my star and my universe

Руки совсем немного дрожат. Омега быстро отряхивается, поправляется, наконец, выдыхая и набираясь сил для того, чтобы взглянуть в карие глаза напротив — в них отражаются почти разноцветные лучи света от витражей в церкви. Хосок поправляется еще раз, прочищает горло — его голос должен звучать уверено, его голос… должен быть хотя бы немного убедительным. — Да, — звучит немного небрежно, и небрежность эту он поправляет взволнованной вздернутой улыбкой, — согласен. По плечам, по спине его струятся взгляды десятков альф и омег — кто-то из деловых партнеров его уже почти-мужа, кто-то из надежных людей его отца… есть среди них его друзья? Верные товарищи? Может, брат? Может… он? Вряд ли. Зал и всех собравшихся он разглядеть не может от волнения, расчленить запахи пришедших и разложить по полочкам тоже: слишком много людей вокруг для того, чтобы попытаться вычленить ту самую апельсиновую горчинку… — Если кто-то против этого брака, — по стенам церкви расходится высокий голос священника, — то пусть скажет сейчас или замолчит навечно. Зал утопает в почти невыносимой тишине, в которой Чон — фамилия Хосока — вдруг звонко падает на пол; фамилия супруга — Ким — садится на молодую омегу вместе с кольцом на безымянном пальце.

