругались, чуть ли не до драк доходило. Но я вообще-то догадливый]

***

      Юнги закрывает глаза, когда чувствует чужую руку на своем предплечье: ничего смертельного и страшного — такие вещи для него не в новинку, но…       …но когда пальцы Хосока плавно перекладывается ему на грудь…       Хочется отступить назад, отбросить чужую руку, а потом по привычке связать хосоковы кисти и сделать это так, как они уже привыкли, но… нет. Хосок не заслуживает этого.       Сглатывая, Юнги сжимает свою руку на руке Хосока, прижимает ее к груди крепче; Чон чувствует под пальцами громкое сердце Юнги, чувствует, холодные почти дрожащие пальчики парня на своей ладони.       Мягко, почти неосязаемо он проводит кончиками пальцев по щеке Мина — тот раскрывает глаза.       — Все хорошо? — Хосок улыбается.       — Наверное… — пожимает плечом, — непривычно.       — Я знаю, — приближается, — ты же не любишь прикосновений.       — Но я хочу… я хочу полюбить твои. Хосок, — он поднимает глаза, — не ограничивай себя. Трогай меня так, как трогал бы любого другого парня, то есть… представь, что я — нормальный, — сглатывает, — я хочу понять, как это.       — Нет, — пальцы опускаются на скулу Мина, задерживаются там, и Юнги взбудораженно выдыхает, пока реснички его дрожат, — как любого другого парня я не буду тебя трогать, — улыбается, притягивается к губам, — я буду трогать тебя так, как стал бы трогать только Мин Юнги.

***

[ю: представляете? Он сказал, что его класс по йоге закрыт на карантин, поэтому он должен заниматься удаленно по веб-камере. В нашей комнате. Прямо напротив моей кровати. На улице холода собачьи — не уйти даже, а он… на этом чертовом коврике, в коротких шортах, в облегающей футболке… Вы бы его видели, тогда вы бы поняли, о чем я. Вообще-то тогда я не знал, что мне и парни могут понравиться. То есть я даже не задумывался об этом. Но я сразу понял, что он не с девчонками каждую пятницу пропадает и засосы на его шее оставляют тоже не наши однокурсницы. Ладно, признаюсь. Когда у него начиналась йога, я сначала уходил к соседям: их я на дух не переношу, но все лучше, чем смотреть на то, как он там в позе собаки мордой вниз стоит. Потом я стал ходить в душ на это время. Под холодную воду. Потом вода становилась горячее, и… это уже слишком, да? Да, я думал о нем, когда стоял под водой. Возможно, не только думал. Возможно кое-что еще делал, пока думал. Довольны? Или ещё какие-нибудь подробности рассказать? Я думал, это все пройдет. Не прошло. Потом я начал оставаться в комнате, хотя на улице уже становилось теплее и можно было сбежать] [х: все было подстроено. Я похож на дурака? У него не было шансов. То есть, понимаете, если бы я видел, что ему правда противно или что он равнодушен, что у него нет интереса, это сразу же бы прекратилось, но… Вы ведь знаете этот взгляд человека, который вдруг стал смотреть на тебя несколько иначе? Вот только что смотрел на тебя, как все, а теперь… а теперь иначе? Вы ведь знаете эти как будто случайные слова, о которых вы потом оба думаете? Зачем, почему он это сказал? Еще и с такой интонацией?.. Вы ведь знаете эти моменты, когда сообщения друг другу становятся такими, в которых между строк читается, что обоим хочется продолжения?.. Да и класс йоги, закрытый на карантин на два с половиной месяца?.. Он ни разу не спросил, когда я вернусь в зал, а мне не пришлось использовать заготовленную ложь. Мой класс по йоге никогда не уходил на карантин] [ю: все закончилось, когда после очередного занятия я больше не смог держать себя в руках. То есть… он закончил с йогой, закрыл крышку ноутбука, а я… я так страшно на него накричал. Чуть было не прогнал из комнаты. Был готов выбросить его вещи в коридор. Наговорил всего, что видеть его не могу, хотя уже тогда хотел видеть только его. Вот тогда все закончилось и началось] [х: ох…. Осознаёте ситуацию? Он совсем не знает, что делать со своими чувствами, он не знает, как себя вести, а его пунктик на прикосновениях и проблемы с доверием? Да и сам себя он не особо еще понял. Как тут знать, как себя вести? Но я видимо… видимо, и правда ему понравился. Удивительно, правда? Для меня-то поначалу все даже игрой было — клюнет, не клюнет? Пробужу ли я в нем его спрятанного квира или нет?.. Но в тот день, когда он накричал на меня, все изменилось. То есть, клюнул уже я. Так, что если вытащить этот крючок, я сразу всплыву брюхом кверху]

