my star and my universe

Ветерок осторожно проходится по шелестящим в ночи камышам, ласково поглаживает светлячков, что застывают у водной глади — по ней равномерными полосами разбегаются волны. Старенькая деревянная ладочка чуть скрипит каждый раз, когда весла взмывают вверх, а потом тихо, беззвучно почти, рассекают речку. У рыбака над лодкой на наклоненном посохе висит фонарь — он освещает путь, у огня собирается мошкара, но парня в лодке она не трогает; он, поправляя соломенную шляпку, слегка оборачивается; длинные волосы опадают на лицо, и он щурит взгляд, приглядываясь — покосившийся деревянный помост пуст, и он устремляет свою лодочку туда. Когда помост оказывается совсем за спиной, рыбак оборачивается снова — теперь там вдруг кто-то есть… …Будто поджидая его. Рыбак чуть хмурится, ухватываясь за помост рукой, останавливая движение лодки, но с места не встает. Парень на помосте склоняет голову, мягко улыбаясь — не помнит рыбак, когда ему вот так же тепло улыбались: обычно, встречая его, люди воротят лицо. Рыбак вспоминает про шрамы на лице, вспоминает уродующие его язвы и красные пятна — машинально почти он наклоняет шляпу на лицо, почти не успевает разглядеть паренька. — Зачем же ты прячешь лицо? — голос незнакомца почти смеется; рыбак слышиит, как тот приближается, а потом, приседая на корточки, застывает на самом краю помоста. — Людям на меня обычно неприятно смотреть, — рыбак поворачивает лицо в другую сторону, — да и не нужно на меня смотреть. Пойди своей дорогой, парень. — Я и иду своей дорогой, — тот смеется, — я тебя и искал, дух Рек Юнги. Дух удивленно глядит на юношу сквозь растрепанные локоны своих темных волос, продолжая держать весла в руках; теперь он смотрит на того в открытую — на самое мгновение ему кажется, что с юношей они уже встречались, но… То ли стар он стал, то ли тот, кто перед ним, хорошо притворяется, но не припомит он таких кучерявых золотоволосых юнцов с голубыми глазами и россыпью веснушек на лице. — Кто ты? — Дух настороженно вглядывается в глаза — он лишь только смеется, а потом, ухмыляясь, вдруг прячет свой смешок в согнутый на колене локоток. — Я тот, кто в твою лодку хочет попроситься, — наконец отвечает он, протягивая длинный пальчик перед собой — светлячки садятся на него, и Юнги завороженно смотрит на поцелованного солнцем. В глазках незнакомца начинают вдруг сиять огоньки светлячков, отражаться огонь его одинокой лодочки: тот не торопит с ответом, почти забывается, начиная играться со светлячками; ветерок ласково гладит его кудрявые волосы, вдруг хватает его дыхание и осторожно переносит до Юнги — Дух чувсвует, как смех незнакомца аккуратной дрожью ложится на его почти прозрачную кожу: что-то знакомое. Что-то очень знакомое… — Светлячки… — задумывается парень, — это же предвестники Духа Солнца? — Духа Луны, — исправляет, — тебе известно, кто обычно садится в мою лодку? — Юнги спрашивает твердо, сдержанно, смахивая с себя приятную пыльцу его улыбки. — Мне многое известно, — парень поднимает подбородок, встречается с серыми глазами Духа Рек, улыбается теперь не губами — только тем, что внутри глаз, — иначе зачем же мне проситься? — Не думаю, что это хорошая идея, — Дух собирается опустить весла в воду — чувствует, что совсем скоро он понадобится в другом месте — нечего с незнакомцами сейчас беседы водить! — А кто сказал, что я преследую только хорошие идеи? — парень резко встает, прогоняя от себя светлячков — босой, он начинает шагать по самому краю косого помоста — дух Рек только сейчас замечает, что ноги его мокрые — ступни оставляют влажные следы на деревяном помосте, — я такой ветренный бываю! Поговаривают, Дух Ветра точно такой же, как я. Или я, как он! Кто тут что разберет? Ты ведь знаком с ним? — смеется. И что-то в этом смехе заставляет Юнги остановиться… вновь присмотреться к его лицу и вновь… ничего там не увидеть. Кто ж