***

Капли дождя застывают в недлинных темных волосах Чон Хосока, который от влажности стал вдруг неуклюже пушистым, и сам он неловко скользит по полу, пока альфа тянет его вверх по ступенькам — до самых-самых небес! (до последнего этажа, где ютится альфа); небольшая рука Хосока крепко цепляется за другую руку — побольше… Хосок улыбается сам себе незаметно: позже, когда он пойдет домой (а такой момент, к сожалению, все равно настанет) он сможет учуять запах альфы на своих пальцах — вечность бы эту руку не мыл! Альфа, хихикая, тащит в другой руке полупразрачный пакет со свежеукраденными мандаринами, перескакивая через ступеньку — скорее, скорее в надежное убежище, где их никто не разыщет! (убегая, Хосок бросил на прилавок купюру, значительно превышающую стоимость этого жалкого пакетика, но Юнги этого не заметил, а Хосок не сказал) — Ты только не смейся сильно над… моей комнаткой, — альфа застывает у стареньких дверей последнего этажа… чердака скорее, где низкие потолки и крошечные оконца, — я… тут бы прибраться, конечно, но… — дверь он открывает не ключом — грозно и громко бьет ногой, и та, жалобно сдаваясь, открывается, — добро пожаловать в королевство Мин Юнги! Альфа, расцепляя пальцы, бросается к дивану, чтобы быстренько закинуть пустые упаковки от еды к полу, в дальний угол, чтобы их не было видно, краешком кеда поддевает валяющиеся носки, запихивая их под диван — омега все замечает, но учтиво делает вид, что слеп, аккуратно сцепляя свои пальцы за спиной, бегая взглядом по малюсенькому убежищу Юнги под самой крышей многоквартирного дома, в котором каждое-каждое окно с решеткой. Юнги заглядывается на него с предыханием: ну и куда он притащил Хосока? В такую облупленную халупу! Если он сейчас сбежит, даже не удивится… — Логово настоящего разбойника! — хихикая, Хосок подбегает к Юнги, перехватывает его пальцы, — пещера хулигана! — быстро целует в щеку с восторгом, щелкающим в глазах, — мне так нравится!.. и ты скрывал от меня такое славное место столько времени! Щеки загораются, распаляются, отчего запаха горьковатой апельсиновой корочки становится вдруг в разы больше; омега, застывая у щеки, шумно вдыхает аромат альфы, заставляя разбойника расчувствоваться еще больше и прикусить неловко свою же губу — по-настоящему, с болью! — Ну что за ерунду ты опять говоришь! — вздыхает, закатывает глаза, — как это может нравиться, Хосок? — качает головой, — нет, это место совсем тебе не подходит. Ты мыться под холодной водой собрался? Горячей тут не бывает! — Юнги оглядывается вокруг, убеждаясь в том, что самое лучшее, что есть в этой жалкой комнате — это самая нежная и понимающая омега, которая только может быть в мире — нет, он весь сам с головы до ног, его свежий васильковый аромат, белая местами мокрая рубашка с такими же белыми брюками и до боли в сердце грязными белыми кедами (а вот не нужно было Хосока водить по вонючим улицам, где вырос!) совсем не могут находиться тут! — вот подожди! — ухмыляется, перекладывая руки на его талию, — дай мне немного времени, и я приведу тебя в достойное тебя место! Большой дом! С садами и нашим собственным бассейном! И тачками — кучей крутых тачек! — Это ты что такое говоришь, Мин Юнги? — смеется, кладя пальцы на его мягкий подбородок, — тебе еще раз повторить, что мне ничего такого не нужно? — искренне пожимает плечами. — Но не можем же мы жить тут? Ты же не можешь серьезно хотеть быть со мной… вот так, — качает головой, — я себе не позволю, а ты и не согласишься, если я предложу это серьезно. — А ты бы хоть раз предложил мне это серьезно? — омега понижает голос, и Юнги почти падает на его губы, которые тут же накрываются поцелуем. …Предложить Хосоку это серьезно? Предложить ему скрепить их связь?.. стать по-настоящему одним целым?.. Но ведь это такая глупость! Кто он такой? Оборванец с улицы с криминальным прошлым и без гроша за душой? А Хосок кто такой?.. Очень, конечно, здорово их угораздило друг в друга влюбиться! — Но твой… твой отец? — Юнги продолжает качать головой, — нет, Хосок, это все так по-детски глупо, правда… — сглатывает, — твой отец… твоя семья?.. это невозможно!.. — По-детски глупо? — вздергивает брови, слегка отдаляясь, — но… — Нет, нет… — подается вперед, — я не об этом!.. Хосок, я о том, что… что ты, наверное, даже не представляешь, каково это — жить в моем мире. Ты даже не подозреваешь, что мне приходилось делать, чтобы просто… поесть один раз в день? И я… — перехватывает его пальцы, — я не хочу, чтобы ты узнавал, что такое голод и нужда. Уж лучше я стану частью твоего мира. Только нужно… немного подождать, — альфа улыбается, — у меня уже есть грандиозный план! Надежный! Все выгорит, я тебе слово даю! Хосок слегка посмеивается, обнимая альфу, кутаясь в его запах, в его тепло: — Верю, — утыкается в его плечо, — только ты помни о том, что тебе тоже не обязательно становиться частью чужого мира. В моем мире тоже паршиво. Но мы оба… мы же оба вместе свой создать можем? «Задай мне этот вопрос, Юнги, и я скажу «да». Спроси меня, готов ли я все бросить ради тебя! Даже думать не буду!» На целое мгновение у Юнги сереет лицо от раздумий — это омега видит; видит, как он задумчив, как тих… Хосок уже даже почти слышит его заветные слова, видит, как начинают изгибаться, покрываясь смущенной неловкостью, его губы, готовые произнести эти слова вслух, но… Пришедшие тоже открывают дверь с ноги — она почти вылетает с петель, хлюпенький замок с треском древесины падает на холодный грязный пол; омега подпрыгивает от страха, но быстро оказывается заслоненным альфой — Юнги тут же сжимается, почти скалится, глядя на незнакомцев, окружающих их со всех сторон. — Нашли, — один из мужчин, самый крупный альфа из них, останавливается перед Юнги, поправляет перчатки на руках, — Хосок, идем. Достало бегать за вами. — Может, просто отстанете от меня, а? — Чон скалится, держась пальцами за крепкое плечо Юнги — тот рьяно ищет взглядом по комнате, чтобы найти хоть что-то для защиты, — отец… — Твой отец нам и приказал это сделать, — коренастый делает шаг вперед, — все, ваш детский сад окончен. Господин Чон долго терпел ваши глупости, но пора взрослеть. Хотя, мое мнение — этого всего даже не стоило допускать. Мужчина на мгновение застывает перед ними, распрямляя плечи; все-все тело Хосока колется от кружащего страха; Юнги же напряжен — каждый его мускул готов сражаться, хотя оба они знают, что заведомо проиграли… Несколько громил, у которых, наверняка, с собой есть оружие, против пары не самых сильных парней? — Да кто ты такой, чтобы свое мнение здесь высказывать?! — Юнги все равно почти рыпается вперед, но Хосок сжимает его плечо, тянет на себя. — Кто я такой? — мужчина, смеясь, склоняет голову, — тот, кто тебе нос сломает. Или ребро. Или палец. Или все сразу. Отойди, нищенка, не мешайся. — Не вздумайте трогать его! — Хосок гаркает. — Еще как вздумаю, — мужчина щелкает пальцами, и прочие альфы начинают наступать, угрожающе обходя их по сторонам, — слушай, Хосок, я реально задолбался подтирать твой зад — чем быстрее ты уйдешь отсюда, тем живее он останется. — Отвалите от меня! Я не уйду! — Ты же знаешь, что тебя мы тут не оставим — твой любимый отец этого не допустит… а твоему ненаглядному только хуже будет. — Пошли вы нахер, псины, — Юнги прыскает, — вы не слышите его? Прежде чем Хосок ныряет в черный ужас, который будет преследовать его долгими годами, прежде чем впервые услышит звук ломающихся костей, прежде чем он узнает, каково это — по-настоящему кричать от страха, от боли за другого человека, прежде чем впасть в истерику и сломаться на долгие годы впереди, он видит… сначала безграничную всепоглащающую любовь в глазах его альфы… «Пожалуйста, уходи» …И то, как этот блеск в его глазах скрывается под тенью человека, глаза которого горят: мужчина приближается для того, чтобы причинять боль.