***

      Юнги кажется, что он сходит с ума, что он тонет, что тысячи маленьких прикосновений тянут его на мягкое теплое дно: он сдается безоговорочно, капитулирует, поднимая флаг, на котором одно только слово — имя Хосока.       Он обнажен теперь не только телом — теперь он обнажает и свою душу и вверяет ее Чон Хосоку; еще более голым он никогда прежде не был.       Хосок целует, Хосок гладит, Хосок обнимает. Прижимается.       Два голых тела друг на друге — между ними нет ни одного лишнего атома воздуха. Его пальцы на его теле — они ласкают, прижимаются, сжимают.       «Я могу оставить на тебе следы?»       «Да. Оставь. Я хочу»       Хосок сжимает пальцы на мраморных плечах, прижимаясь к влажной, соленой шее Юнги, когда тот выгибается. Он сжимает его запястья и поднимает над его головой, усаживая поцелуи ему в грудь, задерживается у сосков. Внутри Юнги скользит дрожь: Чон устраивает его сосок меж своих пальцев, чуть сжимая, проводя потом по нему подушечкой большого пальца, а потом облизывает его — Юнги под ним почти извивается.       «Скажи мне прекратить, я прекращу»       «Я не хочу. Продолжай, продолжай»       Губы скользят по белой коже, целуют обтянутые ребра, останавливаются у живота. Кончик хосокового носа проводит у самого паха, когда Юнги чувствует руку Чона на своем члене — прежде никому он не позволял прикасаться к себе так. Никто никогда… не дарил ему столько ласки.       Когда Хосок нежно проводит по всей длине рукой, Юнги закатывает глаза, откидываясь на скрипящую тесную одноместную кровать, хватаясь за изголовья кровати пальчиками, изгибаясь в пояснице, разводя ноги в разные стороны: хоть бы не улететь, не провалиться от этих ощущений… он же никогда, у него никогда… такого не было.       «Господи. Как же я слаб, Хосок. Посмотри на меня! Я стону из-за твоих прикосновений»       «Я смотрю на тебя и вижу только нечто прекрасное»       Хосоковы волосы щекочут внутреннюю сторону бедра. Юнги чуть приподнимается: тот обхватывает его бедро одной рукой, второй держит его член у основания, заглатывая кончик головки, проводя по нему языком. Пальцами Юнги притягивается к его голове, проникает в волосы, чуть надавливая на голову вниз…       …и Хосок опускается ниже, чуть приподнимая таз Мина — тот подставляется и задыхается в ощущениях, когда чувствует язык Чона меж своих ягодиц, когда чувствует его пальцы на своем члене.       «Когда ты понял, что все… серьезнее?»       «Когда ты перестал каждую пятницу пропадать с какими-то парнями. Когда ты стал выбирать только меня. Когда ты делал непривычные для тебя вещи ради меня. А ты?»       «Когда ты перестал сбегать из нашей комнаты, Юнги. Когда ты захотел измениться ради меня»       И надо ж было заселить их в одну комнату, а?       Юнги прикусывает свою ладонь и проглатывает свой стон, когда чувствует выводящий узоры язык парня внутри себя. Он находит чужие пальцы, цепляется за них, приподнимая Хосока к себе, хватаясь за него взглядом — в этих глазах Чон видит многое: видит, что границы того разрушены, что теперь он может не вычерчивать карты и маршруты к телу Юнги, что теперь он может… многое — идти напрямик, а не в обход, например. Это и правда то самое разрешение к тем вещам, которые раньше были недоступны.       Чон не отрывает пальцы от его тела, когда садится на его бедра, он не отрывает своего взгляда, когда направляет член Юнги в себя, он прижимается к горячей коже, когда начинает двигаться, опускаясь ниже. Раньше все было иначе: руки были связаны за спиной или привязаны к кровати: теперь руки привязаны к чему-то более надежному — к Юнги.       Мин садится на кровати, утыкается носом в ключицу Хосока, сжимая его за поясницу, направляя его таз, сжимая его ягодицу. Чон, раскрывая рот, обхватывает его шею — когда собственный член упирается в чужой живот, почти готов стонать: он обхватывает его лицо, льнет к губам — пусть стоны звучат меж их ртов, пусть они слизывают стоны друг друга с губ, пусть проглатывают их.       Юнги подается вперед, укладывает Хосока на спину, поднимает его руки над головой — не для того, чтобы оставить их у изголовья или не для того, чтобы сковать их наручниками: для того, чтобы Чон обнял его, сжал пальцы на его спине, для того, чтобы он… прикасался.       Оказывается, все настолько иначе.       Оказывается, прикосновения Хосока — это то, что ему требуется. То, что лечит его. То, от чего он теперь не откажется.