он такой и откуда взялся? — Духа Ветра никто уж давно не видел, — тихо шикает, — поди отсюда, парень. Недобрый час — духи из запретного города сейчас повсюду. Нехорошо, если попадёшься им сейчас. — Нынче ведь день летнего солнцестояния? — он поднимает голову наверх: там только звездочки сияют; не проходит мгновения, как над головой его начинают кружить светлячки, которые то тут, то там сыпят на него свой теплый ласковый свет, — я кое-что слышал о нем, — убирает руки за спину, — большой праздник Духов? — Кому праздник, — тихо шикает, начиная опускать весла в воду, — для меня лишь вдвое больше работы. — Отчего же сам Дух Рек занимается работой, которую должны выполнять его подмастерья? — ухмыляется, — где же твои подчиненные Духи? Дух вдруг хмурится: откуда ж он все знает? Чего ж ему хочется на самом деле? Кто ж он такой? — Может, я могу стать твоим помощником? — пожимает плечом. — Ты сюда пришел явно не для того, чтобы так просто меня отпустить? — Дух даже немного ухмыляется: надо же, а ведь он и забыл, что может так! …но ухмылка живет лишь одно мгновение, за которое даже ни одна даже самая быстрая световая вспышка не может проскочить мимо: Дух вспоминает про бугристые язвы на лице, про длинные шрамы, про пятна: не то, чтобы духам была важна внешность, но… некоторым Духам бывает очень обидно. Даже больно немного, что смертные кличут его уродом и слагают сказки-страшилки для детей. Так земной мир будет запомнит его в истории? Уродливым речным Духом, которого они должны обходить десятью дорогами? Ведь раньше все по-другому было… Раньше его называли красивейшим из Духов. Раньше о нем слагали песни. Изображали на холстах… Обычно с водяными лилиями в волосах. Как-то все очень… изменилось. — Ох, Юнги, — парень снова приближается к лодке, присаживаясь прямо напротив Духа, — мне жаль, — он не поясняет, но Дух вдруг понимает, о чем он, — если бы я только мог, я бы им всем…! — Да кто ты такой? — покачивает головой, придерживаясь рукой за помост — на самом его краю уж почти. — Доверься мне и посади в лодку — возможно, ты разочаруешься, но узнаешь, кто я, — незнакомец выдыхает, и речной Дух вдруг чувтвует его запах — странный он! И сочные персики, и зрелая пшеница, и соль океанов, и ветра, блуждающие в скалах: будто бы сразу отовсюду он, это парень! — либо уплывай сейчас же, — продолжает холодно, — и больше ты никогда меня не встретишь и так и не узнаешь, кто я. Может, так даже лучше будет? — смотрит перед собой, — только тебе и решать, Дух Рек. Говорят, в текущих водах ты ухватился за мудрость. Так ли это? Вот и поглядим. Уплыть и больше никогда его не встречать — то, что дух Рек предпочел бы сделать и сделал бы в любой другой раз. Он опускает весла в воду, собираясь начать грести — пусть незнакомец так и остается на берегу: ведь тот, кто обычно садится в его лодку… Ничего с ними хорошего не происходит. Юнги отводит взгляд от юноши, прикрывает глаза, но лодка застывает на месте — будто что-то держит ее. Возможно… Возможно, Дух Рек и удерживает ее. На руке его вдруг теплое прикосновение — но не чужая рука это. Светлячок. Он недолго чувствует его на руке, потому что он улетает почти сразу, но такое… такое происходит впервые — чтоб на него светлячок сел. — Садись, — быстро проговаривает дух Рек, глядя на юношу перед собой, — да побыстрее, — юноша на помосте медленно улыбается, выдыхая — как-будто даже облегченно, — что-то вот-вот произойдет… Незнакомец прыгает в лодку, но приземляется он в нее почти невесомо, неощутимо — волны не расходятся по глади, лодочка не начинает покачиваься, Юнги почти не ощущает его присутствия. Незнакомец садится напротив, широко улыбается, но молчит; речной дух почти что вьется в узелок: ну! Кто же он, кто же! Собирается он говорить или нет? Или закинуть в него крючок и начать вытягивать? — Что ж… — тихо замечает Юнги, — пора отправляться. — Тогда в путь! — парень