***

— Такая же неблагодарная собака, как все в твоей семье, — Ким Хавук бросает за плечом Хосока — он стоит у окна «их» квартиры на последнем этаже небоскреба: тяжелые тучи лежат на небе грубыми кучами света, что очень подходит настроению Ким Хосока, — ну? Долго будешь выебываться? Может, пойдем уже? — альфа нервно ходит позади, — водитель ждет уже двадцать минут, у меня сделка на носу, мелкая ты сучка. Или, может, у тебя в кой-то веки течка, а? Может, мне тебе вставить прямо здесь, чтобы ты наконец-то начал шевелиться? Хосок разворачивается на пятках, быстро глядит на часы: длинная стрелка наконец-то доходит до четверти часа; с темнотой во взгляде на Хавука падет Хосоково отвращение, почти даже не скрываемое — оно сидит в чуть приподнятой губе. — Не смотри на меня так, — угрожает альфа, — когда ты так смотришь, совсем начинаешь походить на своего ебнутого братца Джека. Психушка по нему давно плачет — надо заняться этим утырком в следующем месяце. — Какая же ты невообразимая гнида, — Хосок берет с дивана изящную сумочку с блестящими драгоценными камнями на ней, — надеюсь, ты подохнешь поскорее, мой многоуважаемый супруг, и я стану счастливым вдовцом. Кулак врезается в согнутую руку омеги — Хосок почти незаметно вскрикивает от боли, потом кусая губу. — Не дождешься, — шипит на ухо, — как же я оставлю бизнес без наследников, а? — пихает Хосока так, что тот слегка отлетает, — смотрите, кто начал шевелиться! Может, сегодня ночью тоже хотя бы разок двинешь своим задом, и я тебя обрюхачу, а? — смеется, пихая Хосока еще раз, — пошли уже, собака, выведу тебя на прогулку. — Ой, а что это ты такой нервный сегодня? — пережевывает собственную боль, продвигаясь к выходу, — дела не идут? Я слышал, что некий Агуст Ди палки тебе в колеса вставляет, это правда, милый? Ох, как я рад за Агуста — если встречусь с ним, обязательно расцелую его в губы за то, что наконец ставит тебя на место! …Прежде, чем выйти на улицу и спуститься к ожидающей их машине, Ким Хосок летит на пол от удара своего дражайшего супруга. Колени больно ударяются о пол, на спине — тяжелый, почти парализующий удар.