***

[ю: решиться на такое — сложно. Ну, то есть… доверить себя кому-то. Я привык сам обеспечивать себя, быть одиноким, я привык не подпускать людей: страшно снова испытать боль и быть покалеченным. Но тут все иначе. Тут… я же не знаю, что будет впереди, так? Я не знаю, как у нас все сложится. Но я почему-то знаю, что игра стоит свеч. Я почему-то… Нет, я правда не знаю, как это объяснить. У меня нет вразумительных аргументов, почему что-то внутри толкает меня на поступки ради Чон Хосока]

***

      Синее утро пробивается из-за занавески, лампа за кроватью на столе все так же светит — надо же, вырубились так, что забыли про нее. Чон целует обнаженное плечо спящего на боку Юнги, затем приподнимаясь, чтобы выключить лампу, но это пробуждает Мина от чуткого сна.       Неосознанно он тянется назад, рыщет в поисках хосоковой руки, которая вот только что тепло и мягко укрывала его.       — Я здесь, — шепчет парень, быстро выключая свет, — я никуда не ухожу. Теперь не отлипнешь, да? — хихикает.       — И не надейся, — сонно бормочет Юнги, перехватывая руку, вновь располагая на себе, устраиваясь поудобнее — ягодицами в аккурат у паха Хосока, — еще пожалеешь, что решился на такой эксперимент, Чон.       — Не пожалею, Мин. — прикрывает глаза, утыкаясь носом в его вкусную шею.       — Хосок?       — М? — вновь засыпает почти.       — Думаешь, будет удобнее… если мы сдвинем наши кровати?       Трепет. В его голосе такой трепет, какого раньше не было — Юнги спрашивает почти с опасением: вдруг он откажется? Это ведь большой шаг — сдвинуть кровати. То есть… это ведь что-то значит? Что-то важное?       — Да. Думаю, будет удобнее, — целует в шею, кусая себя за губу, на которой цветёт улыбка, — проснемся и сдвинем, — прижимает парня к себе.       Юнги немножко радуется, что Хосок сейчас не видит его лица: он все-все покрыто улыбкой и трещинками, через которые сочится его… радость? Ее раньше так мало было, а теперь вот что — выпадает из него, потому что внутри не удержать.       Он сжимает руку Хосока и торопится нагнать его в мире снов — скорее бы уснуть, чтобы поскорее проснуться…

***

[х: я знаю, это сложно. Я говорю ему об этом, и он тоже знает, что со своими тараканами хотя бы нужно сотрудничать, если не избавляться от них полностью. Он старается. Я только не говорю ему, почему ему вдруг все это захотелось делать, ну, то есть… меняться ради человека? Ради меня? Боюсь, если я скажу ему, что он в меня по-настоящему влюблен, он испугается. Я подожду. Сначала прикосновения. Потом слова. С ними даже еще труднее. Может быть, потому что они из самой души льются, а что у него там? Не только ведь его тело избивали, еще и душу калечили — если он мне позволит, я загляну туда. Если позволит, прикоснусь и к ней. Если смогу, заштопаю и эти дыры. Я подожду. И знаю, что обязательно дождусь его слов. И тогда отвечу ему, что тоже люблю его]