выпрямляет спину, вглядывается в темную речную даль: самый темный час ночи укладывает на речку свои огромные черные лапы, свешивает на землю непроглядную плотную ткань — только звездочки сверху забывает прикрыть своими ладонями: те беззнаказанно светятся, подмигивают путникам, роняя в гладь медленной реки свои отражения, которые лекго зачерпнуть в ладони и выпить. Юнги начинает грести, смотит за плечо парня: за ним вереницей кружат светлячки — огоньки их отражаются в воде. Речной Дух вдруг улыбаеся: на глади воды сейчас много звездочек — и тех, что в небе, и тех, что кружатся вслед за юношей. Давненько он уже не обращал внимание на то, каким красивым может быть все вокруг. И юноша тоже красивый — так думает Дух: всякий, кто без шрамов, язв, ожогов, красив. Безымянный красавец сидит в окружении звезд — светлячки кружат у его головы, звезды легким шлейфом выкладываются в серебрянную вуаль позади. — Так почему тебя зовут рыбаком, а? — спрашивает он, но Юнги не успевает ответить: вдвоем они вдруг начинают слушать надрывной женский голос, который переходит в крик, а потом в неудержимое рыдание. Кричит кто-то еще — мужчина, кажется. Юнги ускоряется: — Вот поэтому, — объясняет, — потому что рыбачу. — Но не рыбу ведь ты ловишь? — смеется. — Не рыбу, — подтверждает. В нужном месте они оказываются почти сразу: на берегу собралось много людей — кто с фонярми стоит, кто с факелами; за спинами их виднеется деревня, жители которой вдруг в этот час оказалась на берегу реки: дело-то нехитрое, утопленники — не редкость. Так обычно и случается — целые деревни сбегаются посмотреть на тех, кто решил вдруг утопиться. Или утонул случайно — так даже горше. Дух Рек хочет что-то сказать, но прикусывает язык: да что ж он, объясняться ему должен? Ну не может он смотреть, как люди страдают и все тут! — Юнги, может, если посмотреть, то ты наконец-то увидишь кое-что, а? — незнакомец говорит тихо, голос его будто бы совсем-совсем иначе звучит; дух Рек оборачивается, вглядывается в утопшего парнишку… …Не то чтоб Духам требуется дышать, чтобы продолжить свое существование, но, кажется, воздуха начинает не хватать во всем мире — Юнги оказался самым обделенным — ни одной капельки воздуха не досталось, не вздохнуть! Он глядит на парня в руках безутешной матери: кучерявые золотые волосы, россыпь веснушек на лице!.. Быстро он переводит взгляд перед собой: Дух утопленника сидит напротив, неловко пожимая плечами; Юнги приоткрывает рот… остается целая секунда до тех пор, пока он не начинает понимать все. За целую секунду мелькает вся его громадная жизнь, которую он успел позабыть. Вот он сидит за веслами — вот он набрасывается на парня перед собой, валит его на днище лодки, удерживая плечи руками: главное, вовремя его поймать, схватить его, он же ведь неуловимее бабочки, он ведь легче воздуха, он ведь может опять исчезнуть! Прикосновения Духа Рек совсем скоро становятся не такими грубыми и твердыми — очень скоро они начинают нежно поглаживать плечи. Юнги и не замечает, что руки его трясутся. Парнишка под ним громко смеется — заглушает даже вой матери и отца, что оплакивают сына. Юнги всматривается в его лицо… …В лицо его самого прекрасного, в лицо его света, его воздуха… Волосы его темнеют, распрямляются, отрастают, голубизна глаз начинает тонуть в синюшных чернилах, веснушки каплями туши начинают стекать по его лицу. Таким он его запомнил, таким он его и забыл… Дух Рек трясется, притягиваясь ниже, хватая того за плечи, прижимая к себе: только бы он снова не исчез, только бы не растворился в руках, только бы это было правдой… — Это правда я, — шепчет он в плечо Юнги, обхватывая спину духа Рек, — это и правда я! — Не верю! — Юнги жмурит глаза, — не верю! Не верю! — Не веришь, что это я? — смеется. — Не верю, что они заставили меня забыть тебя, Хосок, — Юнги сглатывает, — мой дух Ветра… это ты. Это правда ты.