***

Все происходит быстро, как и договаривались, только Хосок все равно отчего-то пугается от того, что происходит. Охрану и сопровождение Хавука вырубают в первую очередь, самому ему приставляют пушку к башке, пока он судорожно поднимает руки и обещает горы золота — только бы отпустили живым. Машину тоже подрывают — без жертв, водителя вывели; звук, мощность взрыва, пожарище — это все почти восхищает омегу, одновременно пугая и завораживая. Просто Хосоку так захотелось: не из ревности даже, потому что муж порой был со своими машинами более нежным, чем с ним, просто хотелось уйти поэффектнее, просто хотелось показать, что на этом моменте все — пусть только попробует прикоснуться к нему еще раз, и в следющий раз машина взорвется с людьми внутри. Уходить тоже приходится быстро — у нервного параноика Хавука свои люди везде; через считанные минуты появляется подкрепление, а с ними тачки с мигалками и люди с оружием; Хосок не успевает все рассмотреть, понять, что все это действительно происходит — только когда твердая рука заталкивает его в машину, по пути случайно ударяя его о дверь, он возвращается в себя после небольшого шока. Машина петляет по улицам, пока редкие пули — пули! — барабанят по пуленепробиваемой машине на пример града. — Рад тебя видеть, — голос, заставляющий сжаться, звучит до безумия рядом, когда Хосок убирает руки от ушей, — прости, что случайно ебнул тебя дверью, — хохочет, — нужно было сматываться побыстрее. …Брат-близнец не изменился со времен прошлой встречи почти семь лет назад, когда их семья еще почти могла называться нормальной — разве что круги под его черными глазами стали еще больше, а взгляд еще более безумым — наверное, след психушки, в которую его упек их отец; Джек, пригибаясь, глядит в заднее стекло, когда водитель резко крутит руль, сворачивая в подворотню, а пуля ударяется в задний бампер. — Джек! — Хосок подрагивает, — мать твою! — смеется от нервов, — я слышал, ты себе новую фамилию взял? Джек, черт тебя дери, Арсон! — хохочет, — я с самим Джеком Арсоном! Тем самым, что этот город в страхе держит? — Тот самый, ага, — улыбается черной улыбкой, — я бы на твоем месте тоже бы примерил новую фамилию, — брат поворачивается лицом к нему, — Ким — хуйня полная, а не фамилия, никогда тебе не шла, — слегка приближается, — ты в порядке? Губа в крови, черт. Нужно было и тупую жопу этого кретина взорвать! — Без человеческих жертв! — качает головой, — Джек! Мы куда едем? Каков твой дальнейший план?.. — Правда в том, братец, что этот план никогда не был моим, — смеется, — ты помнишь? Когда мы в детстве играли, кто план придумывал, а кто его исполнял? Я и в этой истории исполнитель. Но я рад, что достал братишку из когтей этого утырка! — Если план не твой, то… — делает паузу, — …чей? — Есть ли связь в том, что пока все сделки твоего муженька по каким-то загадочным обстоятельствам прогорали, некий Агуст Ди в это время только выигрывал? — То, что я сливал тебе, ты сливал этому Агусту Ди? — покачивает головой, — я так и знал. Но кто он? Догадываюсь, что то, что он помог мне сбежать — просто благодарность за успешный бизнес, — посмеивается нервно. — Себя-то не обманывай, ты мальчик всегда умненький был, не то, что Джек-малолетний-поджигатель, — откидывается на сидение, когда машина, отрываясь от погони, начинает следовать к складу, где их ждет уже другая тачка, — сам знаешь, что это не так. Теперь все иначе, братец, выдыхай. Теперь мы тебя в обиду не дадим. Уж он-то точно.

***

Запах цитрусов тут везде — усадьба утопает в апельсиновом саду; чем быстрее Хосок шагает, тем явственнее чувствует тот самый запах, который не спутать ни с кем и ни у кого больше не найти — горьковатая цедра апельсина, смешанная со сладко-кислой сердцевинкой, в которую пьяняще хочется впиться; сердце его поджигается впервые после того страшного вечера в логове хулигана; теперь хулиган обзавелся гнездышком побольше. Омега с замиранием сердца останавливается на до смешного милой лужайке с аккуратно подстриженными цветами, со накрытым столиком на двоих у небольшого каменного фонтана с видом на бескрайние апельсиновые сады — его разбойник подготавливался ко встрече. Хулиган, что смешно тоже, волнуется перед встречей. Когда Хосок видит в его руках как будто бы тот же самый пакетик с украденными (и оплаченными) когда-то давно мандаринами, почти хохочет, но смех по пути из горла к губам застревает где-то посередине, оборачиваясь подкрадывающимися горькими слезами. Это ведь его Мин Юнги, его самый любимый на свете Мин Юнги, которого продолжал любить каждый-каждый день своей жизни: даже когда ему говорили, что он мертв (Нет, он не может быть мертв, я вам не верю, чертовы мерзавцы! Покажите мне его тело или засуньте свои слова обратно в свои пасти! А если я увижу его тело, то сейчас же выброшусь из окна!), что он покинул страну (и что мне теперь из-за этого отречься от него? Много вы знаете о любви!), что он вступил в брак с другим омегой (вам повторить, что я вам уже говорил? Вы ничего не знете ни о нем, ни обо мне. Ни о любви. Ни единому вашему слову не верю!). Нос его обзавелся солидной горбинкой от перелома, правый глаз, теперь украшает, слабо рассекая, тонкая полоска шрама, но это все тот же самый Мин Юнги, его хулиган с чердака с самой очаровательной улыбкой на свете! — Украл? — Хосок стреляет взглядом в полупразрачный пакетик с мандаринами в руках побледневшего мужчины, скрещивает руки. — Угу… — угрюмо бросает он, глядя на пакетик, плечи его сводит почти судорогой, — решил, что мы тогда, в прошлый раз так их и не попробовали. Решил начать с того, на чем мы закончили. — Было бы неплохо, хулиган, — улыбаясь, Хосок делает слабый шаг вперед, — ты мне, кажется, тогда еще хотел задать кое-какой вопрос. Может, пора?.. Спроси меня сейчас. — Да, черт возьми, пора!.. — Юнги ускоряет шаг в нетерпении выпуская пакет из рук — он, раскрываясь, падает на землю, и круглые мандарины рассыпаются у него под ногами, когда он, наконец, перехыватывает тонкую кисть омеги, прижимаясь к нему. Хосок хватается за него, как делал он во снах, как делал в видениях наяву; прикрывает глаза, понимая, что давно уже плачет. — Чон Хосок? — альфа придерживает его, поглаживает по шее, по щеке, вглядываясь в нисколько не изменившееся прекрасное лицо, — ты хочешь связать свою жизнь с моей? Чон Хосок, ты… Я не смел этого просить, когда жил в чердаке под крышей и выживал на улицах, я не мог права подать свой голос тогда, в церкви, когда тот ублюдок надевал на тебя кольцо. Но сейчас я не буду молчать, — чуть поджимая сухи губы, он склоняте голову, — ты станешь моим мужем? Я… я знаю, что много времени прошло, но… — губа подрагивает, — я… я дом для тебя купил, — усмехается неловко, пожимая плечом, — и сад тут огромный. И машин много. И… и бассейн… — Нет, ну раз дом ты мне купил, то тогда конечно! — смеется чуть тихо, проводя носом по носу, — Мин Юнги, ты невозможный, — посмеивается, касаясь пальцами обеих рук его лица, — мне не дом нужен, а ты. Ничего, совершенно ничего во мне к тебе не изменилось с той нашей последней встречи, — застывает у губ, — и я наконец-то могу сказать тебе «да». — Тогда… — улыбается в ответ, — добро пожаловать в королевство Мин Юнги. «Да» быстро скрепляется и застревает между их губ, которые наконец-то вновь находят друг друга. Листочки на апельсиновых деревьях шумят от шепота ветра, а они так и застывают в объятиях, пока вокруг начинает расцветать их личный маленький мир.