***

— Да кто вы такие, чтобы решать это?! — Хосока оттаскивают от Юнги, держат его за плечи: его богато расшитый халат обнажает плечо, и Дух Рек вырывается вперед, вытекает водой из рук стражи, защищая своего Хосока от взгляда Шонмина, стоящего на возвышении перед ними. В руках его свиток. В свитке их судьба, которую Верховные Духи избрали им. В судьбе их нет друг друга. — Такой союз разрушителен! — вещает Шонмин, поднимая подбородок. — Да кто вам сказал такое! — кусается дух Ветра, — вы просто придумали что-то себе там и поверили в это! В зале суда поднимается шум, споры; небесная стража начинает нервничать, хватается за свои копья, отрывает Хосока от Юнги, который держит того за пальцы — стража сильнее. Их разводят по разные стороны зала, но вот пальцы Юнги все ещё горят, все ещё не остыли от прикосновений к любимому… — Приговор не будет пересматриваться! — настаивает Шонмин, советник Востока, — в писаниях такой союз под запретом! — Протестую! — поднимается Дух Луны со скамьи слушающих, — признайтесь, Шонмин вы просто прикрываетесь писаниями! — поднимает он палец вверх, — вы боитесь той власти, что создает союз Ветра и Рек! Зал начинает галдеть, протестовать; Шонмин запинается, делает шаг назад: — Но… нет же! Нет! Ты, Сокджин, вообще не имеешь здесь голоса! — тычет он пальцем в Духа Луны, — Нет! — он всматривается в свиток, — Боги не могут поддержать такой союз! — Да откуда вам знать! — Хосок почти кричит, — откуда вам знать, что они не поддержат нас? Вы у них спрашивали?! Кто наделил вас властью решать наши судьбы? — Боги! — твердо отвечает. — Ложь! — Вранье! — Позор! Зал кричит. Юнги молчит. Он только на Хосока и смотрит — сквозь шум, сквозь рев мыслей в своей голове, сквозь злость духа Ветра, сквозь крики. Только на него и смотрит… на того, кто раньше бродил по свету ветром, а потом вдруг остался рядом с Юнги — и с тех пор ни разу не покинул его. Неужели их и правда разлучат?.. Неужели и правда… конец? — Так докажите, — Юнги говорит громко, но сдержано — голос его заставляет прочих умолкнуть; дух Рек делает шаг вперед, вырываясь из рук стражи, но его вновь хватают за одежду, — докажите, что боги против, — чуть склоняет голову, — тогда с вашим приговором никто не будет спорить. Ни я. Ни даже Хосок… — смотрит на него, слабо улыбается. Улыбка, как зашифрованный сигнал, как язык, на котором только они вдвоем и говорят. «Доверься мне, Хосок» «Хорошо» Хосок молчит, кивая духу Рек. — Вы вынесли нам приговор, — продолжает Дух, — вы хотите разлучить нас, но я верю, что у вас не получится. Я верю, что Боги на самом деле на нашей с Хосоком стороне. — Но как же… какие же доказательства вам нужны?! — Шонмин краснеет от злости, глаза его округляются. — Мы с Хосоком докажем вам, что мы все равно сильнее, чем ваши придуманные законы. Если вы так верите в них, вам не о чем переживать: Боги выберут вас. Вы ничего не потеряете. Но если Боги окажутся на нашей стороне… вы никогда больше не сможете припятствовать нам. Но ведь Боги и так на вашей стороне? Что вы теряете, если согласитесь на мои условия? Юнги знает, что завел Шонмина в тупик: если он отклонит его условия, то поставит под сомнение свою веру в Богов и принятый советом приговор. На небесах и так неспокойно в последнее время: не станет ли это дело толчком к перевороту? Собравшиеся Духи поддерживают их с Хосоком, но что будет, если Духов разгневать? — Вы хотите испытать веру Богов?! — Шонмин клюет на крючок с наживкой, — вы хотите испытать мою веру?! Вы оспариваете решение, благославленное ими! — он почти рычит, — так и быть! — взмахивает рукой, — если Боги выберут вашу сторону, так и быть, мы никогда не будем препятствовать этому! Но тому не бывать! Вы слышите?! Да превращусь я в жабу, если они дадут благословление вам! Нам доподлинно известно, что они поддерживают наше решение! — Но как мы это поймем? Как мы поймём решение Богов? — небесный летописец Чимин с пером за ушком встает со скамьи слушающих, — какие знаки от Богов нам стоит ждать? — Если они одобряют наш союз… — холодно говорит Юнги, опуская голову, чтобы избежать взгляда Хосока, — то мы найдем друг друга, несмотя на приговор. — Что?! — Хосок порывается вперед, но стража тащит его обратно, заковывает руки, выставляет копья перед грудью. — То есть вы все же хотите, чтобы приговор привели в исполниние?! — летописец выхватывает перо из-за уха и начинает быстро что-то записывать на пергаменте, — то есть вы согласны на ссылку духа Ветра в человеческие тела, а сами… сами вы согласны на Забвение?! Но ведь это может растянуться на долгие годы! Мы можем веками ждать благословления Богов! — Вы правы! — советник шикает, — так мы можем прождать вечность! Если но истечению десятой человеческой жизни Дух Ветра и Дух Рек не найдут друг друга, то тогда уж никогда не найдутся! — вскипает пуще прежнего, — и такова будет воля Богов! И будут они правы! — Ах! — летописец ликует, — Дух Рек, вы и правда согласны на годы одиночества посреди рек и озёр?! И без памяти о нем! — Чимин обводит зал взглядом, — с ума сойти! Это же величайшее пари Небес! Боги против небесных чиновников! Любовь против законов! И вы согласны на это? — Да, — отвечает дух Рек, — если Боги на нашей стороне, это не продлится долго. Когда мы вдвоем вернемся, все изменится, — смотрит на Хосока, — если Боги на нашей стороне… ты меня обязательно найдешь, Хосок. Ты мне веришь? — Верю, — улыбается дух Ветра. Он знает, что обязательно найдет: если потребуется, проживет сотни человеческих жизней, но найдет скитающегося в одиночестве духа Рек. Ему не нужно думать о «если» — пусть окажется, что Боги и не на их стороне вовсе: ему не нужны Боги, чтобы найти Юнги — ему достаточно своего сердца, которое красной нитью связано с сердцем духа Рек. В последний раз они целуются взглядами. Потом — темнота.

***

Сверчки стрекочут в траве, пока листва над ними сонно перешёптывается; где-то слышно кваканье жабы. Хосок проводит рукой по изъеденному язвами лицу, любуется им, снова притягивается к губам: Юнги почти дрожит, когда снова чувствует на своем лице Хосоковы пальцы, когда чувствует его губы, когда просто… просто чувствует его тепло. Он дрожит просто потому что он наконец-то дома. Дом ведь не здание совсем, не постройка. Дом — это любое место, когда он с Хосоком. Хосок оставляет на чужих губах свой сладкий след: времени прошло много, но вкус губ Юнги не забыть; бывали человеческие жизни, когда дух Рек снился ему во снах — просыпался он всегда со странным чувством, что у него что-то отняли. Бывали жизни, когда дух Рек проходил мимо него: оба даже не замечали этого. Белое обнаженное тело духа Рек лежит теперь перед ним под раскинувшейся плачущей ивой; над головами их, где-то в листве, кружат светлячки; дух Ветра улыбается, притягивая Юнги к себе, укладывая голову ему на плечо. Юнги проводит рукой по голой спине духа Ветра, прижимается: пусть он никогда не улетит от него, пусть он будет рядом, пусть он не раствоится… — У меня странное чувство, что я должен так много всего тебе сказать и рассказать! Так много! — Хосок улыбается, чуть привставая, — а сказать-то вроде и нечего. Ничего такого не происходило без тебя! Будто только вчера и расстались! — Ничего такого за десять человеческих жизней? — удивляется. — Не переживай, я никогда даже до сорока не доживал! — смеется, — всегда знал, что нужно дальше продолжать, не задерживаться в этих дурацких телах!.. Всегда знал, что ты где-то… так невыносимо рядом, но совершенно далеко! Знаешь!.. — Хосок… — успокаивает, посмеиваясь, — у нас еще будет время. Расскажешь мне все, — целует плечо, — каждую свою жизнь, — опускает поцелуй в шею, — каждую-каждую… и, конечно, я ожидаю твоих слов, как несчастны были твои жизни без меня, — смеется, шутя. — Я это уже и сейчас могу рассказать, — проводит носиком по лбу Духа, — а ты… Юнги, а как же… Забвение? Просыпаться в темноту, засыпать во мрак. Это как без сердца жить и существовать без воспоминаний, в которых ты был счастлив, в которых ты в приницпе жил. Юнги этого не говорит — только льнет губами к губам, переплетает их пальцы: все иначе теперь будет. Он знает. Знает, что теперь все наконец-то будет хорошо. Хосок задерживается у губ, чувствуя на своем теле прикосновения, но вовсе не пальцев; открывает глаза, глядит наверх: сверху на них, прямо с дерева, вдруг начинают сыпаться лепестки… …Это водные лилии. — Юнги, — улыбаясь, облизывая губу, дух Ветра проводит пальцами по щечке духа Рек, — это ты, а? — Нет? — смотрит на падающие на них лепестки белых лилий, — ты? — Нет, — смотрит перед собой, ловит взгляд серых глазок на гладком, изящном лице, которое обрамляют темные волосы, в которых вдруг появляются бутоны цветов. Хосок проводит по ним, потом по волосам, задерживает руку на голове духа. Улыбается. — Боги все же на нашей стороне, — не говорит — шепчет. — Я был уверен в этом, потому что знал, что Боги всегда будут на стороне тех, кто… — застывает, выдыхая: даже спустя столько лет сложно это говорить… Хосок заканчивает за него: — Боги всегда будут на стороне тех, кто любит.